Вечеринка
9 января 2021 г., 20:36
Примечания:
Trigger warning: даб-кон, публичный секс, сессия под алкоголем, фистинг.
В клубе нас ждал неприятный сюрприз. Свободных столиков не оказалось, хотя Юрий совершенно точно бронировал место на двоих к определённому времени. Мы стояли у входа в вип-зону и ругались с менеджером. Музыка уже играла, но вечеринка пока только собиралась, и поэтому было не шумно. Что-то модное и танцевальное, конечно же. Розовый свет прожектора то и дело медленно прокатывался по нам и слепил.
Но Юра почти не моргал:
— Возможно, это какое-то недопонимание, — говорил он таким тоном, что понятно было, что это нихрена не недопонимание. — Я бронировал стол. К началу вечеринки, на десять вечера. На имя Юрий Нечаев.
— Да, извините, что так вышло, — кивал менеджер. Я бы принял его скорее за вышибалу, чем за менеджера: лысый и огромный, зелёный пиджак чуть ли трескается на груди. — Вы можете присесть за барной стойкой, там свободно.
— Послушайте, я пришёл сюда с конкретной целью: спокойно отдохнуть, а не толкаться у бара. Вы думаете, я не знаю, что тут начинается, когда люди начинают танцевать? Перепроверьте, пожалуйста. Если над вами есть ещё какой-то менеджер, то уточните у него. Юрий. Нечаев.
Он так и произнёс, отрывисто, как будто его имя что-то значило не только в его фирме, но и здесь. Мы здесь бывали-то раз в полгода. Музыка пошла совсем странная: женские стоны и шёпот, какое-то странное вступление. Я не могу дышать — мне не видно неба, я не могу понять: был ты или не был… Что-то ужасно знакомое и прилипчивое. Чёрт бы побрал эту попсу.
Менеджер — Марат, было написано на бейджике — вздохнул, но поднял телефон. В этот же момент позвонили и Юре.
— Да? — ответил он раздражённо. Если бы он так ответил мне, он получил бы не по роже и не по заднице, а сразу, блять, по яйцам. — Давай быстрее, я занят.
Человек на том конце, кажется, услышал женские вздохи и музыку на фоне:
— Ты там с любовницей в кровати отжигаешь?
— Нет, блять, с мужем в гей-клубе. Чё надо?
После университета и так и не начавшейся дипломатической карьеры запал рассказывать направо и налево о своей ориентации у Юры поутих. На работе знали только избранные, но нет-нет да и проскакивало у него что-то такое, пидорское. Шутник чёртов.
— Слушай, тут про твою расширенную страховку. Смотри, по психическим расстройствам тут трабла, не страхуют обычно, если есть диагноз официальный…
Дальше я не услышал: Юра поймал мой взгляд, понял, что я всё слышу, и уменьшил громкость динамика. Отошёл сначала в сторону, а потом и вовсе направился к выходу из клуба. Махнул мне рукой, чтобы я разобрался с вопросом.
Переживает за меня, засранец. Я уже и сам узнавал — эта страховая не покрывает расстройства психики. Вот вообще никак, ни в каком вип-пакете. Я три часа висел у них на проводе, чтобы это выяснить. Так что если меня накроет паническими атаками, справляться придётся самому. Похуй, разберусь. Главное, что Юра может рассчитывать как минимум на диагностику, если ему вдруг будет рецидив его болячки — намного более серьёзной, чем закидоны моего подсознания. Я молился, чтобы такого больше никогда не случилось.
Менеджер тем временем активно переписывался с кем-то, а потом вдруг поднял взгляд на меня:
— Нечаев фамилия, да?
— Ага.
— Да, оказалось, есть бронь. Через пять минут освободят столик. В качестве компенсации… два приветственных коктейля. Вас устроит?
— Устроит, — кивнул я. — А можно мне сейчас?
Музыка была какая-то странная. Я почему-то чётко помнил, что когда-то я под эту песню пил, прям бухал. Напиток был как кола, только чёрная банка, типа энергетика.
— Выбирай, — менеджер пододвинул ко мне меню. Обратился почему-то на «ты». Хотя, впрочем, он примерно моего возраста. Или нет… нет, ему чуть больше тридцати, а мне за сорок. Мне постоянно приходилось напоминать себе, что мне сорокет.
— Ром с колой.
— Это не входит в приветственные напитки, конечно, но… — он смерил меня взглядом и вдруг подмигнул. — Для тебя всё можно.
Менеджер принялся делать напиток, а я вдруг понял, что это было ничто иное, как подкат. Наглый флирт, пока мой партнёр отошёл поговорить по телефону. Wow. Just wow. Давно ко мне не подкатывали. Я жил в режиме работа-дом-Тема. В БДСМ-клубе меня знали и не трогали — Юра бы сожрал любого, кто осмелился бы ко мне подойти.
Он поставил передо мной бокал, а мне уже так хотелось выпить, что я тут же нагнулся и попробовал. Специально поднял на него взгляд, сжимая губами пластиковую трубочку. Ага, да, вон как глаза сверкнули. Марат, Марат… Такой большой мальчик, а так и не усвоил, что чужие игрушки трогать нельзя.
Тем временем он наклонился ко мне, был буквально в двадцати сантиметрах от моего лица. Главное не заржать. Парень просто повёлся на безобидный учительский видок и не подозревает обо всех моих — и Юриных — тараканах. Надо было приходить в кожаных штанах и с накрашенными глазами, наверное, чтобы сразу было ясно, что мы с ним конченые извращенцы.
— А можно нескромный вопрос, Валентин?
Похоже, в бронировании Юра указал и моё имя. Или он контачил с кем-то из владельцев или менеджеров клуба, и они его знали — а значит, сдали и меня.
— Ну, попробуй, Марат, — ответил я с улыбкой, отпивая ещё коктейля.
— Вот что вы находите в таких молодых активах? У таких сопляков же, блин, женилка ещё не выросла.
Я чуть не поперхнулся то ли от смеха, то ли от наглости человека, который сходу навесил ярлыки и в лоб спросил о них. Вот так, значит, мы воспринимаемся? Молодой актив и дэдди-пассив? Пиздец.
— Его «женилка» меня вполне устраивает.
Конечно, устраивает: с пирсингом через всю головку — ападравия — и в поясе верности, который он снимает раз в день, чтобы принять душ. Мне там всё очень нравится.
— Да я не об этом, — махнул он рукой. А глаза ничего, красивые. — Просто… я знаю такой типаж. Смазливые подтянутые мальчики, которые считают себя королями мира. Сегодня он с тобой, а завтра ты ему надоешь, и он свалит без всяких объяснений. Расскажет потом друзьям, как трахнул симпатичного папика-медвежонка. Один ветер и тусовки в голове. Я же о метафорической женилке говорю, понимаешь?
Я вытащил трубочку и сделал глоток побольше, прямо из бокала.
— Интересные у тебя фантазии. Про папика-медвежонка вообще здорово, — иронизировал я. — Приму за комплимент.
Я уже немного поплыл, и сдерживать издевательскую улыбку стало сложнее. Не смейся, Валь, не надо. Лучше объясни доходчиво и сдержанно, что нельзя вот так лезть в чужую жизнь. Как семиклассникам объяснял, что одноклассниц не надо дразнить «ссыкухами», увидев спрятанную в рукав прокладку. Медленно, доходчиво и тактично.
— Ну а ты разве не такой, Валь? — Марат приблизился ещё. — Я же вижу, как он тобой вертит. Поматросит и бросит, поверь, я не первый раз вижу такое здесь. Это же пустышка, а за красивым личиком только гонор, блядство и родительские деньги. А тебе не это нужно. Со страстью в комплекте должно идти взаимопонимание, общие ценности, нежность, в конце концов.
Он накрыл мою руку своей. Я, офигев от нахальства, даже оглянулся по сторонам. Ещё кто-нибудь видит этот цирк? Ко мне, двухметровому дылде, подкатывает шкаф ещё больше меня и предлагает свою нежность вместо наглости моего молодого «актива». Мир сошёл с ума — или конкретно этот Марат свихнулся. Даже воспитательную беседу проводить расхотелось.
— Руку убери.
— У тебя такие руки мягкие, кремом мажешь? — он погладил тыльную сторону ладони, провёл по ней шершавыми пальцами. Даже если и мажу, какое твоё дело?
— Убери руку, — ответил я уже менее спокойно. Мне ужасно не хотелось драться, я не любил физический контакт с чужими людьми. Вспоминался подвал Эльзы и её «приглашённые актёры»: они могли и гладить вот так, и бить, и втыкать под ногти иглы.
Марат руку не убрал, ловил мой взгляд, а меня как парализовало. Я не знал, что написано у меня на лице, но точно не агрессия. Уже чувствовал, что сегодня ночью мне приснится очередной кошмар, и подсознание нарисует этого говнюка на месте одного из мужей Эльзы.
Я нахмурился и сжал губы буквально усилием воли, чтобы сделать лицо грознее. Я предпочитал бить людей в тематическом контексте, зная, что мне подчинятся в конце. Клубный мордобой был не по моей части.
— Слушай, Марат, я не знаю, с чего ты взял, что… — начал я, вытягивая свою руку из-под его. Он не отпустил, потянул на себя. — Да что за…
— Тебе, блять, пальцы давно не ломали?! — послышался за моей спиной знакомый голос. Низкий и угрожающий, но всё равно проскальзывает какая-то высокая нота. Юрий разговаривает так же, как его мама. А может, он становится похож на меня. Он часто обзывал меня манерным, хотя я вполне удачно маскировался под немного чудного натурала. — Руку убери, тебе уже дважды сказали! А то... — он задохнулся своей же злостью, придумывая, что же он сделает.
Юрий смотрел сосредоточенно. У него очень необычная форма глаза: нижнее веко опущено так низко, что видно всю радужку, а затем ещё и широкую белую полоску склеры. Когда он спокоен, глаза кажутся огромными, а когда он злится — ещё и немного сумасшедшими. Так в кино изображают одержимых.
— А то что, солнышко? — передразнил его менеджер. Руку я уже выдернул сам. — Нажалуешься мамочке?
— Начальству твоему нажалуюсь. Лизу Корнееву знаешь, в совете директоров?
— Точно, к мамочке побежишь. Ваше поколение не умеет решать вопросы по-мужски.
— А, так тебе надо по-мужски? Не вопрос!
Кулак пролетел прямо у меня перед носом. Менеджер увернулся, задел локтем мой бокал, облил себя. Проматерился. Юрий уже замахивался второй раз, когда я оттаял — ещё мне не хватало, чтобы он в драку лез. Лучше тогда я. А лучше вообще постараться быстренько затушить конфликт.
Я перехватил его запястье, а другую руку выставил на случай, если Марат решит ответить. Он успел отреагировать и остановился, а я тут же загородил Юру собой.
— Всё, ребят, хватит. Это просто недопонимание, — сказал я примирительно.
— Он же сам попросил по-мужски! И он прекрасно видел, что мы вдвоём пришли! Какого хрена он тебя…
— Юра, Юр, успокойся, — я убедился, что лысый не собирается больше бить, и развернулся к Юре, сжал оба тонких запястья. — Всё окей, со мной всё в порядке. К тому же наше бронирование подтвердили. Да, Марат?
— Да, — процедил он сквозь зубы. — Пойдёмте я вас провожу.
— Мы дойдём, — отказался Юра резко.
Я так и не отпустил его левое запястье, потянул за собой на балкон второго этажа, где были диванчики и столики. Юра шёл за мной послушно, голову опустил. Снова весь в красных пятнах.
— Вспылил опять. Зачем же с каждым мудаком драться? Я бы его отшил, да и всё.
— Да я что-то вообще бешусь с каждой мелочи в последнее время, — признался он, садясь за один из диванчиков в углу. Перед нами сидели две парочки, чуть поодаль — компания молодёжи. Я сел напротив Юры, чтобы видеть весь танцпол, кусочек бара внизу и вип-зону. Танцоры гоу-гоу в одних только джоках вышли на сцену. Народу прибавилось, и музыка была какая-то смутно знакомая и мгновенно заедала в голове. You must not know ‘bout me… И так триста раз, по кругу. Чёртова попса.
— Может, кровь не в порядке опять?
— В порядке. Я проверялся. Просто я в напряге, Валь.
— Вот и оторвёшься, расслабишься сегодня, — успокоил я его. — Закажем что-нибудь? У тебя ещё велкам-дринк остался за счёт заведения.
— О, да, давай по коктейльчику, пока мои друзья не появились, — он раскрыл меню. — Ага. Я буду Куба-либре, наверное.
¡Viva Cuba libre! Юрий постепенно превращался в меня. Было и странно, и лестно. Он даже одевался теперь так же, как я: идеально сидящие на заднице джинсы и совершенно пидорская рубашка с золотым отливом, расстёгнутая аж на две пуговицы. Уже на три — ему стало жарко после стычки. Чего у Юры не было, так это стыда и оглядки на окружающих. Он вёл себя точно так же и вне гей-клуба.
— А что за друзья? Я их знаю? — спросил я, когда принесли напитки.
Я всегда ходил по грани между либеральным Мастером и домашним тираном. Спрашивал его, куда он идёт, с кем и что собирается делать. Давал оценку, даже если он меня не просил. Напоминал о последствиях тех или иных выходок, на которые он был способен: не гоняй, не пей много, не пизди направо и налево про свою ориентацию. Но вот запрещал я ему что-либо очень редко, особенно после того, как Юрий закончил университет и перестал тусоваться на студенческих вписках.
— Да с работы там один, плюс ещё парочка человек. Владелец этого клуба в том числе. Я с ними пару раз тут сидел.
Вот так, значит. Новые друзья, которых я не знаю. Не врут про то, что геи-бизнесмены вместе тусуются. И мой Юрий теперь среди них.
— О, вон они, внизу, — он вытянул шею, высматривая кого-то. — Я сейчас. Ты сиди здесь, я позову, если что.
Раскомандовался. Юрий застегнул пуговицу, допил в один глоток ром с колой и пошёл вниз. Я был почти уверен, что его-то никто и никогда не стыдил за сутулую походку — грудь вперёд, плечи назад, всегда готов к бою. У него это было не вышколенное, а природное, альфачное. «Что вы находите в этих молодых активах…»
Внизу он подошёл к группе ребят у барной стойки. Рыжий, два брюнета, крашеный жёлтый блондин, ещё какая-то девчонка. Юрий улыбался, пожимал всем руки. Рыжий как-то слишком фривольно закинул руку ему на плечи. Вот теперь я прочувствовал на себе ситуацию с лысым менеджером: ревность кольнула быстро и чётко, и не было у меня никакого оцепенения. Я тоже зашагал вниз.
Когда я подошёл, рыжий уже отпустил моего Юру, и у меня отлегло. Ребята с энтузиазмом о чём-то договаривались.
— Да, тогда… — Юрий как спиной почувствовал моё присутствие. Парни почему-то округлили глаза при виде меня. — Ой, Валь, как хорошо, что ты спустился. Ребят, это Валя. Валь, это Арсений, мы работаем вместе. Олег, Боря, Паша, Лера.
Я пожимал руки по кругу, но присматривался к рыжеволосому Арсению. Имя-то какое мудацкое: как у одного моего бывшего, который сдал меня моему папашке. Показал следы от наручников, нылся, что я его насилую, да ещё и денег просил за молчание. Но на фоне скандала, который разразился у нас с отцом из-за моей ориентации, этот его жалкий шантаж остался незамеченным. Сам ведь просил о наручниках.
Но этот Арсений был ничего, симпатичный и с приятным голосом. Меня удивило то, что он был моего роста, мы с ним были самые высокие в компании.
— Ну так что, едем? — спросил Юра, глядя на Олега. У этого был самый дорогой костюм. Владелец клуба.
— Юр, знаешь, наверное, не в этот раз. Потом как-нибудь, ладно? Ты же понимаешь, туса не для неподготовленных, там хим, всё в полном андеграунде, мы собираем только проверенных людей по каналам, короче… Нет, — резюмировал Олег.
— Мы же договаривались. Я помню, что я говорил, что у меня будет плюс-один.
— Не в этот раз.
И в который уже раз я увидел, как Юра вспыхнул и разозлился, но виду почти не показал.
— Я уезжаю в воскресенье вечером. Надолго.
— Ну… не судьба.
Тут он драться не стал, только сжал губы и посмотрел на меня грустно. У меня второй день шоу со злым Юрой в главной роли. Красота. Мне и не хотелось ехать ни на какие вечеринки с незнакомой молодёжью. Я о своём развлечении уже подумал.
— Пойдём, Юр? Нам там закуски принесли. Давайте, ребят.
Мы снова пожали им руки по кругу, поднялись наверх. Юрка грустно жевал закуску и то и дело посматривал вниз, облизывая розовые губы. Ну ничего, солнце, сейчас я тебя развлеку.
— Чего это они? Меня испугались? Я же не настолько страшный — вон, ко мне даже Маратик клеился, — подмигнул я.
— Я не сказал им, что ты на тринадцать лет меня старше.
— А что такого? Меня вон сегодня назвали знаешь как? «Папиком-медвежонком».
Юрка совершенно по-детски прыснул в кулак, подавившись картошкой. Откашлявшись, он объяснил:
— Да просто у них там какая-то своя движуха, там молодые все. Ну, то есть, моего возраста примерно… Побоялись, что ты спалишь. Вход только по приглашениям, секс разрешён, и вообще…
— Всё с вами ясно. То есть, я старпёр и на афтепати мне нельзя, — резюмировал я. Мне было нисколько не обидно.
— Я такого не говорил.
— Ты сказал «молодые». Молодые — значит, не старые. Это антонимическая оппозиция. Я же лингвист, я такие конструкции быстро выкупаю.
Он закатил глаза, одновременно потянулся под ворот рубашки, неосознанно дотронулся до ошейника. А может, осознанно.
— Извините, Мастер, — он поднял на меня взгляд. Эти чёртовы глаза, как у оленёнка… И как же мне безумно нравится, что он не тушуется, смотрит прямо. The game is on. Он тоже это знает. — Я не это имел в виду. Как мне загладить вину?
— Отсоси мне, — приказал я просто.
— Хорошо, — он пригубил воды. — Тогда выпьем ещё и домой?
— Прямо сейчас, — пояснил я.
Он посмотрел по сторонам. Румянец так и не спал. Юрий весь напрягся, заёрзал по диванчику. Я не спускал с него взгляда — его было не так-то просто засмущать, и в те редкие моменты, когда мне это удавалось, я был очень доволен собой. Вот только с каждым разом нужна была всё более сложная и публичная обстановка. Когда-то давно, лет десять назад, он заводился от секса в полностью закрытой кабинке-комнате в кофейне. Теперь такой секс был бы обыденным и немножко скучным.
А вот минет в забитом под завязку клубе, где мимо столов ходят официанты, а друзья и этот чёртов лысый менеджер могут иногда посматривать на нас — вполне себе возбуждающая ситуация. Скатерть как раз была плотная и спускалась до пола. Клуб и без нас полон похотливых геев, Юра знаком с владельцем клуба и Лизой из совета директоров, а менеджер накосячил уже дважды и не будет нас трогать. Здесь достаточно безопасно.
— Тогда… Пойдём? В туалет? — попытал он удачи.
— Нет. Здесь. Давай, быстро. Под стол.
— Мастер… — начал было он, но осёкся. Сделал глубокий вдох. На то, чтобы возразить мне, его не хватило. Только смотрел мне в глаза умоляюще, отчаянно. Стыдливо.
Я не знаю, что он во мне видел. Я знал, что я выгляжу не угрожающе, а скорее добродушно и приветливо; может, немного странновато. Боялись меня максимум пятиклассники, — когда-то давно, в прошлой жизни, когда я ещё работал в школе, — но и то в основном из-за моего роста и только на первом занятии. Не сказал бы, чтобы у меня был какой-то особенный голос или жёсткий взгляд доминанта. По крайней мере, я никогда не видел этого в зеркале и не тренировал. Я вообще никогда не считал себя сильным человеком, точно не сильнее его морально.
Но по какой-то необъяснимой причине именно Юрий — из всех людей — боялся меня в таких ситуациях. Когда я давил на него, когда я злился или отчитывал — он с трудом смотрел мне в глаза, мог даже задрожать и ссутулиться. Если сейчас я протяну к нему руку или, наоборот, коснусь пряжки своего ремня, он зажмётся в ожидании удара.
Он был таким изначально, ещё до того, как я начал его чему-то учить и вбивать послушание. Юрий хотел меня бояться, а потом идти на поводу у страха и слушаться меня. Страх, стыд, подчинение, унижение, обида, вина — это всё было исключительно результатом его собственных глубоких желаний, и он просто позволял себе их чувствовать. Мы оба прекрасно понимали, что он может от этого избавиться, встать, назвать стоп-слово и расправить плечи. Но он каждый раз добровольно выбирал страх. Выбирал меня, чувствуя, как сильно я хочу подчинить его своей воле.
— Бля, какие у тебя глаза… — украл Юра мою же мысль. Он уже сидел на самом краешке дивана, готовый залезть под стол. И правда напряжён, как пружина.
— Какие? — спросил я чисто из интереса.
— Жуткие. Как у дикого зверя. Как будто ты меня на кусочки разорвёшь, если я этого не сделаю.
— А я и разорву, — подтвердил я. — Растерзаю, выпотрошу и наизнанку тебя выверну. Мы глаза мои будем обсуждать или ты уже начнёшь заглаживать вину, раб?
Это слово всегда звучало то ли киношно, то ли порнушно, то ли просто смешно. Но у Юрия всегда перехватывало дыхание, когда я обращался к нему так. Он и в моём голосе слышал что-то, что было непостижимо для остальных. Мне никто и никогда не подчинялся так беспрекословно.
***
Я откупорил третью бутылку проклятого калифорнийского вина, налил себе бокал и сел на пол у батареи. Я никак не мог опьянеть настолько, чтобы ушла тревога. Сердце и живот скручивало от ужаса, когда я смотрел на экран телефона и приветствие от неё. Как мне сказать Эльзе, что я буду приезжать реже? Как попросить не писать мне так часто? Как отказаться работать по вебке с её «особенными» клиентами, особенно когда они платят мне и ей такое бабло? Я не могу так подрабатывать, когда у меня через день ночует мой Юра. Мне надо было выпросить, вымолить себе чуток свободы, чтобы заниматься своим делом и своим мальчиком. Я люблю тебя, Эльза, ты незабываема, ты никогда меня не отпустишь, я всегда буду твоим нижним — но, пожалуйста, ослабь поводок и дай глотнуть воздуха. Я не могу так больше. Её любовь всегда была пыткой, но с появлением в моей жизни Юры всё начало болеть ещё сильнее. Отношения с ней были тупиком, моей тяжеленной ношей и моим глупым секретом, и ни к чему не вели. Я так и буду мучиться здесь, скрываться от Юры, ездить раз в полгода к ней, лечить свои панические атаки её фирменным способом, потом сниматься в нескольких фильмах, получать в награду снисходительный секс от неё, — блять, у меня от одних воспоминаний вставал, — а потом ехать обратно с вывернутой наизнанку душой. А ещё надо рассказать Юре. Мой восемнадцатилетний любовник спал в комнате, пьяненький, побитый и оттраханный, и даже не подозревал, что его Мастер — трусишка и подстилка для женщины, которой на него плевать. Панические атаки не накрывали меня только потому, что я был пьян. Да, я обязательно расскажу ему. Я раскроюсь, выложу всю свою подноготную, а он точно поймёт. Я не перестану любить Эльзу, мне всё равно придётся иногда к ней ездить, но… Может, пропадёт это напряжение, которое я чувствовал каждый раз, когда доминировал над Юрой. Как будто я фальшивый верхний, а он и не нижний вовсе, а актёр. Тема пока что была для него игрой. Он примерял на себя роль подчиняющегося, но всегда был начеку, а иногда повиновался и вовсе со скрипом. Во время сессий его не уносило так, как должно было: его сознание было затуманено, но я знал, что можно лучше, глубже, сильнее. Я чувствовал, что в нём есть потенциал, что он найдёт в этом ни с чем не сравнимый кайф. Он просто совсем ещё юный, неопытный и не знает, какое удовлетворение может приносить Тема для нижнего. И он в этом не виноват — ведь это его верхний грёбаный свитч, скованный другими отношениями. Я был зажат и тревожен даже рядом с ним. Сколько ещё я смогу так прятаться? Как попросить благословения Эльзы? Она не отпустит меня о себя, конечно — да мне и не нужно, я умру без неё. Но и без Юры тоже умру. Я едва успел зажать динамик, когда она позвонила. Она прочитала все мои мольбы и ответила коротким сообщением: «Это решать не тебе». После этого я попросил созвониться. — Это решать не мне, это очевидно. Поэтому я и прошу тебя меня отпустить, — сказал я вместо приветствия. — И тебе доброе утро, солнышко, — улыбнулась она где-то на той стороне планеты. — У нас глубокая ночь. — А, точно. А я что-то вспомнила, как ты всегда спишь до обеда. Забыла, что у тебя другой часовой пояс. В Бёркли сейчас как раз было три часа дня, я бы едва проснулся, будь я у неё в гостях. Меня всегда подкупало, что она помнит такие детали. Во сколько я встаю, сколько ложек сахара класть мне в кофе, какие у меня фантазии в сексе. Только последнее время я с ужасом понимал, что Юра тоже знает про меня всё это. Он знает даже больше, ведь он фактически со мной живёт. — Так что ты… Можно я не буду больше сниматься? И панические атаки вроде проходят, в твоей шоковой терапии нет нужды. Правда была в том, что после её «терапии» с бондажом и пытками до тех пор, пока мой организм не будет измождён настолько, что на паническую атаку не хватит ресурсов, всегда становилось только хуже. Паника и тревога и правда уходили, а их место занимала апатия ко всему и жизнь на автомате. Моя психотерапевтка называла это красивым словосочетанием «высокофункциональная депрессия». — Я подумаю, — просто ответила Эльза. — Что у тебя с этим мальчиком? Рассказывай. — Можно потом? Я не о нём хотел поговорить, — начал было я, а потом вспомнил про проблему. К Эльзе всегда можно было обратиться за советом. Она мой вечный counselor, всегда укажет на свет в конце тоннеля. — Хотя… — Рассказывай всё, у меня есть время. У тебя не должно быть от меня секретов, помнишь? — Yes, Mistress, — ответил я почти автоматически. — В общем, он мой ученик… Мы проговорили почти два часа. Она расспрашивала меня о знакомстве, о самом Юре, о его пристрастиях и желаниях, о моих действиях и его реакциях. Я выкладывал всё — немного даже хвастался. Эльза слушала меня внимательно и задавала кучу уточняющих вопросов. Не осуждала и не ругала. — Тебе надо рассказать ему о нас с тобой, — сказала она в ответ на мои волнения. — Ты не сможешь долго это скрывать. — Я знаю. Просто я бы предпочёл, чтобы… — Чтобы что? Вэл, отвечай. Я и правда держал уже слишком длинную паузу. — Я бы предпочёл рассказывать об этом в прошедшем времени. Как будто это всё было и прошло. — Но это же будет ложь, — усмехнулась она. — Ты мой. Навсегда, помнишь? — Помню. Просто… не знаю, как он отреагирует. Мы не говорили с ним об этом. Он думает, что он для меня единственный. Я не представляю, как это сочетать. Это ты можешь иметь по семь любовников, а я не знаю, как так можно. Эльза вдруг вздохнула мягко, цокнула языком. Я мог представить её сейчас в её огромной гостиной: в это время она обычно лежит в кресле в домашнем халатике, вытянув точёные ноги, смотрит какую-нибудь теленовелу, пьёт кофе и накручивает на палец прядь волос. Я любил её такой больше, чем ту, кем она была в подвале. Хотя она и там была шикарна. — Можешь сказать ему, что всё в прошлом. Что я просто друг. Я отменю все заказы для тебя. Меня накрыло волной облегчения. Я тогда ещё не знал, что это был первый шаг на пути к концу. Что она вскоре перечеркнёт всё, что между нами было, назовёт меня хреновым нижним, отберёт ошейник — который я и так не ношу — и в очередной раз потопчется по моей любви к ней. Я тогда не понимал, что это к лучшему, и она всё делает правильно. — Спасибо, Эльза, спасибо тебе огромное! Я… я тебя обожаю. Я люблю тебя больше жизни. Я приеду через пару месяцев, мы встретимся… Извини, что я прошу о таком, просто мне очень, очень нужно, правда… Этот мальчик… Я говорил что-то сбивчиво, радостно. Я всё ещё был между двух огней, но Эльза хотя бы сделала шаг мне навстречу. А Юре я расскажу. Расскажу обязательно. — Расскажи ему про себя, — повторила она мои мысли. — И не тяни с этим долго. Иначе та напряжённость, про которую ты говоришь, будет нарастать. И будь уже с ним пожёстче. — Чего? Ещё жёстче? — удивился я. — Да я и так уже всё перепробовал, он просто не уходит в нужное состояние. Рано или поздно я смогу к нему пробиться. Он саб, совершенно точно… Мазохист, да, но есть же грань… — Вэл, я смотрю на список его желаний. Тут безумно много несогласия, фантазии об изнасиловании, насильном подчинении, буквально психологическом сломе. Он из тех сабмиссивов, которых надо ломать. — Я не верю в это, — ответил я категорично. — Людей нельзя и не надо ломать. Принцип добровольности помнишь? — Попробуй, Вэл. — Что ты предлагаешь? — Изнасилуй его. Тогда, когда он меньше всего этого ожидает. Ты всё поймёшь, когда он не станет тебя останавливать. — This is some bullshit. I’m sorry, but it just is, Elsa, — покачал я головой. Я уже выпил полбутылки и ходил по кухне из стороны в сторону. — У вас же есть стоп-слово? Он тебя остановит, если что-то пойдёт совсем не так. — Ему восемнадцать лет, он в этом дерьме всего два месяца! Он может испугаться, забыть слово, запаниковать. Да это прямой путь к травме! — Он умолял тебя об игровом изнасиловании. Он пишет такие вещи, которые не придут в голову некоторым опытным нижним. Мне кажется, этот твой Юрий — вовсе не такой нежный мальчик, каким ты его себе воображаешь. И нихрена он не побоится тебе возразить, если дело примет серьёзный оборот. Он ещё и тебя прогнёт, если захочет. — Ты серьёзно? — спросил я, разглядывая машины и слабо освещённый двор за окном. Я помнил, как она проделывала такое со мной. Мне не понравилось. Вот только стоп-слова у нас были не в ходу, а фантазий о насилии у меня не было. Только о боли и подчинении. А вообще мне всегда больше нравилось быть сверху. — Абсолютно. Ладно, мне пора идти. Сделай это. — Окей. — И соберись уже, а то расклеился совсем. — Окей. — Love you. Bye, — проговорила она быстро. На фоне послышался какой-то шум. У неё дела, явно гости. — Love you. Bye, — ответил я. Я положил трубку и только тогда заметил Юру на пороге кухни — тоненькая подростковая фигурка, глаза блестят в свете уличных фонарей. Я улыбнулся через силу, чувствуя, как паника снова селится в животе. Подошёл к нему, приобнял, стараясь скрыть своё лицо. — Чего не спишь? — Да так, тебя нет… — Я сейчас, уже иду, — я провёл рукой по его плечу и скользнул в ванную. Мне надо было скрыть свою тревогу перед ним. Надо признаться, но я пьян, а это значит, что я расклеюсь и разревусь, если начну говорить. А ныть нельзя. Не положено. Не по-мужски, не по-Леоновски, не как настоящий верхний. Такие интенсивные эмоции надо из себя выкорчёвывать. Расскажу, когда найду в себе силы не быть такой соплёй. Когда я вышел из ванной, Юра стоял у подоконника и смотрел в мой телефон неверящим взглядом. Прочитал, засранец, переписку. — Кто такая Эльза? Расскажи мне всё. Хочу знать. Мы поругались. Юрий требовал всё рассказать, а когда я отказался, то раздолбал мой телефон об стену, уничтожив фото для последнего заказа. Заказчик хотел, чтобы я пофотографировал себя в раздевалках магазинов в женской одежде, с его именем на груди, написанным помадой, и с пробкой в заднице. Я неделю бегал по торговым центрам, подбирал свет, ретушировал всё и замазывал своё лицо. Женская одежда никогда не была моим фетишем, но семьсот баксов — это семьсот баксов. Мне было стыдно, больно, обидно, а ещё страшно рассказывать ему об Эльзе. Почему-то рядом с Юрием всё моё недовольство быстро превращалось в агрессию, и я еле нашёл в себе силы, чтобы позвать его в постель. Чёрт с ним, с телефоном и заказом. Всех денег не заработаешь, онлайн-дрочер перебьётся, Эльза разберётся. Главное, что мой нижний со мной. Он привалился к моему плечу: — А про Эльзу расскажешь? — попросил он мягко. Но я уже слышал настойчивые интонации. Сейчас будет буря. — Нет. — Ну как «нет», Валь? — он отстранился, сел. — Думаешь, я игрушка тебе? Не надо мне таких отношений, в которых я получаю за что угодно, а ты можешь себе позволить звонки среди ночи с признаниями в любви женщине! После такого мне ничего не хочется, и подчиняться такому скрытному дураку не хочется! Сердце ёкнуло. Ну вот и всё, я его потерял. Он не поймёт, да и не должен. У него вся жизнь впереди, зачем ему я, скрытный дурак? — Я тебя в это не тащил и не держу. Уходи, если хочешь, — вздохнул я. — А вот хрена с два! — он вдруг сел на меня, даже руки мои прижал к кровати. Сильный, зараза. — Ты меня не тащил, я сам влез в твою жизнь, все твои барьеры переломал. И никуда я не пойду, не дождёшься! Слишком долго тебя добивался. Ты сам сказал, что я твой, не смей отказываться теперь! Если я твой, то ты – мой, понял?! И если ты ведёшь себя, как идиот, то не надейся, дорогой Мастер, что я тебе об этом не скажу! Кто, если не я? Затыкай, сколько хочешь, ставь в угол, бей, трахай, а я буду херачить твои телефоны один за другим, хоть десятками, и нести потом наказания! Я за свои косяки отвечу, не вопрос. Хочешь поиграть? Я поиграю в твои кошки-мышки. Только, Валь, мышка я только в постели и только для тебя! А в жизни – нет, и ты это прекрасно знаешь! Рано или поздно, но ты мне всё расскажешь! Его ярость была, конечно, понятна, но очень неожиданна в такой ситуации. Юрий хотел правды — и хотел меня, это было видно в наполнившихся слезами злых глазах. Я знал, что новость об Эльзе неминуемо повлечёт за собой скандал, но никак не рассчитывал на такое. Эльза никогда меня не держала. Не говорила «не пущу, не дождёшься», не сражалась за меня, не хотела меня до крика и кома в горле. Моя любовь к ней считалась чем-то само собой разумеющимся, а моё возвращение через полгода после очередного нервного срыва — неизбежным. Юрий готов был за меня бороться. Сжимал мои запястья до боли, смотрел упрямо, напрягся весь. Он совершенно меня не боялся — разве что остаться без меня. Где-то за всем этим напором у него в глазах была потерянность, непонимание происходящего. Как у нижнего, потерявшего своего верха. Душераздирающее зрелище. Я же здесь, солнце. Я уже никуда от тебя не денусь. Просто я немножко мудак, привязанный к бывшей, но это мы решим. Ты у меня один такой. — Раскомандовался ты что-то, котёнок, — улыбнулся я. Все разговоры потом, сейчас надо показать ему, что он всё ещё мой. — Ты меня очень заводишь. — Да пошёл ты в жопу! — выругался он. Но хватку ослабил, подбородок перестал дрожать. — О, туда я и пойду, не сомневайся. Я перевалил его, навалился всем телом. Он сопротивлялся всерьёз, кричал что-то, брыкался, а у меня в голове были только слова Эльзы. Попробуй. Не такой нежный мальчик. Остановит, если захочет по-настоящему. А не остановит — ты поймёшь, что именно это ему и нужно было. Я очень хотел дать ему то, что ему нужно. Он лежал на животе, я держал его руки и уже вогнал член до конца. Больно было даже мне. Юра весь напрягся, всхлипывал в подушку. Странно, но меня ни на секунду не посетила мысль, что что-то идёт не так. Всё было правильно. — Да это же изнасилование… — протянул Юра. У меня тут же запустился анализ: это предложение, четыре слова, анализ ситуации, интонационный паттерн соблюдён. Не крик боли, а цельное высказывание. Глаза открыты, руки сжаты в кулаки, спина напряжена. Он соображает, и ещё как. Но мне всё же надо было убедиться, что всё в порядке. Мало ли, вдруг он и правда забыл стоп-слово. — Да, изнасилование? — я поднял его голову, чтобы внимательнее рассмотреть взгляд. Нет, он ещё здесь, хотя сознание, конечно, затуманено. Возбуждением. — Ты этого не хочешь? Я могу остановиться, у тебя есть волшебное слово. Я слушаю. Юрий вдруг закрыл глаза, всхлипнул — и совершенно неожиданно для меня расслабился всем телом, насадился на член ещё глубже. Он молчал секунд десять, а когда открыл глаза, я увидел в них совершенную покорность и отрешённость. Полный сабспейс. То самое, чего я добивался уже несколько сессий подряд. Эльза, эта тварь, оказалась права! — Ну? Мне остановиться? — мне всё ещё нужно было услышать вербальное подтверждение. — Нет. Но ты сука. Обзывается даже. Значит, не боится меня совсем. Меня вдруг накрыло новым и необычным чувством: доверием. Доверие к своему нижнему — это, наверное, смешно? Это он должен мне доверять, а в моём доверии к нему нет особого смысла, ведь игра всё равно идёт по моему сценарию. Но как же это было классно. Он знал это про себя раньше меня и раньше Эльзы. Его можно и нужно гнуть и ломать. Он подчинится и позволит мне перейти некоторые границы. А если я зайду слишком далеко — не побоится и скажет. В нём я не сомневался. Тревога и зажим постепенно ушли, я смог расслабиться, сжать его покрепче и отпустить себя полностью. Почти полностью, ведь вопрос Эльзы ещё не был закрыт.***
Я не понимал, что сегодня с музыкой. Мне была знакома абсолютно каждая песня, даже на русском. Я придвинулся поближе к столу, раздвинул колени пошире и наслаждался виртуозным минетом от Юры, умостившегося под столом. Одновременно пытался разобраться с приложением на телефоне, но от визуальной информации очень отвлекала композиция. Вот это я помнил не отрывочно, а очень чётко: эту песню я заслушивал до дыр каждый раз, когда летел из Америки в Москву. Thanks for the memories, even though they weren’t so great. He tastes like you, only sweeter. Я постукивал пальцами по столу и, кажется, даже кивал головой в такт. Юра под столом остановил мою дрыгающуюся коленку, положив на неё ладонь. — Руки за спину. И бери уже в горло, хватит возиться. Вот так, good boy. Я говорил громко, не стесняясь: вечеринка уже была в самом разгаре, и соседний столик ушёл танцевать. Я смотрел в экран телефона, так что можно было подумать, что я говорю по видеосвязи, а не сам с собой. Когда приложение наконец-то установилось, я смог расслабиться и наслаждался уже горловым минетом. Юра заглатывал быстро, жадно, и немного ёрзал под столом. Я поставил одну ногу между его ног — ага, да, какое-то напряжение есть. Под поясом верности не угадаешь точно, есть ли эрекция, но Юрий так бесстыдно потёрся пахом о мою туфлю, что мне всё стало ясно. Похотливый сучонок. Его это заводит больше, чем меня. Я оглядывал толпу: все прыгали, бесились, но подпевали немногие. Странные, эта песня казалась мне очень известной. Юрины друзья смылись, только менеджер и бармен поднимали иногда голову, но я не знал, смотрели ли они на нас. Мне было уже решительно похуй. Ну что они сделают, выгонят нас за секс в гей-клубе? Пусть, свой отсос в общественном месте я уже получил. Может, и Юрку ещё успею поразвлечь. Я вытащил из кармана две чёрные штучки и сунул под стол, приподняв скатерть. — Хочу это на тебе и в тебе. Первая вещь была понятной — один из ошейников, тот, что я называл «модным». Он походил больше на чокер, для дискотеки самое то. А вот второе… — Пробка? Сейчас? Как ты себе это представляешь? — шипел Юра. Мне не нравилось, что он оставил мой член без внимания. — Очень просто. Она диаметром-то с два пальчика. Оближи, приспусти джинсы и засунь в очко поглубже. И давай поживее, нами опять администрация заинтересовалась, вон как зырят. Конечно, зырят: я очень странно сидел. Поднял скатерть и опустил голову, чтобы посмотреть на припухшие губы и увлажнившиеся глаза своего нижнего. — Ублюдок, — ответил он, уже застёгивая на шее чокер. — А то. Я не смог себя пересилить и продолжил наблюдать за ним. Он еле помещался под столом, корячился, расстёгивая в полусогнутом положении дорогой кожаный ремень — мой подарок на его двадцать восьмой День рождения. Я думал, что я кончу, когда он одним движением облизал пробку и осторожно, жалея себя, втолкнул её внутрь. Я его не жалел: включил вибрацию с приложения на телефоне. Сразу на средний уровень, мелочиться я не любил. Юра охнул, согнулся, но я подогнал его пинком. Он вернулся к отсосу. — Давай, дрянь, вот так, по самые яйца, как я люблю, — шептал я, снова придвигаясь ближе к столу и открывая меню приложения. Мне хотелось испробовать разные режимы. Примерно через пару минут я понял, что не соврал, сказав про администрацию. К нам поднимался уже знакомый лысый менеджер в несуразном пиджаке. Я только широко улыбнулся. Власть над Юрой освобождала меня и в реальной жизни: мне казалось, что я способен на всё. — Снова здравствуйте, — прокашлялся менеджер, подойдя к столику. — Привет, Маратик, — ответил я, снова отпив коктейля из трубочки. Его взгляд тут же сосредоточился на моих губах. — Идём, покажу тебе кое-что. Идея была шальная, явно алкогольная, подстёгнутая возбуждением и моими воспоминаниями о том, как я «изнасиловал» Юру в самый первый раз. Я пальцем подозвал Марата ещё ближе, заставив его нагнуться ко мне, и приподнял скатерть. Юрий выпустил изо рта член, поднял глаза, но, увидев чужого человека, стремительно опустил их вниз и ссутулился. — На меня смотри, сучонок, — приказал я, поднимая его подбородок. Весь в слюне, горячий, подрагивающий. Вот теперь Юре было стыдно по-настоящему. Кажется, Марат увидел и приспущенные джинсы. Меня совершенно не интересовала реакция Марата. Мне хотелось опустить Юру ещё ниже, заставить его переживать и вот так поднимать плечи. И вот так дёргаться от пощёчины. Ну не плачь только. — Соси, чего остановился? Глаза на меня. Марат тем временем даже опёрся одной рукой на диванчик и переступил с ноги на ногу: — Ого, бля… Так он это, совсем, ещё и в ошейнике… — Красиво? Нравится? Что ты там говорил про смазливых активов? — А… да… не, ничего. Будь он моим студентом, я бы поставил за такой ответ жирную двойку. Впрочем, я и не ожидал от него красноречия, моим приоритетом был Юра. Он то поднимал глаза, то прятал, но сосать продолжал, пусть и медленнее обычного. Ошейник выделялся на белой коже. — Садись, — велел я Марату. — Дам тебе поиграться. Я протянул ему смартфон с запущенным приложением. Он не понял, что это, но сразу же перетащил ползунок вправо. Юра даже в пояснице прогнулся, потираясь о мою ногу. Слишком сильно. — Всё, хорош, урок окончен, ты свободен, — я выдернул телефон у него из рук. — Чему мы сегодня научились, медвежонок? — Чему? — Не… — помог я ему. — Не судить книгу по обложке! — догадался лысый. У него с волосами мозг тоже выпал, что ли? — Молодец, тройка с натяжечкой, и сначала натяжечка. Гуляй, — я отправил его жестом, другой рукой опуская скатерть. Юра уже весь дрожал. — Я чего приходил-то… Олег Григорьевич подходил, сказал, сделать вам всё за счёт заведения. Не стесняйтесь, — он развёл руками. — Отлично. Тогда будь так добр, закажи мне то же самое, а моему партнёру что-то чуть полегче. Сладкое. И стакан воды. — Хорошо, Валентин… — Валентинович, — улыбнулся я. Когда он ушёл, Юра под столом простонал протяжно, благо, его заглушила музыка. — Валентиныч, блять, ну ты что творишь… — Молчи и не отвлекайся, шлюшка, — я совсем осмелел, подтолкнул его голову, схватив за волосы, и вновь усилил вибрацию пробки. Я почувствовал, как он тёрся о мою голень, пытаясь хоть как-то стимулировать член. Я был близко, ужасно близко к оргазму, но пока было рано. Надо ещё доехать до дома и продолжить. Я хотел довести его до абсолютно невменяемого состояния, прежде чем он кончит. Меньше будет волноваться о работе и переезде, и, может быть, перестанет бросаться на людей. — Хорош, застегни. Footrest position, помнишь такую? Ещё бы он не помнил. Он сказал мне как-то, что поза «подставки для ног» — самая унизительная на свете. На грязном полу клуба это точно было ещё отвратительнее. Он что-то тормозил, долго складывал руки-ноги в нужную позу, пока я его подпинывал. Сложив на него ноги, я понял, что он всхлипывает, практически беззвучно рыдает: спина поднималась и опускалась судорожно. Охуенно. То, что надо, чтобы он хорошо прочувствовал, что он мой и только мой. Оставалось только одно, вишенка на торте: придавить его голову к полу ступнёй. Юра послушно повернул шею и коснулся щекой пола, я надавил сверху, вторую ногу переместил на его ягодицы. He was shivering and trembling. Пробрало. Когда принесли напитки и градус унижения подутих, я помог ему выбраться из-под стола. Выключил вибрацию, отряхнул пыль с его рубашки, попытался пригладить волосы. Он слова не мог сказать, смотрел как-то сквозь меня. Потянулся к воде, попытался проморгаться. Юра редко бывал таким тихим, взъерошенным, до сих пор немного напуганным. Я не мог понять, о чём он думает. — Ты как? — я приобнял его, привалил нас обоих к спинке дивана. Он глотнул ещё воды, выдохнул медленно и закатил глаза. А вот это нехорошо. А если его дропнет сейчас? Бля, Валь, ну что же ты за дебил… — Последнее, чего я хотел — это видеть этого сраного менеджера. Особенно в такой ситуации, — выдал Юрий, посмотрев на меня строго. — Это был элемент унижения. Ты сам просил, рассказывал мне все эти фантазии. Чтобы кто-то тебя трахнул под моим присмотром, чтобы нас поймали, чтобы на тебя смотрели. Это была твоя идея. — И ты посчитал, что об исполнении этого моего желания меня предупреждать не надо? — сказал он то ли вопросительно, то ли утвердительно. — Ты сказал «неожиданно для меня». — С чуваком, которому я полчаса назад чуть морду не набил?! Просто потому, что тебе хотелось доказать, что ты, сука, актив и доминант? — У тебя есть право на стоп-слово. — И как бы оно мне помогло? Обратило бы время вспять, когда ты уже меня ему показал? Я подыграл тебе, но было мерзко, Валь. Это слишком. Меня как ледяной водой внутри полоснули. Ты облажался, верхний. Допился, доэкспериментировался, пережал. Не надо оправдываться и спорить с родным человеком, он ведь лучше знает, что ему понравилось, а что — нет. Own up to your mistake. Я допил третий или четвёртый коктейль за вечер, сморщился от горечи. Обнял Юру покрепче: — Извини. Ты прав, слишком жёстко и неожиданно. И это был непроверенный левый человек. Впредь это будут или свои люди, или я буду тебя предупреждать. Он кивнул, принимая извинения. Отставил пустой стакан и взялся за коктейль, по виду напоминающий милкшейк. Лёгкий пидорский коктейльчик, самое то. Прикусил трубочку и прильнул ко мне ещё ближе: — Ладно, я тоже всё в штыки воспринимаю в последнее время. Я сам ведь об этом просил. Да и ты уже так делал в БДСМ-клубе. И братьям своим давал в пользование, а меня не предупреждал. — Ну, это другое. Я буду с этим с этим аккуратнее. Прости, котёнок, я накосячил, — я поцеловал его в лоб, всё пытаясь уложить непослушные волосы хоть в какое-то подобие того, с чем он пришёл сегодня в клуб. Юра прикрыл глаза, принимая ласку. — Дай ещё с щеки вытру, у тебя тут полоска. На столе как раз нашлась одна влажная салфетка. Я стирал следы безобразия: — А остальное тебе как? Не слишком? Юра неожиданно для меня просиял: — Самое то, я даже почти проревелся, расслабился. Ещё бы кончить… — Давай поедем через полчаса. У меня есть для тебя задание на расслабон. — Ну? — он почти допил напиток. — Допивай и спускайся танцевать. Я на тебя отсюда посмотрю. Что скажешь? — Я не умею танцевать. — Ты посмотри вниз. Ты думаешь, там нужно умение? Толпа внизу бесновалась, прыгала и кружилась. You're not livin' till you're livin', livin' with me… Какой-то ремикс, причём ещё и с матом, я такого не помню. Интересно. Юра тоже выглядывал с интересом. Он любил потолкаться: перепробовал все командные виды спорта, часто бывал на концертах, в компаниях всегда с радостью участвовал в тактильных челленджах. — Тебе не будет тут скучно одному? — Чтобы я пошёл танцевать, мне нужно ещё выпить. Я посмотрю на тебя пока. Юра поправил ошейник и воротник рубашки, улыбнулся мне заигрывающе и пошёл вниз. Он всегда легко прощал мне мои промахи и снова включался в игру. Официантки всё не было, и я спустился вниз, к бару. Заценил тот ягодный коктейль, который недавно принесли Юре, смотрел на толпу, жмурился от света и звука. Чёрт с ними, с глазами, а вот слух мне надо беречь, это мой рабочий инструмент. Но мне даже не хотелось по-старпёрски ворчать, потому что опять играли что-то моё, родное. И не попсу какую-то, а группу, которую можно было смело назвать поп-панком. Помнится, в студенчестве я носил чёрную рубашку и красный галстук, а ещё красил глаза, пытаясь походить на их вокалиста. I walk a lonely road, the only one that I have ever known… Я подпевал неосознанно и искал в толпе Юру. Нашёл: он стоял в толпе такой же молодёжи, танцевал в кружочке, смеялся и разговаривал с кем-то, но не подпевал. И никто из них не подпевал. Они не знают текст! Чёрт! Поставив допитый коктейль на бар, я двинулся к нему, пробираясь через людей. Он быстро отделился от новых знакомых, сразу же приобнял меня. Благо, музыка позволяла притвориться, что это такой панк-медляк. — Ты не знаешь песню, да? — крикнул я ему на ухо. Пришлось наклониться, чтобы услышать ответ. — Конечно, не знаю! — он льнул, обнимал меня за талию. — Ты посмотри вокруг! Это же вечеринка нулевых! Я поэтому тебя и позвал! Я оглянулся — и точно, половина народу была моего возраста или чуть младше. Дяденьки-геи, подпевающие хитам молодости, от Бритни Спирс до рокеров. Пиздец, Валюш, это форменный пиздец. Сорок грёбаных лет, вечеринка для стариков. — Ты эту музыку знаешь? Это было «тру»? Вы же там что-то заунывное слушали как раз, — интересовался мой юный любовник. Ну вот как на это отвечать? — Почти, — соврал я. Я слушал альтернативную альтернативу, которую сейчас уже никто и не вспомнит. Но эту песню играли на всех наших квартирниках. Я чётко помню, как я, вусмерть пьяный, горланил её на Невском проспекте июньской ночью. — Read between the lines what's fucked up, and everything's alright… — Ого, ты умеешь в ноты попадать! — засмеялся Юра. Он смотрел на меня, буквально в рот заглядывал, а в конце стал лучше понимать английский текст и подпевал уже вместе со мной и с толпой. Ещё через две песни обнаружилось, что я помню даже старинный рэп — который мне казался не старинным, а вчерашним хитом. Мы пробрались ближе к сцене, двигались рандомно и с толпой, алкоголь помогал не думать о том, как мы выглядим. Про пробку в своей заднице Юрка, кажется, забыл — или же специально двигал бёдрами. Он чуть вздрогнул от бешенства в толпе, когда начался припев. — А, это я знаю! I tried so hard and got so far… Мы ушли сразу после. Юру где-то обсыпали блёстками, и он успел запачкать ими заднее сиденье такси. Он всё рассказывал мне что-то про то, как узнал про эту вечеринку, про музыку, которую слушал в школе он сам, а потом как-то неожиданно зевнул и прилёг мне на плечо. Я разбудил его, включив вибрацию пробки. — Валь, а может, спать? Я так устал сегодня, завтра все наши приезжают попрощаться, чемоданы ещё собирать, — ныл он, вытаскивая из карманов ключи и телефон. — Не сегодня. Раздевайся. — Валь, а можно я сразу в душ, и… — Ты ко мне обращаешься не так, раб. Этим словом я начинал игру. Юра потупился, но с линии не сошёл: — Мастер, — кивнул он. — Давайте спать? Пожалуйста. — Нет. Снимай с себя всё, становись в центр комнаты, руки за голову. Живо! — Ну Валь, ну серьёзно! Не сегодня! Если я что-то и усвоил за годы жизни с ним, так это то, что такое нытьё можно смело игнорировать. Серьёзно — это «жёлтый» или «Бёркли». Всё остальное он говорит абсолютно несерьёзно. Ждёт, когда я его сломаю и прогну. Прогибается со слезами, с сопротивлением, с кайфом — а потом становится послушным мальчиком, с которым можно делать всё, что угодно. Вообще всё. — Третий раз повторять не буду, ты меня знаешь. — Нет! — ответил он уже с вызовом. Странно, я никогда не мог понять, насколько этот вызов реален. Когда я задавал этот вопрос после постельных игр, Юра всегда надо мной смеялся и говорил «совсем не реален». — Да! — прикрикнул я и вдруг увидел в его взгляде шок. Ну да, на него никто и никогда в жизни не кричал. Мама его особо не воспитывала — не было нужды, всегда слушался, — а в школе было почти не за что, потому что он у меня был отличник. Голос — прекрасный инструмент, я как раз сегодня тренировался кричать на танцполе. — Раздевайся, я сказал! И не смей мне перечить! Давай! Быстро! — я впечатал кулак в стену рядом с его головой. Орать в квартире я не боялся, мы специально для этих целей и делали мощную звукоизоляцию. Сработало: Юра оторопел. Крик в свою сторону деморализует в первые несколько раз, это я знал по себе. — Да, Мастер, — прошептал он, расстёгивая рубашку. Он измотан, я знал, но мне надо довести его до черты. Мы были близко, но это была лишь разминка. Я пошёл за флоггером и его любимой плетью: коротенький плетёный снейк с несколькими кусачими полосками кожи на конце. У Юрия с этой однохвостью отношения были особые: он боялся её тяжести, но ему нравилось, что с ней я мог касаться его и бить одновременно. Он уже стоял посередине комнаты в одном только ошейнике, в нужной позе, сложил руки на затылке. Стройный, точёный, фигура — идеальный треугольник с широкими плечами и узкими бёдрами. Тренированные руки, плоский живот, идеальная попа и подтянутые тонкие ножки. Сама природа знала, что его судьба — быть нижним: небольшим и смазливым, но крепким и стойким. Я решил не оттягивать больше. Порка — это ведь такая прямолинейная вещь: я имею над тобой власть, и я сделаю тебе больно, а ты подчинишься. Я поглаживал его флоггером по спине и ягодицам, приучая к прикосновениям. Юрий закрыл глаза, глубоко вдохнул, настроился. Первые удары были похожи на поглаживания, он только расправлял плечи и поудобнее пристраивал лопатки. Расставил ноги, чтобы не упасть. Он уже чуть протрезвел, и алкоголь не будет притуплять боль. Темачить на нетрезвую голову… неправильно, как и многое из того, что я уже натворил. Удары становились сильнее, но Юрий пока и звука не произнёс. Он мог долго молчать, всегда изводил меня этим. Наконец особо жёсткий удар флоггера по заднице всё же выбил из него тихий вскрик. Задница и спина были розовые, между ягодиц всё ещё торчало основание крошечной пробки. С пробками он у меня, бывало, ходил и по десять часов, так что тут не привыкать. И к боли ему не привыкать. Я провёл рукой по воспалённой коже, потрогал его жар, надавил посильнее, оценивая степень подготовленности. Он для меня сегодня просто мясо, мальчик для битья. И я выбью из него крики. Потом порка пошла серьёзнее. Юрий зашипел сквозь зубы уже на третьем ударе снейком, а к десятому у него всё же подкосились колени. — Больно тебе, сучонок? — я буквально обернул его голову рукой, шептал ему на ухо. В такие моменты мне надо было чувствовать его. Его трепет, его жар, его страх, его решимость продолжать. — Да, Мастер. — Прекрасно. Мне нравилось бить его по спине: картинка получалась красивая, как в фильме. Как в моём замке инквизиторов. В этот раз я его не фиксировал, он подчинялся мне сам. Дёргался от боли, но пока не кричал, только каждый раз делал шаг вперёд, неосознанно убегая. Пошатнулся в очередной раз, закачался, и я ему помог — пнул под коленкой. Следующие удары он принимал уже на полу. Я то прижимал его ногой, то держал рукой. В конце концов я сам сел на пол в позу лотоса, и он потянулся ко мне. Он всегда ко мне тянулся, даже тогда, когда я причинял боль. Или особенно тогда, когда я причинял боль. — Хозяин, — шепнул он куда-то в моё бедро, обхватывая меня за поясницу руками. Начиналась самая жара, самая невыносимая часть. Теперь каждый удар выбивал сначала тихое шипение, а потом самый настоящий крик. Юре не хватало фиксации, он хватался за меня, ища успокоение. Я гладил его одной рукой, а другой замахивался коротенькой плетью. Клал кончик между лопаток, на ягодицы, иногда пытался оборачивать вокруг груди. — Терпи, сука! — прикрикивал я, найдя нужную громкость. У меня и без усилий голос был громкий. — Твоё рабское дело — терпеть. Он больше со мной не разговаривал, вряд ли слышал: кричал во всю мощь лёгких, увиливал, пытался прикрыться согнутыми ногами, но только получал ещё и по пяткам. Пропитал мои джинсы слюной и слезами. Орал уже беспрерывно. Лучше любой музыки. А потом вдруг затих, ушёл, почти перестал реагировать на удары. Долго он в этот раз, я уже неплохо так его отделал. Но снижать интенсивность нельзя, сейчас надо продолжать так же. Я позволил ему полетать, бил ритмично и с одинаковой силой. О том, что он в порядке, мне напоминало только ровное дыхание. Когда я случайно задел мошонку кончиком снейка, Юрочка свернулся в клубок на полу, всё ещё цепляясь за меня пальцами. У меня аж уши заложило. Потом крик стих, и остались только рыдания. Я продолжал осторожно гладить его плетью, чтобы не лишать сразу сенсорных ощущений. — Всё, мой хороший, всё. Ты умница, я тобой горжусь. Я гладил по голове и по плечам, заглядывал в глаза и видел именно то, что нужно — абсолютную покорность судьбе и мне. Вот только туман мне не нравился. — Хозяин… — протянул он. Голос надорвал. — Ты как? Цвет какой? — Да, Мастер, — отвечал Юра, прикрывая глаза. Я отложил снейк, и он расслабился полностью. Меня насторожило, что он не понял вопроса. — «Да, Мастер» — это не цвет. — А? Что? Блять! Глаза почти закрылись, и я, осторожно положив его голову на пол, вскочил. Быстро открыл окно и вернулся, похлопал по щекам. Закинул его ноги на кровать. — Эй! Юрий! Никаких обмороков! Не сметь! Да что сегодня со мной такое? Лажаю на каждом шагу, не чувствую, не вижу того, что надо видеть. Мне надо было, чтобы он удовольствие получил, а не сознание терял. Ну блять! Меня бы этой плетью отпиздить! Обошлось: он открыл глаза, даже нашатырь не понадобился. Паника подступить не успела. — Мастер, — повторил Юра, спуская ноги. — Всё хорошо. Зелёный. — Полежи так, а? Очень тебя прошу. Ну вот куда ты… — Я к тебе хочу, — возразил он капризно, залезая ко мне на колени. — Мне так классно. — Классно ему. Горе ты моё луковое… — я погладил его по изодранной спине, а он даже не дёрнулся, обнял меня за шею. Мы посидели так ещё несколько минут, пока я не убедился, что он и правда в порядке. Осталась последняя часть, но я уже не был уверен, стоит ли завершать так. — Секс-то будет сегодня или как? — спросил он буднично, непосредственно. Совсем оклемался. — А хочешь? — Хоть три хуя, хоть бита, хоть драконовский дилдак, — заявил Юра пьяно, улыбаясь мне. — Я уже даже на Марата согласен. — Никаких Маратов. — Но ты меня выебешь? Так, чтоб кишки наизнанку? Судя по сегодняшнему вечеру, у нас сегодня экстрим. — Ты правда готов, little slut? — я дотронулся до основания пробки, расшевелил её. — Что угодно, Мастер. — Так, не заводи меня раньше времени, засранец, — я шлёпнул его. — Что у-год-но, — повторил он, отстраняясь. Я даже рассмеялся. The show must go on. — Хорошо. Тогда иди в ванную. Тебя надо вымыть и подготовить хорошенько для фистинга. — Фистинга?! — а, нет, не пропал голосок. — А может, всё же… — Поздно, любовь моя, шевели колготками. Я подтянул его, картинно сопротивляющегося, за ошейник, и погнал в ванную тычками и пинками. Клизмы он не любил, мы обычно справлялись и без этого: нас обоих было уже тяжело чем-то смутить. Но сегодня это было необходимо. Я позволил Юре сделать всё самому, но присутствовал при всём процессе, от и до. Санузел у нас был совмещённый, и я и сам успел быстренько принять душ. Я не пытался специально его застыдить, не превращал это в полноценное унижение, но и уходить отказывался. Бедный Юрка всё равно то краснел, то бледнел, и старался не встречаться со мной взглядом. Ну вот так вот. Рабам личное пространство не положено. В конце концов мы всё же оказались на кровати в комнате. Под Юрой было полотенце и подушка, я натянул одноразовые перчатки. Фиксировать и давать дополнительную боль я ему не стал: фистинг сама по себе такая практика, во время которой тяжело думать о чём-то другом. И никак нельзя забыть, во власти кого ты находишься. Я безумно любил это: лить смазку себе на руки и ему между ягодиц, медленно и осторожно готовить узкую дырочку к серьёзному проникновению, смотреть, как он прикрывает глаза и закусывает губу, когда я касаюсь простаты. Она у него бессовестно большая анатомически, чувствительная, сильно выступает, и он запросто может кончить только от анала. Последние полгода он только так и кончал: он носил пояс верности почти постоянно, хотя я его не заставлял и даже выдал ему его собственный ключ. В душе он его снял, и сейчас я разглядывал его стоящий член — ровный, светлый, с ярко-розовой головкой, уже текущий и вожделеющий. Пирсинг смотрелся потрясающе и хорошо сочетался с пирсингом сосков и двумя ошейниками — серебряным и кожаным. Тело мальчика было модифицировано мной, и он никогда не снимал украшения. Юра лежал, раскинув руки, и не смел касаться себя, пока я вталкивал в него уже четвёртый палец. Получалось легко, к растяжке он был привычен и принимал меня с благодарностью. — Ну что, готов принять всю ладонь? — он кивнул. — Ты только посмотри на себя, маленькая блядь, всё тебе мало, уже кулаки в тебя надо совать. А если порву? Будет кровища, будет больно. I could rip you apart if I wanted to. — А ты хочешь меня порвать? — я увидел в глазах страх. Да, солнце, бойся меня. — Конечно, хочу. Я же тебе сказал, что я хочу растерзать тебя. Сожрать по кусочку. Знаешь, у меня иногда проскальзывают фантазии о средневековых пытках. Выжечь на тебе клеймо, вырезать ножом инициалы. Проколоть ещё что-нибудь важное, — я щёлкнул по пирсингу на его члене, но эрекцию это не сбило. — Переломать тебе рёбра, чтобы каждый вдох напоминал тебе обо мне. Вырвать язык, чтобы больше никогда мне не перечил. — Так голос-то идёт от голосовых связок, — улыбался Юра. Он знал, что я не всерьёз. Он даже возбуждался ещё сильнее от моих слов. Дело не в том, что именно я говорю — а в том, как я это говорю, как смотрю на него, и в том, что это я. — Ну, значит, их тоже придётся вырезать, — вздохнул я притворно. — Про кастрацию вообще молчу, это обязательный пункт. Я буду иметь только твою задницу, шлюшка. Ты будешь принимать десятки, сотни членов в день. Под моим контролем, конечно. И ошейничек этот придётся сменить или на строгий, или на электрошоковый. И воспитание будет не плёточкой, а кнутом. Я уже сложил ладонь лодочкой и медленно пытался протолкнуть внутрь самую широкую часть у основания пальцев. Раздвигал пальцы внутри него, растягивал сфинктер. Юра то напрягался, то расслаблялся. — Расслабь уже очко, блядь, — бросил я, устав бессмысленно толкаться внутрь. — Я войду так или иначе. Тебе решать, порву я тебе зад или нет. Давай! От пощёчины он снова сжался внутри, а потом расслабился, впустив. Я всё равно прорвался внутрь его восхитительной задницы не без усилий. Юра застонал протяжно, болезненно. — Ну вот и всё. У меня вся ладонь в твоей заднице. Назад ходу нет, теперь я тебя буду трахать только так, — говорил я медленно, в такт своим движениям. Пока что не вытаскивал ладонь, наслаждался ощущением тепла вокруг себя. Я трогал его изнутри! — Бля… Валь… Мастер… Сука! Вот это «сука» я обожал. Он мог ругаться на меня, сколько захочет — если ругается, значит, в сознании и соображает. Я постепенно двигал рукой, касался влажных от смазки стенок, еле-еле раздвигал пальцы. Юра не переставал выть и ругаться на меня, и я боялся, что он скоро кончит. — Держись. Нельзя. Рано. Я боялся, но знал, что он удержится. Я почти полтора года учил его сигналу, по которому он кончал — по трём щелчкам пальцев у левого уха. Собачка Павлова, мой маленький нежный щеночек. Работало не всегда, он мог преодолеть этот барьер, но только если очень сильно захочет. А он обычно не хотел, слушался меня и кончал со мной по моей указке — так было ярче. — Блять, Валь, позволь, разреши… Пиздец, это ту мач, это слишком, мне очень-очень надо… — он не ёрзал по кровати, боясь, что я могу резко двинуть рукой. Он был в буквальном смысле моей марионеткой. Я ждал именно такого завершения. Юра обронил слезу, когда я всё-таки взял его член в рот, до кучи вытянув язык и приласкав им яички — этому фокусу меня научил один из мужей Эльзы. Понадобился весь мой многозадачный переводческий мозг, чтобы одновременно заглотить член ещё раз, щёлкнуть три раза у него над левым ухом и сжать в кулак ту ладонь, которая была внутри него. Кончая мне в рот, Юрий кричал, бился бесконтрольно и сжимал в руках мои волосы. Когда я поднялся и осторожно вытащил из него ладонь, то увидел, что слёзы пропитали подушку под ним. Но зато под его задницей была только желтоватая смазка — и ни капельки крови. Я снял скользкую перчатку, протёр руки, вытер своего любовника полотенцем. Я думал, он вырубится сразу, и я буду перекладывать его, как куклу, на его половину кровати, но он ещё смотрел на меня. — Чего ты, оленёнок? Он удивился прозвищу, но спросил о другом: — А ты? Ты хочешь кончить? — Я… Я и забыл. В следующий раз. Юра приподнялся на локтях: — А выеби меня в зад? — У тебя там всё растрахано к чёртовой матери, минета с тебя хватило сегодня. Ты сам-то не устал? — Да давай! Мастер! Или у тебя не стоит уже в сорокет, а? — Ах ты… — я перевернул его на бок, ложась рядом. — Ну всё, это удар ниже пояса. — Удар кулаком? М, я люблю твои кулаки. — Ты паясничать перестанешь сегодня, нет? Больнее ведь будет. — Не переста… Ай! Блять! Не порвал же, почему так… — я уже вогнал в него член по самые яйца. Он и правда был весь влажный и растраханный внутри, не приходилось прорываться. И темп можно было не наращивать, сразу жёстко драть. — Потому что ты чувствительный, а ещё ты только что кончил, и эндорфинчики уже убежали. И вход я сильно растянул, там есть невидимые микро-разрывы. Ну что, каково тебе, когда тебя ебут, когда ты не возбуждён? Ты же понимаешь, что ты меня просто обслуживаешь, а, дрянь? Ты просто секс-раб, дырка, а вот это всё, — я сжал его яйца и мягкий член в ладони, впился короткими ногтями, — бесполезное. Fucking useless. Ты не мужик, а сопливое ничтожество. — Пиздец, ты извращенец… — отвечал он. Он пытался от меня убежать, уйти от члена, уйти от рук, не слышать унижения. Я держал его за шею, целовал за ухом. Я чувствовал его всем телом, он был весь в моей власти. Всё моё. Я сам не заметил, как подкатил мой долгожданный оргазм, и я поменял песню: — Юра, Юрочка, блять… Он глотнул воздуха только после того, как я кончил. Мы оба пытались отдышаться. Вот теперь мне не хотелось унижать, только обнять и держать его рядом всю ночь. — Ты вот этой рукой меня трахал? — спросил он и, не дожидаясь ответа, съехал по простыне и поцеловал мои пальцы. Я пока ещё не был в реальности и не успел отреагировать. Мой раб целовал мою ладонь обстоятельно: сначала пальцы, потом тыльную сторону, потом развернул и поцеловал подушечки и фаланги, внутреннюю часть ладони. — У тебя такие руки мягкие… Запястье, предплечье. Перешёл на грудь, на живот, ткнулся носом в опавший член. Гладил меня руками, даже ступни размял — мои «парадные» туфли неудобные, а мы сегодня ещё и танцевали. — Юрочка, ты чего там делаешь? — всё-таки не выдержал и спросил я, когда он поцеловал мою ступню. Футфетиш не был по его части. — I’m worshipping you, — ответил он. — Поклоняюсь. Служу. Как Богу, знаешь. — Ага, бог бухла и садизма, — рассмеялся я. — Иди сюда. Вот здесь поцелуй. Я указал на свою шею, и он принялся целовать меня там. Нюхал меня, щекотал дыханием. Потом спустился на руку, почему-то уделил внимание бицепсу, а потом уткнулся носом в подмышку. Кажется, даже коснулся языком. — Щекотно, Юр! — я обнял его, попытался оттеснить. Он положил голову мне на руку. — Мне твой запах нравится, — оправдался он как-то обиженно. — И это я ещё извращенец! Это какие-то новые фетиши. — Ну, фетиши меняются. Желания тоже, — заявил он философски. — Ой, какая мудрость. Пойдём в душ, просветлённый мой. После душа мы долго валялись в кровати. Юра всё ещё тяжело дышал мне в шею, а я размышлял о предстоящей поездке и с ужасом понимал, что я не смогу уснуть даже сегодня. Накануне важных событий я всегда тревожился по поводу всего: мне казалось, что самолёт непременно упадёт, что нас не заселят в нужное место, что мы потеряем чемоданы, что по прилете в аэропорту меня будет встречать Эльза с новым мужем, что Юре станет плохо… — Валь? А можно дебильный вопрос? — шепнул Юра, когда я уже проваливался в ночной кошмар. Кажется, его тревогу тоже не унять даже унижением, поркой и фистингом. — Попробуй. — А что ты сделаешь, если я накосячу там? Серьёзно накосячу, по-крупному. — В смысле, на работе? После переезда? — Ну… да, наверное. Я чувствую себя очень… неуверенно. Никогда себя так не чувствовал. Нет, было один раз, после свадьбы Серого. О, после свадьбы Серого. Когда Эльза приехала и забрала у меня мой ошейник, сравняла меня с землёй, опозорила перед всеми и оставила в одиночестве. Когда я страшно забухал, отвратительно себя вёл, и когда на меня нельзя было рассчитывать. Когда пришлось ехать в реабилитационный центр, как только стало понятно, что сам я из запоя не выйду. Ну блять, я тогда тоже чувствовал себя не очень хорошо. — А с чего ты вдруг накосячишь? — Мне кажется, я уже накосячил… — шепнул он, скрывая лицо у меня на груди. — Рассказывай, что натворил, маленький. — Сначала скажи мне, что ты сделаешь. Простишь? Накажешь? Убьёшь? — Ничего я тебе не сделаю. Если, конечно, не выяснится, что у папки моего не сердечный приступ был, а это ты его отравил. Хотя… не, я понимаю, тут у тебя мотив был хороший, да и мой папашка всё равно мудак, — перевёл я всё в шутку. — Хотя вот Валерку я бы сам пристрелил, он уже заебал ныть про свой развод. Над остальными родственниками подумаю, прощать ли тебе их убийство. А если ты убил кого-то чужого, то давай я тебе лучше помогу тело спрятать. — Да никого я не убивал, — буркнул он. — Тем более твоих близких. — Ну, тогда, наверное, твой косяк не такой серьёзный, и мне тебя придётся понять и простить. Я не могу тебя не принять, ты мой нижний и всегда им будешь. Ты мой самый любимый человек на свете, не забывай об этом. Что стряслось-то, расскажешь? Я постараюсь помочь, чем смогу. — Я передумал. Можно я потом расскажу? Мне сейчас тяжело. Но там ничего страшного. — Окей, — просто ответил я, целуя его в лоб. За мной уже десять лет числился должок за то, что я не рассказал вовремя. Я не имею права давить на него сейчас. Да и в конце концов, что там могут быть за косяки? Справимся со всем. — Спи, кутёнок. Утром Юра разбудил меня, резко открыв шторы. Я вздохнул с облегчением — то, что мы опоздали на самолёт, потеряли документы и едва не разбились на машине, в очередной раз оказалось сном. — Вставай. Скоро моя мама приедет, потом ещё Серый с Валечкой-младшей, потом Валерка обещал заглянуть. Уже почти час дня, — Юра казался довольным, тянул гласные так, что интонация становилась напевной. — Да чтоб вас, жаворонков… Встаю, сейчас. Мне было плохо ещё ночью, и я надеялся, что с пробуждением станет легче. Но стоило открыть глаза, как стало ясно, что лучше бы я продолжил спать. Всё и казалось сном, предметы вокруг меня были плоские и фальшивые, как пластиковые яблоки в магазине мебели. Как будто играю в игру или смотрю фильм от первого лица — я знал, что это всё ненастоящее, что настоящий я сижу и просто наблюдаю. Взгляд в зеркало на шкафу подтвердил мои худшие опасения: настоящего меня уже не было, там был только какой-то незнакомый помятый мужик. Настоящий я существовал как-то отдельно, засел в угол и не показывался. Я понимал умом, что это я, но внутри, в моей проклятой больной голове, что-то конкретно так коротнуло. Сегодняшний день весь будет такой, со стороны. Ни одного чувства внутри, только ноющая пустота — двигался я на автомате, как будто и не управлял своим собственным телом. Полный дереал. Такое у меня часто проявлялось вместе с сабдропом. Дом-дроп? Бред, его же не существует.
