Алхимик

Рев все нарастал, и в нем мне чудилась непомерная боль, неохватная ярость, растоптанная вера, посрамленная надежда и униженная любовь. Я зажала уши, скользнула в избу и вскочила на полати, чтобы накрыться там одеялом с головой и замереть на несколько долгих минут, ожидая окончания рева. Ногти мои впивались в ладони, вызывая странно острую боль, но я не сразу осознала ее характер. Лишь ощутив, как что-то густое и влажное скользит вниз к запястью, я разжала кулаки. И в этот момент из правой ладони на постель упало что-то металлическое с острыми краями. Несколько секунд я недоуменно рассматривала пентаграмму, затем схватила ее и прижала к груди. Чужак там совсем один, без оберега. Что бы он там не вещал о послушании голема своему хозяину, знать этого наверняка он уж точно не мог. Да и зачем бы в «Ключе» тогда писали об оберегах, если все големы были столь безропотны? Да этот кусок глины в клочки его разорвет еще прежде, чем тот успеет объясниться. Одним прыжком я соскочила вниз и выбежала из дома, молясь, чтобы только успеть. По дороге я не слышала ни рева, ни других посторонних звуков. Нелюбопытные соседи уже разбрелись по своим мещанским делам. Да и откуда им было понять, что на самом деле творилось сейчас в доме Иртуганова. Кем в действительности был этот пресловутый брат. Я не помню, как миновала бурьян и подбежала к ограде. От непривычного бега я дышала так часто и громко, что поначалу не смогла ничего расслышать и подумала было, что самое страшное уже произошло, и теперь наступит моя очередь, если я не рвану подальше отсюда. Но как только дыхание мое немного выровнялось, и воздух стал проникать в грудь без боли, я услышала крики и ругань, доносившиеся из окна горницы. Я порывисто перекрестилась, зачем-то поцеловала пентаграмму, вновь прижала ее к груди и подкралась к дому. Уходить я не собиралась – то, что младший не уничтожил старшего в первую же минуту их ссоры, отнюдь не означало, что не сделает этого в любую другую минуту. Я должна быть начеку. Но и появляться на пороге дома с пентаграммой в руках мне тоже было боязно: кто знает, как отреагирует голем на это появление и не пришибет ли меня тут же из ревности или страха, что я разглашу всем его тайну. Бежать за помощью показалось мне неправильным – пока добежишь, пока все объяснишь, вернуться уже можно к теплому трупу. А потому, не зная, как именно поступить, я просто замерла у уже знакомого мне окна, в котором когда-то и разглядела процесс создания голема, и постаралась не высовываться. Чем я могла помочь чужаку в этой ситуации, я понятия не имела, но твердо знала, что должна остаться там, хотя бы в качестве невидимой моральной поддержки. - Почему?! – вопил младший, явно повторяя этот вопрос в сотый уже, наверное, раз. – Почему ты это сделал со мной? - Малыш, - даже на таком расстоянии с отвратительным обзором я чувствовала, слышала, как дрожали губы чужака. – Малыш… - Какой я тебе малыш! Я кусок глины, замешанной на чужой крови! Как думаешь, каково мне ощущать себя внутри собственного кошмара? Каково знать, что все это мне не снилось? Что я в реальности сожрал внутренности той несчастной коровы и высосал мозг ни в чем неповинного парня, друга этой твоей Лизы! - Это был тогда еще не ты… - с дрожью и явным испугом в голосе лепетал старший. – Волосы тебе в глотку я поместил уже после всего этого… - Ах волосы в глотку! Что же это за волосы-то были такие, а? Их обладатель вообще в курсе того, что творится в этой чертовой таежной деревушке? Он жив вообще, а? И не ему ли уже исполнилось 50, в то время, как мне вечно будет двадцать?! - Пожалуйста, малыш… ну да, я срезал эту прядь у тебя, когда ты был еще совсем юным… - Я?! - Ну хорошо, не ты, он! Ему было всего 16, я уезжал после очередных каникул назад в город в университет, а он поленился проводить меня, так мило и невинно сопел в своей кровати. Я знал, что буду сходить с ума без него эти очередные несколько месяцев, и хотел заполучить хоть что-нибудь, какую-нибудь малость, которая позволила бы мне быть чуточку ближе к нему… И я срезал немного волос с его затылка – у него тогда были очень густые непослушные кудри. Думаю, он даже не заметил того крошечного локона, на который поредела его шевелюра. Я спрятал волосы в конверт и увез с собой. Всю дорогу в автобусе я прижимал тот конверт к сердцу и целовал казавшуюся мне теплой и еще пахнувшей им спящим прядь… С тех пор прошло очень много лет. Мы с ним проводили почти все время вместе, у меня не было возможности соскучиться, он всегда был рядом. Рядом, но не со мной… - Ах, вот в чем дело! – перебил его утробным ревом голем. – Он не позволял тебе трахать себя! А тебе так хотелось, правда ведь? Пока он был мелкий, ты и не задумывался об этом, и не рассматривал мальца в таком качестве. А как 16 ему исполнилось, так все внутри тебя задрожало и перевернулось, да? Эти спутанные кудри, этот осоловелый взгляд не от мира сего, эти стихи… я ведь его стихи всё сочинял здесь, верно? Видимо, чужак обреченно кивнул, и голем продолжил обвинения с новой силой. - Какие-то обрывки сохранились и у меня в памяти. Разрозненные, никак не связанные между собой. Но теперь я и их могу проанализировать. Помню твой затуманенный взгляд, правда, год не назову, все смешалось, спуталось в проклятой глиняной башке! Помню, как орали друг на друга, и ты заявил, что не желаешь больше видеть меня. Помню, как начал спиваться после этих слов. Помню какие-то суды… - голос голема звучал все тише, все неувереннее. – Суды? Вы с ним судились? Родные братья докатились даже и до такого?! - Не твое дело, - оборвал его чужак. Это касается только нас с ним. - А то, что творилось вон на той кровати, чье дело? И кого это касается? Вас с ним или нас с тобой? Я что, стал для тебя чем-то вроде ожившей резиновой женщины с лицом твоего брата? Только ты почему-то не учел, запихивая в меня его волосы, что и память его мне тоже передастся! А не только милые кудряшки и голубые глаза. Что я тоже ощущать что-то начну. И это будет пожирать меня изнутри! - Прости, - выдавил чужак. – Я не планировал, что ты обо всем узнаешь. Я хотел жить с тобой здесь много лет, пока не умру. Я не собирался возвращаться в большой мир. - А он жив вообще, этот брат твой? Жив, говоришь? И ты собирался бросить его там одного и развлекаться тут с юным големом, стращая жителей Агатовки? Это так ты решал проблемы ваших с ним взаимоотношений? Побегом? - Ему никакие отношения не нужны, - с горечью в голосе бросил чужак. – Он отрекся от меня. Сказал, что я ему не брат, что видеть и слышать он меня больше не желает. Ну и что мне оставалось делать? Я не мог без него… - И поэтому ты сделал голема в надежде, что вот уж он окажется другим? Вот уж он, сохранив в себе только память совсем юного брата, будет робок и послушен? Что у вас никогда не возникнет поводов для ссор? На это ты рассчитывал, так ведь? - Поначалу так ведь оно и было, разве нет? Разве мы плохо жили, пока не вмешалась книга эта дурацкая? - Да книга тут вообще причем?! Я же черти чем себя ощущаю, братик! Днем – мумией высохшей, ночью – диким ненасытным зверем. Я поверил в твои байки про ЧМТ и все грешил на заклинание. Все боялся, будто ко мне в тело демона подселили, и это он безобразничает. Знаешь, лучше бы это оказалось правдой. Лучше бы я был одержим, - и мне показалось, я слышу сдавленные рыдания. - Ну же, мальчик мой… давай попробуем забыть все и жить как раньше? Теперь, когда ты в курсе всего, кошмары больше не будут тебя беспокоить. - Лиза все знает, - буркнул младший. - Она не станет болтать. А если и станет, кто ей поверит? Черную библию я уже сжег, «Ключ Соломона» мы сейчас тоже уничтожим. И все, никаких следов, никаких доказательств… - И можно продолжать безнаказанно трахать своего младшего брата, так ведь, товарищ алхимик? У тебя там ничего внутри не екает от мыслей о том, что ты имеешь говорящий кусок глины? Что твой настоящий пожилой уже брат живет где-то там и не думает о тебе, а здесь ты варишься в какой-то выдуманной кунсткамере, заставляя самого себя верить в страшные сказки? Как ты можешь целовать эти губы? Тебе не противно? - Ты – это он, часть его, так было написано в библии. Перевернутый крест – тоже крест. Ты обрел человеческую плоть, испробовав ее на вкус, а, вложив тебе в уста его волосы, я сделал точную копию его… - Вот именно! Точную копию! Думаешь, твой юный братец как-то принципиально отличался от его нынешней версии? Ау! Это тот же самый человек! Ровным счетом ничего бы не изменилось, сунь ты мне в глотку седую прядь нынешнего брата! Он всегда был таким, каким ты знаешь его сейчас. Я всегда был таким! Ты хотел восстановить меня таким, каким я был до ссор и судов? Но тогда тоже был я! Я всегда был я и никогда не переставал быть собой! Это только в твоем воспаленном воображении рисовались картинки какого-то совсем иного братика, которого стоит только вернуть к жизни, как все сразу наладится. А я это я, слышишь?! - И на той самой кровати был ты? – в голосе чужака послышалась насмешка. – Думаешь, и нынешний 50-летний ты пошел бы на это? - Я-то, может быть, и пошел бы. Да только ты сам не решился бы на это, мерзкий трус! Смелости изучить алхимию и состряпать монстра голема у тебя хватило! А вот взять настоящего брата за руку, прижать его к себе и поцеловать ты боялся. Смелый и гордый алхимик! Видела бы тебя сейчас Лиза… Ты же жалок и противен даже сам себе… В этот самый момент послышался вдруг глухой удар, я вздрогнула и осторожно приподнялась на цыпочки, вглядываясь в полумрак горницы. Младший лежал корпусом на столе, на губах его играла ехидная ухмылка, а сзади ладонью в спину его давил разъяренный чужак, прижимаясь к нему пахом. - Давай, - подначивал его голем. – Я же всего лишь послушное чучело и не могу тебе противостоять. Но настоящий он не подпустил бы тебя к себе и на десять метров. Давай, братик, сделай это! Хоть что-то ты умеешь делать по-настоящему классно. Не песни писать, так хоть трахаться. Давай же! И тут копошившийся уже было в районе ширинки чужак замер на мгновение, схватил голема за волосы, приподнял, разворачивая лицом к себе, отчаянно впился губами в его губы. Все черты его были пронизаны страданием, и я не смела пошевелиться в страхе прервать это мгновение. Но спустя несколько страстных секунд, наполненных страданием старшего и язвительностью младшего, чужак вдруг слегка оттолкнул брата от себя и, по-прежнему, вцепившись пальцами в его густые кудри, прорычал вдруг: - Отправляйся туда, откуда пришел! – и изо всех сил ударил голема головой об угол стола. На мгновение мне почудился треск расколовшегося черепа и темные струйки крови залившее юное и прекрасное лицо. Но уже в следующий же момент я увидела, как тело младшего резко обмякло, осело в руках чужака и словно бы пошло трещинами. Из разломов этих посыпалась темная земля, которую я, вероятно, и приняла поначалу за кровь. Считанные секунды – и весь он обернулся горкой земли у ног с ужасом наблюдавшего за всем этим чужака. Лицо его перекосило, он вцепился себе в волосы и с диким воплем рухнул на колени рядом с землей, которая вдруг показалась мне навозной кучей, в которой, как я теперь заметила, копошились черви, вонь от которой ощущала сквозь раскрытую форточку даже я. Он упал лицом прямо в эту отвратительную грязь, запустил в нее руки по локоть, продолжая выть и стенать, а я с ужасом отпрянула от окна и поспешила подальше от этого адова места. Вид этих червей преследовал меня теперь повсюду. Стоило мне закрыть глаза, как тут же перед ними появлялись жирные опарыши, копошившиеся в горе дерьма, разодранных кишок, засохшей крови и искромсанных мозгов. А рядом со всей этой мерзостью елозил на коленях чужак в своем давешнем черном плаще, лизал это тошнотворное месиво, целовал его, шептал ему какие-то нежности, прося вернуться и снова стать его любимым младшим братом. Ведь других прядей волос у него в запасе больше не осталось… Всю ночь я промучилась кошмарами и раз пять просыпалась в холодном поту. Мне все чудилось, как черви эти ползут прямо ко мне, пытаются присосаться, я отдираю их, зову на помощь, а рядом стоит и хохочет чужак, накинув на лицо капюшон. Когда на небе забрезжила, наконец, заря, я слезла с печки и поползла разогревать воду. Как бы то ни было, жизнь в деревне теперь должна будет наладиться, и чужак, если и не покинет нас насовсем, то, по крайней мере, попритихнет без своего чудовища. Я умылась, выпила зверобоя и отправилась доить скотину. Хоть руки мои и тряслись, и, стоило хоть на мгновение прикрыть глаза, как я тут же снова видела уродливых навозных червей, в целом, мне все же немного полегчало. В сердце даже вернулась дурацкая надежда вернуть расположение незнакомца – я ведь была единственной, кто знал его тайну. Мы просто не могли не сблизиться на этой почве. Надоив целое ведро, я долго всматривалась в белую вязкую муть, а потом решительно зашагала назад в избу, налила полную крынку молока, покрыла ее платком и отправилась к дому Иртуганова. Чужаку наверняка сейчас несладко. Поди целую ночь прорыдал, проубирал последствия своих разборок с псевдобратом. Глоток молока и поддержка друга придутся ему весьма кстати. Утро наползало на Упирвичи из-за таежных вершин. Я шла по влажной от росы траве, вдыхая остатки ночной прохлады, и ощущала себя по-настоящему счастливой. Невзирая на видения червей и вообще все прочие ужасы, что мне пришлось пережить в последние недели. Наконец-то, они позади, и я просто могу брести по утренней деревне, вдыхать острый запах трав и цветов, наблюдать за тем, как солнце золотит скаты крыш и предвкушать новую встречу со свободным теперь уже незнакомцем. В доме было темно и тихо, но я больше не боялась и не кралась. Я смело взбежала на крыльцо, распахнула дверь… да так и замерла на пороге. Крынка выскользнула из моих рук и, ударившись об пол, разлетелась осколками во все стороны. Молоко брызнуло по стенам и мне на платье, но я даже не заметила этого, лишь вцепилась пальцами в дверной косяк и попятилась. Споткнулась о порог, зажала ладонями рот и замотала головой: в горнице над столом под самым потолком висел чужак в черном плаще и с капюшоном на уже посиневшем лице. А у стола в смердящей навозной куче копошились все те же жирные черви. Я завизжала и бросилась назад в деревню, прочь из дома, где раскачивался в петле человек, имени которого я так и не узнала. Бабушка долго приводила меня в чувство, хлеща по щекам в попытке добиться причин моего непрекращающегося визга. Когда я, наконец, смогла выдавить что-то вроде: - Чужак… там… повесился! – она охнула, накинула платок и побежала к соседям. А я упала на лавку, продолжая визжать. И не закрывала глаза в страхе увидеть омерзительных червей, переползающих по ножке стола вверх к болтавшемуся краю плаща и еще выше – к одутловатому багровому лицу чужака. Кто-то вбежал в избу, мне совали воду, меня брызгали ей, гладили по голове, пытались что-то влить мне в рот, но я отбивалась и визжала, визжала… Второй раз я не впала в забытье и совершенно отчетливо помнила, как светил мне фонариком в глаза Сеня, как разводил руками и что-то говорил про врачей. Как болели мои связки, но я продолжала визжать и мотать головой. Чужак, черный плащ, веревка, капюшон, крюк, качающаяся тень, куча земли, навозная куча, зола, кровь, мозги, кишки, опарыши, младший…его голубые глаза, его спутавшиеся кудри… Чей-то визг, чьи-то голоса, резкая боль в сгибе локтя… Темнота. Всепоглощающая темнота.