Алхимик

(Рукопись публикуется с согласия автора, который пожелал остаться неизвестным. При подготовке к печати текст претерпел незначительные изменения, связанные по большей части с тем, что читательская аудитория нашего издательства включает в том числе подростков и детей младшего школьного возраста, и мы не хотели шокировать их подробными описаниями сцен насилия и прочих непристойностей. Орфография, пунктуация и стиль автора по возможности сохранены. Редакторы и издатели оставляют за собой право сомневаться в правдивости изложенных ниже событий, хотя сам автор уверяет их в обратном). Он вошел в деревню под вечер со стороны старого давно заброшенного и наполовину заросшего бурьяном тракта. Солнце уже готовилось закатиться за линию горизонта, размытую частыми в это время года дождями, плавающую, будто нить в бабушкиной прялке. Я возвращалась с коровами домой, проведя весь день на солнце и ветру, предвкушая кружку горячего молока и хрустящую корку свежего бабушкиного хлеба – для меня она всегда пекла только ржаной, белый у нас водился редко, да и то когда на летний постой приезжали Перковы и привозили в достатке пшеничной муки всем страждущим. Тогда они казались нам богами, сошедшими с небес. Впрочем, и во все остальное время тоже. Я шлепала босиком по свежей влажной траве, скинув тряпичные тапочки – тоже подарок Перковых, а точнее Дениса, который вот уже второе лето краснел и бледнел при виде меня, переминаясь с ноги на ногу и не смея выдавить из себя ничего стоящего. Закат заполнил убегавший в глушь тракт бледно-розовой дымкой кисельного тумана, и я увидела его, лишь когда он вынырнул из этой пелены – всего в нескольких шагах от меня. Тракт этот никуда не вел. По крайней мере, на моей памяти им никто никогда не пользовался. Возможно, бабушка и застала времена, когда по нему ездили обозы, но с тех пор народ протоптал другую – более короткую – дорогу, по которой куда быстрее и безопаснее можно было выбраться на трассу. Трассу, ведущую к миру, считавшему себя цивилизованным. Правда, и по этой дороге пешком прошагаешь никак не меньше суток. На лошади втрое быстрее, конечно, но не во всех дворах имелась эта лошадь. Да не всем и требовалась та наша трасса. Я вот за свои 18 лет жизни видела ее всего однажды – когда стадо отбилось от дежурного пастуха и разбрелось по окрестностям. Собирали их тогда всей деревней, вот и довелось поскакать тогда на лошади да на трассу посмотреть. Гладкую, ровную, пышущую жаром, но такую же пустынную, как и заброшенный тракт. Бабушка говорит, по ней почти никто не ездит. Можно два дня простоять и не встретить ни одного автомобиля. Вот разве что Перковы решат выбраться в город. Но они всегда у нас считались чужаками. Несмотря на то, что регулярно проводят здесь летние месяцы вот уже на протяжении десяти лет. Вынырнувшая из тумана фигура напугала меня, но вместо того, чтобы истошно завопить, как, наверное, поступила бы любая другая, я лишь замерла на месте, чувствуя, как противный холодок расползается по коже, забираясь под воротник и подол. Он шел против солнца, а потому лица его я разглядеть в ту встречу так и не смогла, да и, кроме того, его силуэт скрывал длинный темный плащ с накинутым объемным капюшоном. Вероятно, именно поэтому в первые секунды я приняла его за призрака и ощутила, как от ужаса во рту испаряются остатки влаги, а на лбу – наоборот – выступает проклятая испарина. Я попыталась дернуться, прячась за одну из коров, но фигура в плаще даже не пыталась проявить агрессию, а из-под капюшона раздался вдруг хриплый, низковатый и очень тихий голос: - Где я могу найти дом 22? Я продолжала глупо хлопать глазами, не разобрав ни слова из его короткой фразы, и ему пришлось повторить свой вопрос еще минимум дважды, прежде чем до меня, наконец, дошло, что на меня никто не нападает. Что у меня просто спросили дорогу. - 22? – переспросила я, продолжая бездумно пялиться ему за спину в панической попытке понять, откуда же он мог прийти по этому тракту. – У нас нет номеров. - Ну как же. По документам мне продали дом номер 22 в деревне Агатовка. Я же не ошибся населенным пунктом? Мне пришлось напрячь память, чтобы вспомнить, как для внешнего мира назывались наши Упирвичи. Кажется, как-то так. Кажется, он все-таки не ошибся, и я поспешно помотала головой – отчасти чтобы не расстраивать таинственного незнакомца. - Может, бабушка знает? А как звали старого хозяина? Ну, который… - тут я запнулась. - Продавца? – переспросил плащ. – Иртуганов Сергей. Он вам знаком? На секунду что-то вспыхнуло в памяти – высокий, красивый, звонкий, шумный, веселый… мечтавший дать Упирвичам жизнь и так скоро с разочарованием нас покинувший… Не каждый способен задержаться и укорениться в нашей глуши. Я кивнула, в тот момент я уже поняла, о каком доме, вероятно, шла речь. - Я провожу, - пробормотала я. – Вот только скотину домой загоню. - Вам помочь? – участливо поинтересовался незнакомец и как-то неожиданно скинул с лица капюшон. Черт его по-прежнему было не разглядеть, но в полумраке сверкнули загадочным блеском зрачки. Говорил он по-городскому, но странный этот плащ, а еще более – его приход по тракту внушали мне непонятные опасения, и про скот я брякнула больше для того, чтобы иметь возможность показаться бабушке – все равно стадо придется гнать мимо поворота к тому самому пресловутому дому без номера, но по документам числившемуся как 22-й. В это время все уже обычно сидели по домам, у нас в Упирвичах как-то не прижился обычай выходить по вечерам с разговорами, кострами и песнями. Все существовали обособленно, словно просто по привычке сведенные на одном пятачке земли странной волей мироздания. Кто-то, родившись прямо здесь, не решился выехать в большой мир. И я входила в их число. Я знала, что где-то далеко течет совсем иная жизнь – шумная, красивая и яркая, да и Перковы посмеивались, будто мы здесь скатились к форменному Средневековью. Да только эти самые Перковы из года в год приезжали к нам в мае и уезжали в сентябре. В деревне поговаривали, что они планируют перебраться сюда насовсем. Вот вам и Средневековье… Незнакомец шагал позади меня и молчал. Я надеялась, что он начнет задавать вопросы про нашу жизнь, и постепенно хоть немного расскажет о себе, но он тихо шел, отстраненно смотря себе под ноги, и тяжелый рюкзак ритмично ударял ему в спину: там явно было что-то тяжелое и угловатое, не одна только одежда. У калитки нашего с бабушкой дома я остановилась, попросила его подождать и юркнула в дом. Бабушка уже доставала из печи ужин, и я, слегка запыхаясь, затараторила: - Бабуля, к нам новенький приехал! В доме Иртугановых поселится! Бабушка на мгновение замерла, сжимая через полотенце раскаленный чугунок, затем, вероятно, обжегшись, поставила его на деревяшку на столе и подула на мозолистые ладони. - Давненько к нам никто свеженький не заезжал. Кто таков? - Не знаю, - пожала я плечами. – В темноте лица не рассмотреть. Но он в плаще и говорит по-городскому. - Ясное дело. Сюда только от города и бежать. Я сама когда-то сделала именно так, - тяжело вздохнула бабушка и принялась извлекать из чугунка ароматную румяную картошку. - Но это ладно, - махнула я рукой, готовясь огласить главную новость. – Он ведь пришел по тракту! Дорога же совсем с другой стороны! На чем он добрался? Да и тракт ведет в чащобу! Бабушка нахмурилась, почесала лоб, покачала головой. - Бесовщина какая-то. Надо с ним аккуратнее. Бог ведает, кто это вообще такой. Ну, садись ужинать. - Не могу, - едва не расплакалась со страху я, - я обещала проводить его к дому Иртугановых. Сам он не найдет. Бабушка не размышляла ни секунды, поднялась из-за стола, вытирая пальцы о передник, направилась в сени. - Я его доведу, а ты ешь. Проголодалась поди весь день пастухом-то. - Я с тобой, - тут же откликнулась я, вздыхая с облегчением – примерно на это я и рассчитывала, когда говорила незнакомцу, что сперва мне нужно загнать скотину. За время моего отсутствия коровы разбрелись по двору. Бабушка цыкнула на них, но время на загон пока тратить не стала. Незнакомец мялся возле калитки, вновь накинув на лицо капюшон. - Откуда в наши края? – без предисловий и довольно резко спросила бабушка, окидывая бесформенную темную фигуру изучающим взглядом. - Из столицы, - не стал отпираться незнакомец. - А звать вас как? - От имени, данного мне при рождении, я отрекся, а нового себе так и не придумал. Так что, зовите как вам будет угодно. - Хорошо, незнакомец, - неожиданно быстро согласилась бабушка. – Пойдем мы отведем тебя к дому. И мы побрели к повороту, мимо которого благополучно прошагали всего около получаса назад. Незнакомец ничем не выказал своего удивления моему странному поведению. Он вообще словно бы не замечал окружающего мира, а полностью был погружен в себя и свои мысли. Он сказал, что отрекся от имени. Выходит, и от прошлого своего тоже отрекся. Выходит, просто сбежал из большого мира, решив начать новую жизнь. Такие к нам тоже приезжали. Вот, например, тот же Иртуганов. Правда, по прошествии полугода выяснилось, что не такая уж и плохая жизнь в большом мире, а деревенская романтика теряет свою прелесть для городского жителя уже в первые же сутки… Он все жаловался на невозможность соблюдать гигиену, на отсутствие развлечений. Но и он продержался довольно долго. Бывали и такие, что сбегали уже через неделю. Интересно, сколько продержится этот силуэт в плаще? Дом Иртуганова на самом деле принадлежал этому самому Иртуганову всего те пресловутые шесть месяцев, что он сумел у нас продержаться. Сергей выкупил его у побочной дальней родни давно умершего старика, построившего ту хибару – а никак иначе дом тот назвать было нельзя – собственными руками. Даже в нашей крошечной деревне, оторванной от остального мира, ему отчего-то не хватало уединения, и до дома его приходилось шагать еще метров пятьсот, прежде чем из бурьяна выскакивали острые колья забора, а за ними и зловещие окна самой лачуги. Внутри я была всего однажды – когда того старика хоронили. Никто не помнил его настоящего имени, да и поговаривали, что он был самым старшим из ныне живущих жителем Упирвичей, единственным, заставшим еще прежний вид деревни. Но все мы звали его заморским манером – Кристин. Отчего и почему – я не знаю. Бабушке думалось, будто он и вправду прибыл когда-то сюда из Европы, оттого и имя носил такое странное. Другие объясняли все проще – дескать, жену его усопшую Кристиной звали. Третьи думали, что это просто его фамилия. Сам дед все эти версии не комментировал, но на кличку отзывался, поэтому со временем всем нам надоело мучиться бесполезными вопросами, и мы приняли все как есть – одинокий Кристин, живший на отшибе глухой деревни в лачуге, построенной им же самим, ни с кем почти не общавшийся да так и померший в полном одиночестве. Тело его нашли, когда оно уже порядком смердело. Причины смерти так никто и не узнал - настоящих врачей в нашей глуши отродясь не водилось, а единственная на тот момент знахарка-травница лишь руками развела: видимо, жена-покойница призвала к себе супруга. На том все и успокоились. Тихо-мирно похоронили Кристина, заколотили в доме двери и окна… А через пять лет на большой красивой машине в наш тихий мир въехал Сергей Иртуганов. Заявил, что дом был выставлен на продажу побочной родней умершего деда. Что немало нас поразило: на похоронах никто чужой не присутствовал, вот разве что Перковы унесли в большой мир новости о смерти деда… Как бы там ни было, Иртуганов резво принялся приводить дом в порядок: покрасил его в веселенький голубой цвет, починил крышу и дверь, внутри сделал кое-какой небольшой ремонт… А вслед за тем собрал вещи и в одночасье сорвался с места без всяких объяснений. - А вам Иртуганов не рассказал, почему он сам отсюда уехал? – решила я прервать молчание. - Говорит, слишком мрачно, уединенно, далеко от цивилизации. Люди…кхм… чудные, - и незнакомец усмехнулся. – А мне, кажется, именно этого сегодня так и не хватает, - добавил он едва слышно и почти себе под нос. С момента отъезда Иртуганова прошло несколько месяцев, но дом не успел обветшать и встретил своего нового хозяина при полном параде. Вот только бурьяном тут все основательно заросло, да в сарае должна быть коса, разберется. Завидев свое новое жилище, незнакомец тут же развернулся к нам: - Спасибо. Дальше я сам, - и, даже не прощаясь, медленно побрел к дому. Бабушка тут же развернулась и махнула мне рукой. Пойдем, дескать, загонять скотину. Я кивнула, а сама не сдвинулась с места, провожая взглядом исчезавшую среди бурьяна фигуру. Когда бабушка скрылась из глаз, я сорвалась с места и побежала вслед за незнакомцем. - Там фонарь на крыльце! – запыхаясь, крикнула я, увидев его, копошившегося у ступенек – фонарь он с собой явно не прихватил. – Масляный, - зачем-то уточнила я, хотя он и сам должен был знать, что электричество в нашу глушь даже советская власть проводить не стала. Он снова скинул капюшон – на этот раз только для собственного удобства – и нагнулся в поисках фонаря. Тогда я юркнула в калитку и поспешила ему на помощь: балагур Иртуганов не раз собирал у себя любопытствующих, и я хорошо запомнила, где хранятся важные в хозяйстве вещи. Фонарь висел справа на стене и слегка поблескивал стеклами в лучах заходившего солнца. Вероятно, незнакомец и сам нашел бы его, если бы потратил на поиски чуть больше времени, но мне отчего-то не терпелось выказать странное упирвичское гостеприимство, и я сдернула фонарь с гвоздя и протянула его новому хозяину дома. Тот благодарно кивнул, порылся в карманах в поисках спичек, и через несколько секунд фитиль радостно затрещал и вспыхнул уютным огоньком, осветившим, наконец, лицо незнакомца. И я тут же поймала себя на мысли, а не для этого ли я бежала за ним, явно грозясь нарваться на скандал от бабушки. В первые секунды меня постигло разочарование. Хоть его хрипловатый и низковатый голос выдавал в нем уже довольно зрелого мужчину, я все же ожидала, что он окажется чуть моложе и привлекательнее. А передо мной стоял человек, стремительно приближавшийся к пенсионному возрасту – как выражаются Перковы, ну или попросту стареющий. Мне в мои 18 он показался откровенно старым, а в глазах его мутным илом осела тупая безэмоциональная тоска и усталость, которую способно породить любое телодвижение. Казалось, ему приходилось тратить чудовищное количество энергии, чтобы просто поддерживать функции собственного организма, чтобы существовать. И былой интерес сменился во мне странной девичьей жалостью к смертельно уставшему человеку, жаждавшему, вероятно, обрести в наших трущобах столь желанный покой. У него была странная прическа, таких мне еще видеть не доводилось. Поначалу в полумраке мне показалось, будто он выбрит налысо, но он вдруг протянул руку, провел сзади по волосам, и редкие темные пряди тут же заскользили к оголенным вискам. Он попытался зачесать их пальцами назад, но непослушные пряди снова закрыли от меня его лицо. И только пронзительные карие глаза смотрели на меня – нет, не оценивающе – скорее раздраженно. Как на досадную помеху его одиночеству. В большом мире незнакомец этот явно неплохо питался – я отметила заметно выдающийся живот. Людей таких габаритов мне еще видеть не доводилось. В Упирвичах мы обеспечиваем себя всем необходимым, но, по словам Дениса, питаемся все же куда как плохо по сравнению с городскими жителями. Зато мы быстро и бесшумно двигаемся, у нас достает сил и желания жить. А этот вон уже запыхался от ходьбы, да и никакие городские сласти не сделали его ни на волосок счастливее. То-то он пришел искать это счастье в наши полуголодные и дикие края. И все же он был красив – какой-то странной красотой, определения которой я дать не могу. Я прочла немало книг, подсунутых мне жаждавшим просветить меня Денисом, но все равно на ум не приходит ничего по-настоящему замечательного. Несмотря на свои годы, на седину, на странную прическу и полный тупой неизбывной боли взгляд, несмотря на грузность и неповоротливость, красота эта просачивалась из каждой клетки его естества, словно дождевая вода сквозь ветхую крышу. Красота клоуна, смывшего грим и под ним оказавшегося простым печальным человеком с потухшими глазами. Красота страдающего неудачника, осознавшего свою ничтожность и никчемность. Красота простого человека, понявшего, наконец, что он – простой человек, а никакая не выдающаяся личность. Красота демона, желающего спилить себе рога и спрятать копыта в сапогах, но хвост которого неизменно торчит из неспособных скрыть его штанов. Красота грешника, в запое мечтающего стать праведником. Красота праведника, ныряющего с головой в бездны разврата. Красота, от которой меня спустя пару минут бездумного сверления его взглядом просто повело в сторону. Я едва успела ухватиться за перила, чтобы не рухнуть прямо ему под ноги. - Спасибо за фонарь, - улыбнулся он, и этой короткой сухой репликой он сказал гораздо больше, чем если бы просто отправил меня домой. Я все поняла по его интонации, по потухшему взору, нервно кивнула и метнулась с крыльца к калитке. Но у нее остановилась, обернулась и зачем-то крикнула распахнувшему дверь в дом незнакомцу: - Заходите к нам с бабушкой! Свежим молоком вас угостим. Он только дернул плечом, но не издал ни звука и тут же скрылся в доме.