Неблаговерный Юрий

      Оксана залезла с ногами на стул и прижала наушники к голове, тараторя похлеще Канделаки — и всё равно не успевала за оратором-грузином. У неё на лбу выступила испарина. Я и сам не мог расслабиться, переживал за неё. Выворачивать машину из заноса под обстрелом было проще, чем переводить сегодняшнего спикера.       «Компрессия!» — написал я на листке бумаги. Оксана старалась переводить точно и каждое слово. Деточка моя, ну с этим товарищем так не получится, начинай уже выкидывать слова и фразы. Just the gist of it. Благо переводим с русского на английский, а не наоборот.       — Как говорилось в старом, ещё советском, анекдоте, который мне рассказал как-то друг в армии…       — There is an old soviet joke that goes like this… — начала было Оксана, а потом всё-таки скинула с головы наушники и выключила микрофон. — Блять! — шепнула она быстро, уже вбивая в поисковик начало анекдота.       В кабине счёт не на секунды — на доли секунды. Я перетянул наушники со своей шеи на голову и начал переводить полузнакомый анекдот, молясь про себя, чтобы в конце не оказалось игры слов. В этот раз пронесло. Я продолжил, пока Оксана отдыхала.       — Как говорится, — выпалил грузин уже в конце своего часового выступления, — кобылка есть — хомута нет, хомут добыл — кобылка ушла.       Моя коллега бесшумно смеялась, закрывая лицо рукой, и мотала головой. Было ясно, что готового эквивалента мы сейчас не найдём. Я остановился на полсекунды. «Переводчики останутся без работы, всё будут переводить нейросети». Ха-ха три раза, бля.       — No matter what, issues always arise, — заявил я в микрофон. Главное не показать в голосе, что ты сомневаешься или тормозишь. И тогда все слушатели поверят, что Волга впадает в Чёрное море.       Совещания в тот раз были до самого вечера. Я вышел вымотанный, но довольный. Коммуникативная цель достигнута, сообщение передано, Оксане даны рекомендации учиться компрессировать и почитать бородатые анекдоты. Моя коллега была хороша, но чисто из-за возраста не имела достаточно опыта, так что мне приходилось немного её менторить. Но ничего, через полгодика Оксана выйдет непробиваемым профи. Эх, дети мои, дети…       Я глянул на часы: другой мой ребёнок прилетает через восемь часов, надо поторопиться на поезд, а то застряну в Бонне.       Они приезжали даже раньше, чем обещал Юра, всего через десять дней после перестрелки. Я был в Германии только три дня, но уже успел переделать кучу всего: и в клуб заглянул с Таней и Мишей, и купил кое-какие бытовые мелочи для берлинской квартиры, и в Бонн скатался. Словом, жизнь неумолимо неслась вперёд. Правду говорят, что чем старше становишься, тем быстрее утекает время. Надо поскорее поговорить с Юрием и закрыть эту страницу окончательно — чтобы начать уже всё с чистого листа.

***

      В аэропорту я выпил только полтаблетки транквилизатора, старался потихоньку слезать с препаратов. Конечно, когда-нибудь мне точно придётся пропить ещё курс, но пока я чувствовал себя в силах пожить так. Главное — не тянуть на одной только силе воли. Режим дня, хорошая еда, бассейн, общение, секс — этого должно хватить для контроля за тревогой. У меня получалось раньше и получится снова. Я был морально готов к расставанию. У нас были прекрасные десять лет, и если пришла пора расстаться, то пусть так. Я не боюсь жить дальше.       Ребята были похожи не на офисных работников, а на каких-то заядлых путешественников: все в лёгкой белой одежде, в кроссовках и с рюкзаками, загорелые до черноты и с худыми, вытянутыми лицами. Даже Юркины мягкие скулы чуть сгладились, но ещё не пропали. Синяки пожелтели.       Остальных пятерых тоже встречали — русские и немцы. Я раскрыл руки, и Юра без сомнений пошёл навстречу моим объятиям. Пусть дружеским, но все равно родным. На секунду всё вновь стало хорошо. Главное, что этот засранец живой.       — All in one piece, — улыбался я.       — К счастью, да, — кивнул Юра.       К нам подошёл кто-то из его команды, прощаясь, и он протянул руку одним и обнялся с другими. Я вежливо стоял в сторонке, ожидая, когда его отпустят. Арсения нигде не было. Мы были последние, кто ещё не вышел ловить такси.       — Валь, ничего, если я у тебя останусь? На пару дней? Тошнит уже от отелей, — признался Юрий, держа за ручку большой чемодан — тот самый, с которым он прилетел из России. Metimos la casa completa en una maleta. — А потом… Найду что-нибудь.       — Конечно, — ответил я мгновенно. — А где твой Арсений-то?       — Он в Москву сразу полетел, ещё неделю назад. Дашу отвёз родителям.       — Чего это они в Москву решили вернуться? — спросил я, не подумав.       Юра поднял на меня уставшие глаза с покрасневшими веками. Посмотрел на меня как последнего идиота — настолько тупого, что даже жалко.       — Он гроб увёз, Валь. Девять дней вчера было.       Я потупился, прикрыв глаза. Вживую я даже не узнал ту девушку, которая стояла между Юрой и Арсением на фото. На картинках, которые мне присылали, она улыбалась, а возле палатки в Южном Судане она была вся в слезах. А потом и в крови лицом вниз. За своими переживаниями я и не подумал, что они потеряли подругу и коллегу.       Стыдно, Валь. So much for empathy. Всё время думал о каких-то отношениях, в то время как там у Арсения погиб близкий человек. Неудивительно, что Юра был больше обеспокоен его состоянием, чем моим. Молодец, не оставил друга одного в такой момент. Мы оба с ним помним, каково это — хоронить родных.       — А, ну да, — ответил я, заказывая такси.       — Ты её там не узнал, — констатировал Юра, пристально наблюдая за моим смущением.       — Нет, только о тебе думал. Забыл совсем про то, что он с подругой был там.       — Я тоже ту ночь почти не помню, — махнул он рукой, когда мы уже вышли на улицу. — Всё как в тумане. Помню, что услышал, как ты в мегафон орал, и как мы с тобой потом под столом прятались. Всё остальное выпало из памяти. Я и рад.       А я помню, Юр, что тогда случилось. Сначала ты услышал мой голос, а потом, когда застрелили Дарью, ты понял, что если ничего не сделать, следующим застрелят меня. Не знаю, на каком сверхчеловеческом адреналине ты отбился от других бандитов в палатке и откуда взял автомат. Точно знаю, что это ты убил их главаря. Выстрел записали в официальных бумагах на кого-то из миротворцев, но мою никчёмную шкуру совершенно точно прикрыл ты.       Дурачина, конечно, что полез и не подумал, что это может закончится перестрелкой между сторонами. Но это всегда было в характере Юры — сначала сделать, а думать потом. Возможно, именно из-за этой его дурости я до сих пор живой.       — И правильно, нечего там вспоминать, — ответил я, открывая перед ним дверь машины. Юра залез на заднее сиденье, поздоровался с водителем на немецком. Я сел следом. — Что с там работой, закончили?       — Да! — оживился он. — Всё работает, как и планировали! Запустили пока неофициально, но уже есть прогресс. Смотри.       Меня чуть укачивало в машине, когда я смотрел с его телефона фотографии. Теперь я уже конкретно знал, где они сделаны. Вот их офис и его стол под кондиционером, вот цех, вот установка.       А потом была совершенно неожиданная фотка: одноэтажное жёлтое здание, а вокруг него — куча детей разного возраста, как мальчики, так и девочки. Снаружи стоял какой-то крошечный краник, и ребята выстроились в очередь с бутылками и стаканами. У водоколонки сидел на корточках довольный Юра с яркими синяками на руках.       — А это что?       — Школа. Новая, в селе под Малакалем. Там всего пятьдесят детей. И вот мы там же решили поставить пункт. Вода напрямую с завода, уже очищенная и питьевая.       Я порадовался. За свои десять дней в Южном Судане я увидел только одну школу, и то издалека. Да, образование там нужнее всего, если они хотят покончить с войной и начать жить уже не первобытным строем. Но о каком образовании может идти речь, если у людей нет еды и воды? Помню, солдаты там пили воду только из бутылок, у нас в джипе стоял целый ящик. А то, что лилось из душа в казарме, и вовсе страшно вспоминать.       Потом были ещё фото: школы, классы, меловые доски и неизменные водоколонки. На картинке с рядом городских уличных кранов стояла огромная очередь уже из взрослых, все с двадцатилитровыми бутылями, канистрами и даже с жестяными бочками.       — Классно, — сказал я искренне. Не побывай я в Южном Судане, я бы и не понял, что в этом такого классного. В очередях и железных кранах. — И что, её реально можно брать и пить?       — Да, вода все пробы прошла, — ответил Юра уверенно. — Через полгода по всей стране проект развернём. А следующую водоочистную станцию в Африке будут строить уже на берегу моря, опреснять мы тоже уже научились.       — Хорошее дело сделали, — признал я, отдавая ему телефон. По чуть-чуть, небольшими шагами эта страна выберется из той ситуации, в которой оказалась. Такие люди, как мой Юрий, двигают мир вперёд. А я всего лишь им помогаю.       — Там надо будет ещё подписать контракт с…       Я едва вникал в то, о чём он говорил. Откинувшись головой на спинку сиденья, я наблюдал за профилем его загорелого лица, за мельтешением выцветших на солнце ресниц, за движениями потрескавшихся розовых губ. Он здесь, со мной — и я в него в влюблён ровно так же, как десять лет назад. Нет, я совершенно точно сумасшедший, эмоционально зависимый человек с расстройством привязанности. И это, блять, не лечится, разве что уходит в ремиссию.       В квартире я продолжал расспрашивать Юру про завод, а он меня про — про Бонн и миротворцев. Сидел у меня на кухне под яркой икеевской лампой, как самый дорогой гость. Он ещё ни разу не был в этой квартире.       — А миленько у тебя, — прокомментировал он, оглядевшись. Я совсем недавно купил сюда полный набор посуды, кухонные полотенца и нормальные жалюзи, до этого мне было как-то плевать, я ел в основном готовое или ходил в кафе. — Это тебе ту квартиру поменяли?       — Да, через день после того, как ты съехал, — ответил я. — Тебе куриную котлету или сосиску?       — О, давай сосиску. А чай у тебя есть без кофеина? Поздно уже.       — Есть, конечно. У меня всё без кофеина, ты же знаешь.       — Ой, не гони, вон та пачка точно с кофеином, — он показал пальцем на зерновой кофе на полке. — Это я тебя приучил к этой марке. Дорого, но с утра самое оно, скажи?       — Самое оно, — подтвердил я, ставя на стол две чашки чая. Мы ужинали с ним вместе тысячи раз, и теперь я жалел, что не запоминал в деталях каждый из них.       Мне хотелось навсегда запечатлеть в памяти, как он сидит, как он вкусно ест, как он пьёт чай жадными глотками. Как разговаривает с набитым ртом — у нас в доме это было строго запрещено, папа начинал орать и обзывать свиньёй. А Юрке хоть бы что, жуёт себе сосиску и улыбается.       — Блять, Ньялак милосердный, ну наконец-то не фасоль! — воскликнул он, поднимая глаза к потолку. Я засмеялся, вспоминая суданскую кухню, а Юра довольно отхлебнул чёрного чая без кофеина. Так у нас дома тоже было нельзя: сначала пища, потом вода.       Я задержался взглядом левой руке Юры — безымянный палец был чуть-чуть изогнут у второй фаланги. Раньше такого не было.       — Это что? — спросил я, указывая подбородком на его руку.       — Да так, производственная травма. Я сначала заматывал, а потом зажило. Двигается, всё окей.       Он легко постучал пальцами по чашке, но я увидел, как дёрнулся правый уголок рта, когда он улыбался. Всё ещё болит. Перелому, скорее всего, лишь несколько недель, и ничего там ещё не срослось. У меня тоже ещё болело ребро, я не мог спать на левом боку и нагибался с трудом. Но это оказался лишь ушиб.       — Что, прям на производстве? Точно не в плену тебе его сломали?       Фраза получилась строже, чем я рассчитывал.       — Валь, — он вздохнул и отставил кружку в сторону. — Давай завтра обо всём этом поговорим? Пожалуйста. У меня был шестнадцатичасовой перелёт, а до этого из Малакаля ехали пятнадцать часов. Я очень устал. Правда.       Юра положил голову на стол, прижался к нему щекой и посмотрел на меня снизу вверх. Я не удержался, дотронулся одной рукой до его волос. Так хочется… Но не твоё, Валь, не твоё. Не трожь.       — Ладно, всё завтра, — согласился я. — Давай спать.       Мне уже всё должно было быть ясно. Он сказал «на пару дней» — значит, не собирается возвращаться. Значит, разговор будет трудный. Нет, он не будет трудный, если я сдержусь и нормально отреагирую. Всё, что от меня требуется — не злиться и отпустить. Он всё равно уйдёт, так или иначе.       Я отошёл только набрать себе воды на ночь — если проснусь и не усну, придётся догоняться второй половинкой транквилизатора, — но когда я вернулся в спальню, Юра уже завернулся в своё одеяло и отвернулся к стене. Устал, набегался за последние два дня.       Сначала я хотел было предложить уступить ему кровать, а сам лечь на полу. Но всё-таки мы жили вместе десять лет — поспим в одной кровати ещё пару ночей, ничего страшного.       Когда я лёг, Юра зашевелился и дотронулся до моей руки своей:       — Спасибо, — шепнул он тихо.       — Да вообще не за что, — ответил я чуть громче. — Ты знаешь, в любой ситуации ты можешь обратиться ко мне. В каких бы отношениях мы с тобой ни были, сколько бы лет ни прошло.       — Вот за это и спасибо. Спокойной ночи.       Тебе спасибо, Юр. За то, что я не у Эльзы в подвале, не в Москве в психинтернате и не с пулей в затылке.       — Спокойной, — я выключил лампу на тумбочке и устроился поудобнее. Юра отпустил мою руку первым, и тогда я тоже повернулся на правый бок, спиной к нему.       Он тихонько сопел, а я предсказуемо не смог уснуть даже после второй половины таблетки. Нарушал поставленное сомнологом правило и смотрел на часы каждые пятнадцать минут. Такая пытка будет сегодня до рассвета, так что в моих же интересах просто расслабиться и хотя бы полежать в тишине с закрытыми глазами.       Убедив себя в этом, я немного задремал, но всё равно спал чутко. Резко открыл глаза, услышав, как Юра мечется в постели.       Он повернулся на спину и открыл рот, морщил лоб, но ничего не говорил и не открывал глаза. Пальцы чуть подрагивали, но не сжимались в кулаки.       Я как-то сразу понял, что происходит, у меня у самого такое бывало. Такое бывает, когда видишь кошмарный сон, но не можешь проснуться, потому что тело парализованное и уставшее. Кричишь и дёргаешься, но ты всё ещё там. Впрочем, у меня и в реальности так бывало: воешь от ужаса, а картинка перед глазами никуда не девается.       — Юр, Юра, проснись, — я осторожно погладил его по руке, чтобы не напугать, растёр плечи. Он только раскрыл рот шире, как будто пытался кричать во всю мощь. — Всё хорошо, это просто сон, просто открой глаза, давай, сейчас получится.       Глаза он открывал с трудом, еле выплывал из сна. Я погладил его по щеке. Кожа обгоревшая, сухая.       — Давай, давай, возвращайся ко мне, я здесь, it’s okay, it’s gonna be okay.       — Приснилось, приснилось, — сказал он вслух, наконец-то моргая полными влагой глазами. Передвинулся на подушке, пошевелил руками и ногами, отдышался немного, восстанавливаясь после кошмара.       — Приснилось, — подтвердил я. Не удержавшись, провёл рукой по его щеке.       А Юра вдруг обнял меня обеими руками, притянув к себе.       — Валь…?       — Ага, — ответил я, повинуясь его рукам и прижимаясь к нему. Мне было стыдно из-за своего стояка, но что поделать, если я нахожу его невероятно сексуальным даже в таком виде. А может, и особенно сексуальным со слезами на глазах. Чёрт, я же обещал себе, что такого больше не будет. Между нами уже всё погасло.       — Валь, сильнее.       — Что сильнее?       — Сильнее прижмись, прям придави, как там, как тогда, — велел он. Я не смел ослушаться, лёг на него сверху, скинул его руки с себя, заставив его вытянуть их вдоль тела. Я грудью чувствовал, как его сердце перестаёт бить тревогу и замедляет темп. Юра медленно выдохнул, расслабляясь. Не буду спрашивать, что ему приснилось.       Мы лежали так ещё минут десять. Я навалился на него всем весом, а он не шевелился и медленно дышал, закрыв глаза. Думать ни о чём не получалось, хотелось просто лежать вот так вечность.       — Ладно, хватит, дышать тяжело, — он кисло улыбнулся, и я повернулся на бок, вытягиваясь вдоль него, не разрывая контакта кожа к коже. Смогу ли я провести с ним рядом хотя бы ещё одну ночь?       Юрий не возражал против прикосновения предплечий. Накрыл нас обоих одеялом, ещё раз тяжело вздохнул и повернулся набок, коснулся меня спиной. Как раньше.       — Спокойной ночи. Теперь точно.       — Давай. Постарайся уснуть, — велел я, прекрасно зная, что чем больше ты стараешься уснуть, тем меньше вероятность, что ты провалишься в сон. Я и не старался, просто лежал, зная, что сегодня пять циклов здорового сна мне не светят, лишь поверхностная дремота.       Но едва я, расслабившись в его присутствии, начал немного дремать и отпускать мысли, Юра сел в кровати, откинув одеяло. Опустил голову в свои колени, зарылся пальцами в волосы. Вот выдернешь ведь сейчас, останешься полу-лысый, как было после радиотерапии.       — Чего ты? — я приподнялся на локте.       — Я не могу. Я не смогу, — сказал он задушенно.       — Не сможешь что?       — Не смогу, — повторил он, зажмурившись.       — Слушай, а давай мы поспим и завтра утром поговорим обо всём, что ты не сможешь? — попытался я. У меня в глаза как песка насыпали.       — Я не смогу… С Арсом, с тобой, не смогу… Не получится, ничего не выйдет, я не… — он мотал головой из стороны в сторону, поджимал губы. Я даже не представлял, что творится у него в голове.       Я тоже сел, положил ладонь между его острых лопаток.       — Юра. Я тебе уже сказал, что приму любое твоё решение. Ты взрослый человек, ты знаешь, что тебе нужно и с кем. Чего ты не сможешь? Всё ты сможешь.       Он поднял на меня влажный взгляд, полный ужаса.       — Я не знаю, Валь, — сказал он шёпотом. — Я в первый раз в жизни не знаю, что мне нужно. Как только мне кажется, что я знаю, чего хочу, начинается какой-то… И я не знаю. Я запутался совсем. Я… я хочу по-нормальному, по-ванильному, но… Мне кажется, я не вывезу.       — Да ты себя в зеркало видел? Ты-то, не вывезешь? Ты чего только не пережил — и всё вывез.       — Ты не понимаешь…       — Ну так ты мне объясни, чтобы я понимал, — сказал я строго. Меня уже начинала раздражать эта канитель. Сколько уже можно? Совсем на него не похоже.       Только я об этом подумал, как тут же прикусил себе язык. Я не вправе жаловаться на чьё-либо нытьё, я сам хорош. Юрий нянчился со мной, когда я был в состоянии и похуже. Бесился с моей иррациональности, но своего недовольства не выказывал.       — Да чего тут объяснять, — вздохнул Юра. — Всё очень просто. Влюбился я, Валь, как школьник. Мы много времени на работе вместе проводили, что-то хихикали, флиртовали, потом Арс меня на эту вечеринку позвал в первый раз. Я сначала трусил, а потом мне как дали таблетку — и понеслось, развлекался до утра. Тебе я тогда сказал, что у нас корпоратив.       — И зачем тебе это надо было, а? — всё-таки спросил я. Этот вопрос гложил меня уже несколько месяцев. — Чего тебе не хватило?       Тот пожал плечами. Он сидел, обхватив руками колени, но я видел, что мышцы рук и ног у него расслаблены. Плечи опущены вниз. Под отросшими волосами на шее виднелся новый шрам, как царапина от ножа. Ещё не побледневший.       — Не знаю. Просто… у нас с тобой в какой-то момент всё стало ненастоящее, как в кино. Как будто я со стороны смотрел на нас с тобой, — он описывал ровно мои ощущения перед отъездом из Москвы и в первые дни в Берлине. Полнейшая дереализация, муть, сон наяву. — А вот на работе у меня всё было реальное, там мы решали реальные проблемы. На вечеринках с мефедроном всё тоже становилось реальнее. А дома… Мы играли с тобой в какие-то игры, у которых не было никакой связи с миром. Вот я тебе сосу на коленках и в ошейнике, а вот я уже через пять минут еду в офис, матерюсь в пробках и звоню Арсу пожаловаться на подрядчиков. Мне было проще не переключаться каждый раз, оставаться в своей реальности, а нашу с тобой отодвинуть куда-то на второй план. Играть роль, как в кино.       — Затемачились мы с тобой, — констатировал я, всё ещё гладя его по спине. Не отрывал взгляда от красной полосы над седьмым позвонком. — Заигрались.       — Вот я тоже так думал, что это больше не моё. Что меня в Тему не тянет. Мне нужна была жёсткая ваниль с Арсом, а не вот эти все игры, — он как-то презрительно произносил слово «игры». — В школе, в универе ты ещё рядом был, присматривал за мной как-то, контролировал немного. А на работе я был сам за себя и ещё за свою команду.       — Ну что поделать, начальник ты у меня, — я постарался улыбнуться. Юра всегда был не самым обычным сабом: перечил, вертел мной, провоцировал, а вне нашей с ним игры неизменно вёл всех за собой. Я, увидев его в его семнадцать лет, сразу подумал, что для саба у него не тот характер; что подчинить его будет невозможно, сколько бы я ни старался. Вот и сбылось пророчество, вот птенчик и вырвался.       Юрий продолжал, теперь уже глядя в точку перед собой. Разглядывал крашеную стену.       — Я собирался уйти, правда, — он скривился, как от плохого воспоминания. — Хотел тебе последний подарок сделать — эмиграцию. Ты же всегда мечтал переехать. И я как раз подумал, что в новой обстановке тебе как раз будет проще без меня, будешь сразу привыкать к новой жизни по всем фронтам. А уж работу найдёшь на месте, думал.       — Так и случилось! Я очень рад, — сказал я. И сам себе не поверил. Я рад переезду и работе, но тому, что ты со мной творишь, Юрий, я не рад. Только не надо говорить это вслух. — Ты всё правильно сделал, спасибо тебе. От Берлина я восторге, а от Бонна тем более.       — А от Южного Судана? — усмехнулся он горько.       — Ну, могло быть хуже.       Юра только вздохнул, снова роняя лоб на колени.       — Я правда собирался уйти. А потом случился Судан. И ты там.       Я сразу понял, о чём он говорит, и приобнял его. Не надо усложнять ему задачу. Просто пусти, Валь. Не будь ревнивым, не будь обиженным бывшим, не будь тираном и мудаком. Останься для него хорошим воспоминанием. Всё, thanks for the memories.       — Я тебе уже сказал, что я туда приехал просто для того, чтобы себя успокоить, — я почти и не врал. — У меня были чисто эгоистичные цели. Не думай, пожалуйста, что ты мне теперь чем-то обязан или ещё что. Поступай так, как тебе нужно. Обо мне не думай, я большой мальчик, я разберусь. Моя реакция — это полностью моё дело. Ты мне ничего не должен.       — Да не в этом дело, — он чуть откинулся спиной назад, на мою руку. — Я там, блять, всё на себе тащил. И организация проезда, и зоопарки, и кондиционер в офисе, и проверка всех чертежей, и… И когда я требовал у этих уродов дать инсулин вколоть нашему Даньке, и когда я палатку разрезал и всех пытался вывести, и когда хотел один бежать. А знаешь, что делал в это время Арс? Ни-че-го. Он сидел и смотрел.       — Так, наверное, тебя за все эти требования и попытки убежать и били, — предположил я. — Он сидел смирно, чтобы ему тоже не прилетело. Это вполне разумное поведение, в плену-то.       — Валь, а вот ты бы смог сидеть и смотреть, как меня бьют? — он повысил голос. — Без моего активного на то согласия? Или ты бы прибежал, раскидал всех и стащил с меня Корнеева, пока я его кирпичом не прибил, обеспечив себе срок за тяжёлые телесные, а?       Вовремя он вспомнил. То была обычная школьная драка: я таких видел десятки, будучи учителем, и в десятках таких же участвовал, будучи школьником и студентом. Бил, конечно, не я — били меня, впятером на одного. Эмо, эмо, ты похож на тёлку.       — Нет, одно дело — малолеток в школе разнимать, а совсем другое — в африканском плену лезть на боевиков с автоматами.       — И ты был со мной рядом и там, и там.       Глаза у него снова наливались. Мальчик мой, через сколько же ты прошёл… Я жалел, что меня там не было. Я бы и проезд организовал, и в чертежах бы разобрался, и инсулин бы отвоевал, и палатку разрезал. Мне хотелось быть с ним рядом постоянно, every step of the way.       — И что теперь, останешься со мной из-за чувства долга, но без любви? Зачем это тогда? Ты сам говоришь, что тебе надоели наши «игры».       — Я никогда не говорил, что я тебя не люблю, — возмутился Юра искренне. Слеза наконец-то капнула. — Совсем наоборот. Не говори так.       — Извини, — тут же выпалил я, снова погладив его по спине. По нему видно было, что это была очень обидная для него фраза. Значит, всё-таки любит? Значит, останется? Или любит, но не останется? У меня уже всё внутри рвалось от непоняток, но я знал, что торопить сейчас не надо. Пусть рассказывает, пока может. Видно было, что ему каждое слово даётся с трудом.       С полминуты он ещё возмущённо пыхтел, а потом продолжил:       — Но и Арс для меня… У меня есть к нему чувства. И знаешь, вот если бы мне сейчас было лет восемнадцать, я бы ушёл от тебя, не раздумывая. Прости, я знаю, что звучит ужасно, но я бы убежал, сверкая пятками. Он ровесник, он меня понимает, он всё схватывает на лету, и я просто пиздец, как его хочу…       Мне вдруг захотелось его ударить. Кого «его» — Юру или Арсения, — я не знал. Обоих, наверное. Вот же молодые сволочи. Я сглотнул слюну, сдерживаясь. Не надо показывать Юре мою злость, он и так слишком часто испытывал её на себе.       — Если так сильно хочешь, надо идти, — сказал я. — Я знаю, каково это — хотеть другого человека.       Юрий как будто не слышал всех моих увещеваний и попыток убедить его, что со мной всё будет в порядке. Он уже знал, что собирается сказать, и теперь просто выкладывал всё мне.       — Дело в том, что мне уже не восемнадцать, — произнёс он и замолк на несколько секунд. Проморгался. — Я знаю, что такое отношения: и по себе, и на друзей насмотрелся. Знаю, что через какое-то время вот эта вся влюблённость пройдёт, и начнётся просто жизнь с этим человеком в качестве партнёра. Придётся опираться друг на друга, узнавать друг друга даже с самой плохой и уязвимой стороны. И вот с этой точки зрения, с опорой на будущее… Я знаю, что Арс переложит на меня многое, и что вести придётся мне. Я люблю вести, во мне это есть. Но я не вывезу руководить на постоянной основе. Я для этого слишком… — он замешкался, как будто сам себе боялся признаться, — нижний. Если у меня стоит выбор между Арсом и тобой — то… — он засомневался на несколько секунд, снова закрылся от меня, спрятал взгляд, — я выбираю тебя, Валь.       Я тоже прикрыл глаза. С ума сойти. Хоть раз в жизни кто-то выбрал меня.       — «Пикачу, я выбираю тебя!», — усмехнулся я, прижимая его к себе, но пока с опаской. — Ты хорошо подумал?       — Я подумал, — он кивал и, несмотря на мою попытку разрядить обстановку смехом, всё равно лил слёзы. — Я выбрал. Я решил, честно. Никаких больше метаний, я всё, правда…       — Это точно не какая-то глупость типа «он поехал за мной в Южный Судан, теперь я обязан жениться»?       — Точно, — отвечал Юра, скрывая слёзы у меня на груди. — Это моё окончательное, здравое, взрослое решение.       — Are you fucking one hundred percent sure? — повторил я уже жёстче, зажав его лицо в ладонях, заставив посмотреть на себя.       — One hundred percent, — заверил он меня и сам потянулся за поцелуем.       Я повалил его на постель, обнимая. Мне не нужно было даже секса. Мне нужно было, чтобы он просто был рядом и касался меня. А Юрий всё не затыкался, наоборот, расплакался ещё больше. Рассказывал, запинаясь:       — Валь, я… там, когда эти… когда били, я всегда потом ночью лежал и представлял, что это ты меня избил и связал. Только так мог заснуть. У меня Арс был рядом, а я только о тебе думал целыми ночами, что это ты, что я с тобой… — рассказывал он сумбурно. Как будто всё, что он столько копил, выходило наружу. — Думал, Валь, пусть тебе моя мама позвонит, разнеси там всех в нашем офисе, купи уже билет в Джубу, жду тебя здесь, вытащи… — он почти точно пересказывал то, что случилось. Правда, вытаскивал его не я, а команда миротворцев. — А потом, за день до того, как вы приехали, я пытался сбежать, пусть даже один.       — Поймали и притащили обратно, — продолжил я, гладя его по плечам. Мне было безумно хорошо оттого, что я могу его трогать. Я ещё не мог в это поверить сам, не переварил. Каждое Юркино слово отзывалось где-то глубоко внутри. Маленький ты мой…       — Я помню, ты весь в грязи был.       — Так меня не привели обратно в лагерь, — он набрал полную грудь воздуха и выдохнул. — В лес повезли. Дали в руки лопату и велели копать.       — Юра, Юрочка… — я уже знал, что он расскажет дальше. Я вспоминал о клетках Эльзы в подвале и фиксации в чёрной латексной кровати. Пытка временем и обездвиживанием, часы панических атак, пока не выжмет все силы, а вместе с ними — и всё желание жить.       — Ага. Я часов пять копал, а им всё было недостаточно глубоко. Загнали потом пинками в какой-то ящик, заколотили и… Мне даже показалось, что засыпали.       Я прижимал его к сердцу. Вот ведь бляди! Пристрелил бы уродов ещё раз, голыми руками бы разодрал. Хотя, нет — таких тварей как раз и надо живьём закапывать.       — Я там развернуться не мог, темнота кромешная, вонь какая-то, как от трупа. Я думал, так и сдохну там через несколько часов, когда воздух кончится. Я в какой-то момент начал молиться.       — Конечно, начнёшь тут о вечном думать, — ответил я, сжимая его ещё крепче. Никогда и никуда больше не пущу его. Будь у нас Тема или ваниль, ни в какую Африку он больше не поедет.       — Да я не богу молился, а тебе, Валь. Почему-то я так был уверен, что ты меня услышишь, приедешь и заберёшь. И ты правда на следующее утро приехал. Я думал, я совсем рехнулся, когда твой голос услышал. У меня аж в глазах потемнело.       Ещё бы у тебя не потемнело, если ты даже не сам помнишь, как стрелял.       Я-то выдержу любые лишения, насилие, страх и реки крови — видели, плавали, всё это знакомо. А вот для Юры это, должно быть, удар по и без того расшатанной психике.       — Боже мой, Юрочка…       — Нет, боже мой — это ты, — смеялся он сквозь слёзы, целуя меня в шею.       Примирение оказалось проще, чем я ожидал. Мы лежали в обнимку, он рассказывал мне ещё про Судан и Москву — теперь уже в подробностях, — и мне льстило, что он так легко вернулся обратно ко мне. И плевать мне уже на Арсения и его подругу, и на последние несколько месяцев, и на измены. Я обещал Юрию принять его в любом состоянии, неважно, сколько ошибок он совершит и каких. Он — всё, что у меня есть. Я могу пойти по другому пути, но не хочу. Я не смогу его оттолкнуть. Никакого второго варианта у меня нет, тётя Абук. Я даже не собираюсь выбирать.       За окном уже светало, усталость брала своё, ну да и ладно. Мне хотелось не спать всю жизнь, лишь наслаждаться присутствием Юры и его рассказами через забитый опухший нос. Я завернул его в одеяло, гладил по спине и смотрел, как у него начинают слипаться от усталости веки. Он вытащил из-под одеяла левую руку и взял мою ладонь в свою.       — У меня остался только один вопрос к тебе, — сказал я, вытаскивая его из полусна. Погладил по тонкому голому запястью.       — Да? — спросил он шёпотом.       — Как мы продолжим дальше? Ты не хочешь быть в Теме? Поэтому цепочку снял?       — В смысле? — Юра отодвинулся от меня, глаза расширились. — Хочу. Я её не снимал.       — А где же она тогда?       Он стал похож на оленёнка: огромные голубые глаза, высоко поднятые брови, сжатые в ужасе плечи.       — Ты не получил то сообщение? Блять, так вот почему ты мне перестал отвечать после тех фоток. Кошмар. Ты тут, наверное, чего только не передумал… И про Тему, и про то, что я тебя не люблю, и что это точно конец… Валь, блин, прости, пожалуйста. Его с меня сняли, наверное, ещё в самолёте, потому что я проснулся, а его не было. Я же тебе целую простыню накатал с чужого телефона, как только сели. Не проконтролировал, чтобы отправилось, и оно, похоже, так и не отправилось… Извини, пожалуйста, я не…       — Всё, всё, спокойно, Юр… — я попытался к нему приблизиться, но он вдруг перелез через меня и спустился с края кровати. Опустился на колени. Я сразу понял, что процесс нашего примирения ещё не закончился. Остались ещё непроработанные вопросы, и случайная влюблённость в ровесника — это лишь одна из причин Юриного срыва. Настоящие объяснения только начинаются.       — Ты злишься, да? — он преданно смотрел мне в глаза. — Ты простил, но ты злишься, я же вижу. Из-за всего, что я натворил, ты просто в ярости.       — Слушай, да. Я недоволен, но я это переживу, тебе не стоит волноваться. Вставай, давай, поговорим об этом на равных.       Я понял по его выражению лица, по дрожи в теле, по решительному взгляду — о чём он меня сейчас попросит.       — Не надо на равных. Накажи меня? — сказал он почти шёпотом. — Я дурак, я не проследил, что сообщение отправилось. И я вёл себя, как последняя шлюха, в Москве. И я тебе очень долго врал, и чего только не вытворял за твоей спиной. Я заслужил. Накажи, Мастер. Я вижу, что тебе это нужно. И мне это нужно. И будет как раньше.       — «Как раньше» уже не будет, — отрезал я. Звучало жестоко, но я знал, что всё равно что-то будет по-другому. — Как у тебя всё просто решается, а? «Накажи, Мастер» — и всё, да? Давай, вставай, этот вопрос мы решим по-другому, не тематически. Никаких наказаний.       — Мастер, но я же виноват. Накажи, — повторил он настойчиво, ложась лбом на пол. Очень уязвимая, покорная поза. — Как угодно, как ты хочешь. Хоть кнутом, хоть иглами, хоть ножом.       — Да ёб твою мать, Юра! — почти крикнул я. — Мы всё это уже проходили миллион раз! Не работают на тебе эти наказания, пчёл мёдом не наказывают. Давай, вставай, не беси меня, — я взял его за локоть, поднимая на ноги.       — Пожалуйста, Валь…       — Ты мне только что рассказывал, что мы с тобой заигрались, и ты поэтому ушёл с этим своим Арсением. Какие тебе, нахуй, наказания?! — вспылил я. Мне действительно хотелось его ударить, но я держался. Он же уже один раз ушёл от меня так. Я больше не могу позволить себе жестокость. Я смягчил голос: — Я вообще хотел с тобой более ванильно попробовать, без всех этих хозяев и рабов. Мы с тобой уже прошли этот этап. К чему вот эти вот слёзы и упрашивания? Что в тот раз, что в этот. Поговори со мной нормально. Только что же говорили.       — Я тебя умоляю, накажи, вот как угодно. Так, чтобы мне не понравилось. Я не должен был. Я поступил, как конченый мудак, пожалуйста… — он снова опускался на колени, и я просто дёрнул его за плечо, не давая ему упасть. Приподнял подбородок.       — Ты нахуя это делаешь, а? — спросил я зло. — Вот эти вот все мольбы — это зачем? Ты же ванильнее хочешь, чтобы я тебя «с полуслова понимал».       — Я никогда не говорил, что хочу ванильнее. И это Арс меня с полуслова понимает, а ты не будешь никогда понимать. Потому что ты, во-первых, на тринадцать лет старше, а во-вторых, ты мой Мастер. Это я должен твои желания исполнять. И я вижу, что ты хочешь меня ударить. Не думай, что тебе удаётся это желание скрывать. Я тебя знаю, по глазам вижу. Не сдерживайся.       — Хочу — не значит, что буду. Я вообще много чего хочу, — бросил я. Придушить его и ударить я тоже хочу, но сдержусь. Я же не насильник какой-то.       — Накажи, — снова завёл он свою песню. Я закатил глаза. — Ты же хочешь, я знаю, а я урод поганый, и шлюха, и вообще…       — Юра, блять! Тебе в кайф, что ли, унижаться так? И упрашивать? Что тогда, перед отъездом в Судан, валялся передо мной, что сейчас.       Слёзы стекали у него со щёк на шею и на тонкие проступающие ключицы с желтыми синячками. Он долго молчал, несколько минут ничего не произносил. Стоял посреди комнаты, сжимал зубы, сдерживая плач. Я молчал, ожидая ответа.       — Да, — выдавил он наконец. — Мне в кайф. Я очень хочу, чтобы ты меня наказал. Я вообще не ожидал, что ты меня в Судан отпустишь — думал, прикуёшь наручниками в батарее, а на следующий день в Москву увезёшь. И в Москве я ждал, когда ты начнёшь спрашивать, где я до двух ночи пропадаю. Я даже не скрывался, а ты не видел того, что у тебя под носом! Все ведь вокруг знали, а ты как слепой…       — А знаешь, почему я не видел? — я положил руку ему на плечо, приблизил своё лицо к его. — Потому что я, блять, тебе доверял! Потому что я считал, что живу со взрослым человеком, которого не надо контролировать на каждом шагу! Мне что, надо было следить, куда ты ездишь после работы и волноваться, не ебёшься ли ты там с кем-то под наркотой, пока я тебя дома жду?! Это, сука, элементарная порядочность и уважение к партнёру! Тебе, Юра, тридцатник скоро, а стоишь и ноешь, как ребёнок! Сопли распустил, «накажи меня, Мастер»! Хватит глупостей! Это ты заигрался, как ребёнок, а не я!       Юра уже не пытался опускаться на колени, но смотрел вниз, избегая моего взгляда. А потом выдал фразу, которую я не забуду никогда:       — Ты говорил, что с тобой я могу быть ребёнком столько, сколько сам захочу.       Я со вздохом сел на кровать. Юрий так и стоял, потупив глазки и сложив руки за спиной. И правда как провинившийся пятиклассник, подравшийся на перемене и стоящий перед директором.       Вот только он ведь вырос на моих глазах. Ребёнком он был совсем не таким. Когда он учился в пятом классе, я второй год преподавал в школе. Этот мальчик сидел в учительской до вечера, чтобы не идти одному в пустую квартиру, где всё напоминало ему об отце. Он прилежно делал все уроки, получал одни пятёрки, помогал маме по дому и не встревал ни в какие передряги. В старших классах, конечно, с ним были определённые сложности, но тогда с ним уже можно было поговорить, как со взрослым. Он был ответственный, пунктуальный, очень рассудительный, целеустремлённый и зрелый. Взрослый не по годам.       Только вот любой психолог скажет, что гиперответственный ребёнок, так похожий на взрослого — это травмированный ребёнок, и за напускной зрелостью вполне может стоять страх, тревога или желание поскорее вырасти и всё проконтролировать. Не допустить больше кошмара.       Или, например, желание никогда больше не видеть слёзы мамы, как на похоронах. Я это знаю, потому что у меня у самого возникло такое желание — правда, у меня это случилось полгода назад, выбив почву из-под ног. Юре же было десять, когда он в первый раз столкнулся со смертью лицом к лицу. Он часто говорил: «Мама у меня одна» и «Мама же не вечная». Именно с таким аргументом он и заставил меня помириться с собственным отцом.       Юре пришлось рано повзрослеть. Он рано взял на себя кучу ответственности и за себя, и за маму. Отрастил кожу потолще, выкорчевал страхи и сомнения, взрастил в себе настойчивость и целеустремлённость. Всегда стремился быть во всём идеальным, а любые неудачи вроде плохого балла на экзамене расстраивали его до слёз.       Он рано заинтересовался сексом, очень рано пришёл в Тему. Сошёлся со мной и переехал ко мне ещё до того, как ему исполнилось девятнадцать. А я продолжал толкать его ещё дальше во взрослую жизнь: учись хорошо, работай упорно, возьми этот проект, получи повышение — и не забывай помогать в быту и обслуживать меня сексуально и тематически. И чтобы никаких ошибок.       Теперь я смотрел на двадцативосьмилетнего Юру и видел нашкодившего пятиклашку, вытирающего сопли рукавом. Вот только ошибка у него вышла взрослая. Он просто не успел наделать ошибок тогда — ни в десять, ни в пятнадцать, ни в двадцать лет. Я не давал, требовал взрослости и разумности, как от равноправного партнёра. А какой он равноправный, если он де-юре нижний, а де-факто тащит на себе весь процесс переезда?       Зря я считал его прирождённым тематиком. Компенсирует, и ещё как. Может, даже сам этого не осознаёт — или не осознавал до недавнего времени.       — Как клёво ты придумал! Ты, значит — ребёнок? И, получаешь, не несёшь никакой ответственности за свои бессовестные, блядские действия? — отчитывал я его. Я видел, что ему плохо. Но одновременно начинал понимать, что ему очень нужен этот ритуал. Чтобы я отругал и поставил на место.       — Я готов нести ответственность, — он всхлипнул, но вытянулся в струнку, как солдат на плацу. Или как ученик на уроке физкультуры. — Реальную ответственность. За реальный косяк. Я просто не хочу ту игру, в которую ты со мной играешь.       Только я начал его понимать, как он снова выдал что-то удивительное. Я уже устал закатывать глаза. Сложил руки на груди, встав перед ним.       — Я тебя не понимаю, Юр. Ты сначала орёшь, что я перебарщиваю, выкрикиваешь стоп-слова и обвиняешь в насилии. А теперь обвиняешь в том, что я «играюсь». Ты мне объяснишь нормально, русским языком, что тебе нужно?       Он мялся, кусал губы и переводил взгляд с предмета на предмет в комнате. Сам не знает, как правильно это сформулировать.       — Мне нужно реальнее. Не какую-то игру в хозяина и раба.       — Да куда ещё реальнее-то?! — воскликнул я, всплеснув руками. — Тебе чего, побоев мало было? Мало я тебя наказывал, мало трахал? И за вполне ведь настоящие, жизненные вещи тебе прилетало!       — Ты говоришь про практики. Я говорю про подход, — он справился со слезами и поднял на меня более осознанный взгляд. — Мне прилетало, да, прилетало от тебя жёстко. Но в следующий момент я как-нибудь по-особенному стонал или дёргался, или же говорил стоп-слово, или жаловался — и ты останавливался и даже извинялся. Не было у нас никогда ни настоящего ДС, ни лайфстайла. Ты это так называл, но на все мои просьбы лишь ужесточал практики. А мне вовсе не практики нужны.       — А что тебе, блять, нужно?! Чтобы я стоп-слова игнорировал, когда ты орёшь, как резаный? Это я кем тогда буду?!       Юрий снова опустил взгляд и вдруг рухнул на колени. В первую позу. Вытянул носочки, весь вес переместил на коленки. Руки так и были за спиной, ладонь к локтю.       — Настоящим Хозяином. Не просто партнёром, любящим подоминировать наедине, а самым главным человеком в моей жизни. Тем, кого я люблю, уважаю и боюсь. Который всегда знает, как надо лучше и как правильно, а не рассчитывает на меня.       — Так ты на это меня провоцировал всеми этими выходками, жалобами, стоп-словами, изменами? И что теперь, мне выкинуть стоп-слова в помойку вместе с принципом добровольности? — возмущался я. До меня уже начало доходить.       — Я же вполне добровольно этого хочу, — ответил Юра уверенно, но с надрывом в голосе. — И не притворяйся, что я тебе об этом не говорил. Я с самой первой нашей встречи тебе написал — хочу total power exchange, хочу лайфстайл, двадцать четыре на семь. Хочу, чтобы за меня принимали все решения до единого. Как с ребёнком, да.       Я встал, прошёлся по комнате. Звучало страшно, звучало как новость. Звучало как Эльза и все её злоупотребления. Как насилие, которое я так не любил. С другой стороны, я ведь совсем не Эльза, я удержу себя в руках, чего бы мне это ни стоило. Я никогда не смогу причинить Юре настоящего вреда или запытать его до смерти, как в своих фантазиях.       Мало ему было того, что между нами происходило. Не много — мало! Я мало давил, надо было идти ещё дальше. Я примерно представлял, чего он хочет на самом деле. Пиздец, блять. Дожили.       Теперь я смотрел на него совсем иным взглядом. О нет, передо мной совсем не наивный мальчик и не чистый лист. Он всегда знал, чего хочет, и всегда об этом просил. Это желание не совсем здоровое, ненормальное. Юрий — такой же, как я. Моя маленькая копия. Такой же тревожный невротик и компенсаторик. Зависимый, готовый раствориться в другом человеке. Не представляющий себя вне Темы с самого раннего возраста. Да много ли там останется от Темы?       Справившись с собственным шоком, я присел напротив Юры.       — А я ещё себя экстремалом считал, — усмехнулся я, приподнимая его подбородок. Брови у него были сложены умоляюще, он подался в моё касание. — Ты, Юрочка, покруче меня будешь. Ты сумасшедший тематик. Из тех, про которых легенды складывают и в документалках типа «жизнь конченых фриков» снимают.       — Пусть будет так. Валь, я всю жизнь тебе готов отдать. Ты только возьми, держи и не отпускай. Что бы я ни говорил.       А мы с ним, оказывается, совсем не разные полюса. Я готов всё ему простить и жизнь свою положить на алтарь. А он хочет, чтобы я взял себе его жизнь — заветная, запретная мечта любого нижнего. Он давно этого хотел, просто я был для этого не готов из-за своих страхов и проблем с головой. Но сейчас ведь мне намного лучше.       — Юра, ты же понимаешь, что ты предлагаешь мне полнейшую жуть, на которую даже в БДСМ-кругах часто косо смотрят? Такой формат — он ведь для очень продвинутых, для очень уверенных друг в друге. Такое работает… хорошо, если в одной паре из миллиона.       — И что, думаешь, мы не являемся той самой парой, одной на миллион? — спросил он с вызовом.       — Солнышко, я думаю, что ты просто не представляешь, что такая Тема может сделать с человеком…       — Всё я представляю! — огрызнулся он, всё-таки расправляя руки. — Я десять лет от тебя слушаю, что я неопытный, что «вот с этим надо быть осторожнее», что «вот от такого резко может дропнуть»! И про то, что у меня никогда ванильных отношений не было, и я просто не знаю, как может быть иначе! Хватит, Валь! Я, блять, десять лет под тобой хожу и под все твои пытки подставляюсь. А ещё за последние полгода сделал всё, чтобы попробовать то, чего у нас с тобой не было, чтобы понять, что я теряю. Не говори мне теперь, что я чего-то в Теме не понимаю или вне её не был в отношениях! Я понимаю достаточно про лайфстайл, чтобы его хотеть, и достаточно испытал ваниль, чтобы понять, что это не моё.       — Мы ведь пробовали, — использовал я последний аргумент. — После больницы, помнишь? И на первом курсе, когда мне штраф на машину прилетел. Ты тогда брыкался, не слушался, раздражался с моих требований фотоотчётов. Не сработает это на тебе.       У Юры и на это был готов ответ. Он даже похихикал:       — Просто тогда я был реальный подросток, которому нужна была какая-то свобода действий, чтобы хотя бы понять, как мир работает. Сейчас я уже всё, что надо, усвоил. И я готов.       Это правда, тогда он действительно был ребёнок. По паспорту — взрослый, а на деле не знал, как отличать по первым фразам телефонных мошенников, и надеялся, что я не увижу извещения о штрафе. Сейчас он действительно взрослее и опытнее. Но я всё равно не был убеждён в реальности его намерений.       — А знаешь что? — я сел в позу лотоса на полу, откинув руки назад. Глаза в глаза ему смотрел. — Я тебе не верю теперь. Не верю, что ты правда этого хочешь, что ты вообще не затеваешь там ничего за моей спиной. Ни единому слову, потому что ты моё доверие уже предал. Вот как продолжать тематические отношения, да ещё такие, если я не верю своему же нижнему, а?       Я простил ему всё в один лишь миг и поверил ему заново, услышав ответ. Только тсс, он об этом знать не должен. Пусть считает, что я до сих пор зол и не верю ему.       — А ты мой Мастер, тебе не надо мне верить на слово. Проверяй на каждом шагу, не отходи от меня ни на минуту. Проведи через любой тренинг. Отбери телефон, затяни член в железо, кастрируй, оскопи под корень, кости переломай. Хоть рот и задницу зашей. Я на всё готов, чтобы доказать свою верность тебе.       — Страшные у тебя фантазии.       — У тебя такие же, я знаю, — усмехнулся он. — Наверное, пока я был в Судане, ты меня миллион раз наказал, пытал на средневековых устройствах и убивал у себя в голове.       Интересно, почему я всю жизнь считал Юру этаким божеством, не думающим о таких вещах? Он же хуже меня, и замок с фантазиями у него побольше. У него в голове тоже кровь, насилие и тонны боли.       — Да, — просто ответил я. — Такие же. Но это не значит, что я хочу такого же формата отношений. С чего ты взял, что я тебя приму с такими просьбами? Ты ведь, дрянь, ни на секунду не засомневался, что я тебя обратно приму и буду под твою дудку плясать.       Я смотрел на него жёстко. Это был буквально допрос с пристрастием, я пытался докопаться до сути всех его тревог. Он задолжал мне не один откровенный разговор. От обзывательства он поморщился.       — Я знаю, что ты без меня не выживешь. Я тебе нужен, тебе хорошо только со мной.       — Вот, значит, как? — я рассмеялся ему в лицо. Хочет подчиняться, а сам всё равно решает всё за меня. Тоже мне, сабмиссив. — Какой же ты всё-таки самоуверенный засранец.       — А что, разве не так? Тебе не было без меня плохо? — спросил он без иронии.       Я улыбался, вспоминая Бергхайн и вечера с Таней и Мишей — как ванильные, так и немного фетишные. В клубах, у них и у меня в квартире. Мы сладко трахались вот прямо здесь, на этой кровати. Пролили на пол половину массажной свечи, окончательно посадили Танин старый вибратор, путались в джутовых верёвках, смеялись, пили в постели кофе с круассанами. Недооцениваешь ты меня, Юрий.       — Ты этого добивался, да? — я не удержался и всё-таки влепил ему пощёчину, первую за вечер. Он ведь так и напрашивался. — Сделать мне плохо, чтобы потом вернуться и сделать хорошо?       — Нет. Я старался быть как можно мягче, преподносить новость осторожнее, — он снова сел в правильную рабскую позу. Побелевшие на африканском солнце ресницы чуть дрожали. — Но я знал, что тебе неизбежно будет плохо.       — Ну что ты сказать, ты ошибся. Знаешь, мне тут без тебя было охуенно. Я гулял по Берлину, катался в Бонн, побывал на многих тусовках, на свидания походил, немецкий подтянул. Я успел решить, что мне и без тебя нормально будет. Сегодня я думал, что расстанемся — и ладно, и хер с тобой.       Я надеялся смутить или расстроить его этим, надавить ещё разок на чувство вины. Но Юрий лишь поднял на меня голубые глаза и искренне улыбнулся, протягивая руку ко мне:       — Так твоё состояние ещё лучше, чем я думал. Тогда ты точно готов к новому уровню.       К новому уровню, блять. Это сколько он от меня хочет? Смогу ли я это дать? И откуда в нём столько наглости?       — Руку убрал, — велел я, когда он уже почти коснулся моей щеки. Он тут же вернул руку за спину. — То есть ты, говнюк, не сомневаешься даже в том, что я тебя приму? После всего, что ты натворил, а? Чего лыбишься, отвечай!       В попытке сбить с него эту наглую ухмылку я ударил его ещё дважды. Вполне контролировал себя и удары, но его светлую головку всё равно откинуло назад, и он завалился, садясь ягодицами на пятки. Я подтолкнул его, и он рухнул спиной на пол, успев выставить локти, чтобы не удариться затылком.       — Нет, не сомневаюсь, — улыбка никак не сходила с его губ, и я тоже ей заразился. Навис над ним, распластавшимся на полу. Руки безвольно раскинуты в стороны, отросшие мягкие волосы лежат вокруг макушки, как божественный ореол. Хотелось пришпилить его к полу и не отпускать. — Прости, Валь, но в тебе я не сомневаюсь. Совсем.       — Ну что с тобой делать, а? — покачал я головой, нагибаясь к нему за поцелуем. Теперь можно, можно! Теперь мне можно делать с ним всё, что угодно — он ведь сам об этом просит.       Вот только зря я задал этот вопрос.       — Накажи, — ответил Юра, всё ещё касаясь своими губами моих.       — Ты заебал, — я отстранился.       — И за это тоже накажи. Накажи за всё, что тебя бесит во мне и моих поступках. И продолжай наказывать, пока я не научусь. Я же существую только для тебя. И знаешь… Я могу быть сколько угодно начальником там, но нутро у меня — сабмиссивное. Я в первую очередь нижний.       — В первую очередь ты говна кусок, — возразил я, садясь обратно на кровать. — Молчал, как партизан, не смог до меня мысль донести.       — Я сам не знал, чего хочу, я же сказал, — ответил он тихо. — Но я согласен, говна кусок.       — Блядь ты конченая и подстилка, — продолжал я спокойно.       — Блядь и подстилка, — повторял он.       — Лживая тварь и шлюха.       — Тварь и шлюха, — он смотрел в пол. Ему было неприятно, я знал. Но одновременно очень нужно именно это, и именно от меня.       — Клейма негде ставить.       — Есть где, — возразил он, не поняв фразеологизма. — Ставь где угодно.       Я посмеялся над его незнанием, пока он, оглядевшись, стягивал со стула ремень — уже не солдатский, а кожаный итальянский. Взял его в зубы и вытянулся передо мной на полу, приподняв задницу. Трусы предварительно стянул.       — Накажи, — произнёс он, не вынимая ремень изо рта. — Как раба.       Я цокнул языком, вставая. За окном занималось солнце, и лучи, пробивавшиеся сквозь шторы, падали на Юрино битое тело и крепкую задницу — чуть похудевшую, но это поправимо. Зато так даже лучше видно яркую розовую дырочку, буквально приглашающую меня ударить по ней, поцеловать, смазать и растянуть, а затем войти членом поглубже. Только мою дырочку.       — Растяни, — велел я, ещё не зная, что собираюсь делать на самом деле. Юрий послушался, дотянулся руками назад и растянул пальцами ягодицы. Указательным и средним обеих рук коснулся ануса, не проникая, но чуть раскрывая. Люблю, когда он такой послушный. — Вот так и стой. А я пока подумаю, что с тобой делать.       Я прикрыл дверь, не закрывая её полностью, и вышел на кухню. Поставил вариться кофе. Подставил лицо солнцу и попытался успокоить своё ликование. Юрий вернулся, не выдержал. Мой. Всё решаемо, всё можно обговорить. Хочет чего-то нереального, но после поездки в Южный Судан я уже не сомневался, что пойду за ним туда, куда он захочет. Пусть даже в самый экстремальный лайфстайл.       Я смогу, я вытяну. Я не сойду с ума, потому что во мне достаточно тормозов — взять хотя бы врождённую тревожность, привитый папой перфекционизм и миллион примеров того, как не надо давить на нижнего.       Более того: мне, скорее всего, самому понравится. Идея контролировать каждый шаг казалась особенно привлекательной в свете того, что он наворотил в Москве. Наказать его тоже хотелось, но это было непростой задачей — надо, чтобы ему действительно не понравилось, и чтобы он точно это запомнил. Повторения этой истории я не вынесу. В тот раз недоглядел, но в этот раз не ошибусь.       Злость и обида во мне ещё были, но я спрятал их глубоко. Наказывать сгоряча не надо, надо использовать фантазию. А пока мне хотелось быть с ним нежнее. Я уже всё ему простил, снял со своих плеч груз. Это же мой ребёнок, мой маленький мальчик — да, в самом извращённом смысле этого слова.       Я провёл на кухне около часа. Позавтракал, выпил две чашки кофе. Подумал, что делать с ним дальше и, кажется, примерно придумал концепцию наказания. Но это не сегодня. Сегодня мне не хочется жестить, я настроен на то, чтобы валяться в кровати и целовать его весь день. Против себя и своих желаний я не пойду.       Когда я вошёл в комнату, Юра всё ещё лежал на полу в той же самой унизительной позе, прижимаясь щекой к полу. Почти как тогда, в гей-клубе, только без пробки и не под столом. Под его лицом собралась маленькая лужица слёз.       — Валь, — всхлипнул он. — Прости меня, пожалуйста.       — Да простил уже триста раз. Хватит, заебал, — я взял его за локоть, поднимая на ноги. Какой он лёгкий стал. — Коленки разомни, затекли, наверное.       — Ты меня накажешь теперь?       — Пока не знаю.       — Мастер…       — Ещё, бодрее. Встряхни ноги, согни-разогни колени. Вот, умничка. Умеешь же, когда надо. Ложись.Я не стал его толкать, наоборот, помог лечь на кровать на спину. Он смотрел мне в глаза с надеждой. Напрягся, когда я коснулся его груди, потом шеи, потом подбородка и лица.       — Я не заслужил, — сказал он, опуская веки.       — Чего?       — Вот этого. Прощения, ласки. Любви. Хорошего обращения. Так неправильно.       Я почему-то вспомнил Таню и её дурацкие анорексичные «правила». Она рассказала мне потом про свой изощрённый кодекс питания, который может придумать только мозг психически больного человека. И тоже вот это «так нельзя, не заслужила» по отношению к чему-то, на что имеет право каждый человек. Нет, я не хочу, чтобы Юра когда-либо так себя чувствовал.       — Дурачок ты маленький, — улыбался я, нагибаясь, чтобы его поцеловать. Щёки ещё влажные и солёные. — Это неправда. Ты заслуживаешь и прощения, и любви. Просто потому, что ты есть.       — Нет, — он мотал головой.       — Да. Да-да-да.       Я продолжал его целовать, а он не уворачивался от моих губ, но повернул голову набок и закрыл глаза предплечьем. Я осторожно отодвинул его руку, запечатлевая поцелуй и на веках.       Почему-то вспомнился Миша. У него была классная особенность, которая очень мне понравилась: он умел произносить вслух те вещи, о которых люди часто молчат или говорят лишь однажды. Причём он делал это специально, почти по расписанию. Минимум три раза в день он говорил Тане, что она красивая, и что он её любит. Ему нравилась её фигура, её вкус в одежде, её голос, её глаза, её чувство юмора, её смех, её откровенность — и он ей об этом говорил. Ясно, чётко, не оставляя поля для сомнений. Он давал ей понять, что любит её любую, что ему в ней нравится абсолютно всё, что она для него единственная: подруга, партнёрша, супруга, богиня. Неудивительно, что рядом с ним у Тани горели глаза, расцветали сексуальные фантазии и появлялось желание вкусно есть — чтобы жить дальше, наслаждаться жизнью и не гоняться за идеалами худобы.       Да, Михаил определённо знал что-то важное о любви и союзе с психически нездоровым человеком. А иногда такое и здоровому не повредит. Да и вообще, разве есть полностью здоровые в ментальном плане люди?       — Заслуживаешь ты любви, — повторял я, вспоминая, как Юра когда-то говорил мне то же самое на крыше отеля в Бруклине. — Даже если не со мной, заслуживаешь. И я люблю тебя, вот веришь, нет? Всем сердцем люблю, ты у меня один такой, ты мой самый любимый человек на всём свете. И всегда буду любить, всю свою жизнь. Ты же мой ребёнок, мой мальчик, мой хороший, моё солнышко, моя лапушка и котёнок. Я же тебе говорил, что неважно, как ты накосячишь — любить я тебя не перестану.       Говоря всё это, я осыпал его поцелуями, гладил по лицу и плечам. Юра одновременно и смеялся от неожиданных слов, и вытирал слёзы со щёк.       — Вот откуда ты такой, а, Валь?       Откуда, откуда. Я такой из трёхкомнатной квартиры прямо у Садового кольца, где у меня никогда не было собственной комнаты. Я такой с домашних уроков латыни до девяти вечера и бесполезных пробежек в шесть утра. Я такой из кабинетов частных психиатров, к которым меня водили из-за боязни того, что меня поставят на некий «учёт», на самом деле отменённый уже много лет.       Я такой из лучшей гимназии района, где меня били и одноклассники, и ребята из параллели за узкие чёрные джинсы и кольцо в брови. Я такой со вписок, где мы пили алкогольные коктейли из пластиковых бутылок, горланили песни под гитару и говорили о том, как хочется просто сдохнуть поскорее. Я такой из университета, откуда меня выжил собственный отец, и из второго университета, где я впервые смог вдохнуть полной грудью.       Я такой из десятков визитов в Бёркли. Из шикарного особняка в богатом районе, из серого подвала с красными пятнами на полу. Я такой из ювелирных, где я дважды выбирал самое красивое кольцо с большим фиолетовым камнем. Я такой из Тихого океана на западной стороне Сан-Франциско.       — Оттуда, откуда все, — пошутил я, целуя его снова, уже в губы. — Я просто слишком хорошо знаю, каково это — быть нелюбимым и ненужным. И пока я жив, я не допущу, чтобы ты себя так чувствовал. Я люблю тебя. Люблю, люблю, люблю, — тараторил я.       Я оглаживал всё его тело, как самое ценное сокровище. Поцеловал каждый синяк.       — Сильнее, пожалуйста, Мастер, — умолял меня Юра. Видно было, что ему очень тяжело принимать ласку. Он взял меня за руку и приложил мою ладонь к своей щеке. — Ударь меня, пожалуйста. Меня нужно наказать.       — Я накажу тебя, но потом, — пообещал я шёпотом, приподнявшись на руках. — Как и когда тебя наказать — решаю я. Тебе придётся подождать.       Юрий улыбнулся сдержанно. Он хочет наказания, но сам всё же боится его. Знает, что чем дольше я думаю — тем изощрённее будет пытка. Ну ничего, сам напросился.       — You’re my pleasure slave, помнишь? Так что доставь мне удовольствие, расслабься и позволь мне тебя приласкать. Я всё сделаю сам, котёнок.       В ответ Юрка заурчал, как бы имитируя кошачье мурлыканье, и прижал меня ближе к себе. Я засмеялся, сам удивившись тому, как легко звучит мой смех. Без Юры не было плохо. Но с ним — в миллион раз лучше. Он не нужен мне для полноценной жизни, но я всё ещё безумно его хочу.       — Перевернись, — велел я мягко. Самые лучшие и правильные приказы отдаются вот таким вот мягким голосом.       Мой молодой любовник перевернулся на живот и вытянул руки вдоль туловища, как послушная кукла. Я зажёг свечу.       — Воск, серьёзно? — улыбнулся он, скосив глаза. Воском его было не пробить, разве что если лить прямо на яички с небольшого расстояния. — О, она даже пахнет ванилью.       — Лучше.       На его спинку хватило всего нескольких капель подтаявшего масла. Таня немного учила меня правильно делать массаж, и у меня получалось. Правда, Миша жаловался, что я надавливаю слишком сильно.       — Сильнее, — просил Юра, вытягивая шею от удовольствия. Я пересчитывал пальцами его рёбра, растирал вдоль позвоночника, разминал шею. Работал в основном правой рукой, при движениях левой боль отдавала в ребро. Мой мальчик замер и чуть ли не стонал. — Вот там, вот там.       — А если так? Выдохни.       Я легко надавил, и с Юрой случилось ровно то же самое, что и со мной — напряжение, щелчки, облегчение. У него там тоже годы мучений и тяжёлой ноши.       — Ай, блять, это что такое было?       — Просто пузырьки воздуха, ничего страшного. Давай ещё раз, чуть ниже. Выдыхай.       Второй раз пошло ещё лучше. Юра растёкся по постели, расслабил настороженно вытянутую до этого момента шею и напряженные пальцы рук. Он ожидал от меня болевого воздействия, но никак не массажа.       — Ты бы знал, как хорошо…       — Я знаю, — ответил я, целуя его в затылок. Потом ниже, и ещё ниже, и ещё. Когда я добрался до копчика, мой котёнок бездумно раздвинул ноги, предлагая себя.       Я не отказался. Прошёлся языком по ложбинке, легко толкнулся кончиком в анус, скользнул на промежность и взял яички в рот по одному. Переложил прижатый к лобку член так, чтобы мне было видно. Юрий был не просто возбуждён — раздразнен до предела, до абсолютно каменного состояния, до болезненности. Он зарылся лицом в подушку, когда я взял головку в рот.       — Пожалуйста, Мастер… — вновь просил меня Юра, но уже о другом.       А мне было плевать, у меня полно времени. Я с наслаждением вылизывал розовую дырочку, скользил кончиками пальцев по шовчику на промежности, перекатывал в ладонях яички. Касания невесомые и деликатные.       Растягивал я его с не меньшим удовольствием: вылил, наверное, литр смазки и просто гладил его изнутри. Вперёд-назад, надавить и выйти.       — Ой, это сколько пальцев? Четыре уже, что ли? Зачем столько? — спрашивал он, суча ногами.       — Ты член мой видел? — спросил я у него, посмеиваясь. Где-то я этот диалог уже слышал. — Отвык уже, наверное.       — Отвыкнешь от тебя, — фыркнул Юра. Он прогнул спину в пояснице, и у меня окончательно помутнело в глазах. Пальцев уже мало. — Я пытался, не вышло.       Я подложил ему под лобок подушку, придержал за бедро и медленно протолкнул головку внутрь. Вошёл лишь наполовину — мой член на всю длину действительно причинял боль, это я уже давно выяснил. Мне хотелось ещё, но не хотелось превращать это в экстрим.       Вообще не хотелось торопиться и делать резкие движения. Я лёг на Юру всем телом, прижал к кровати и положил обе ладони на его макушку, фиксируя его в своих руках. Он был настолько ниже и меньше меня, что я мог просто сгрести его в охапку, подобрать под себя. Не вырвется.       Он и не вырывался. Не двигался, позволяя мне брать его. Так ласково или так жёстко, как мне хотелось. В воздухе всё ещё стоял аромат ванили от свечи. Я даже не думал ускоряться, просто раскачивал бёдрами с совсем небольшой амплитудой.       Юра выдохнул рвано и болезненно.       — Можно я кончу, Мастер?       — Да тебе разве нужно моё разрешение? Кончай, если надо.       — Так можно? — в голосе было слышно какое-то отчаяние. — Скажи, что можно.       Я сначала замедлился, а потом остановился. Заставил его повернуть лицо в сторону, чтобы я видел выражение.       — Что такое, Юр? В чём дело?       — Я не могу, — он облизал пересохшие губы. Каждое предложение заканчивал со стоном, дрожащим голосом. — Не могу кончить без твоего разрешения. У меня и тогда не получалось, и даже после того, как ты разрешил с кем угодно и когда угодно — тоже не вышло. Мы с Арсом в Африке два месяца пытались, когда время было. Никак, ни от какой стимуляции. Я так и не кончил ни разу с ним. И вообще ни с кем больше. Было что-то близкое, на грани — но не оргазм.       — Вот врёшь ведь, — я снова вошёл в узкую задницу, одной рукой придерживая его налившийся член.       — Не вру-у, — простонал он. — Пожалуйста.       — А заслужил? — я набирал скорость, сжимая его головку в кулаке и скользя по ней круговыми движения. Гиперстимуляция.       Не кончал, значит. Получается, изменял телом, но не душой. Подсознание не позволило расслабиться с другими, настолько мой мальчик привязан ко мне. Мой тренинг въелся настолько, что даже за столько месяцев барьер не сломался. Good job, Val.       — Не заслужил, — признал Юра, зажмурившись. — Вообще не заслужил. Скорее, наоборот, заслужил побыть ещё дольше без оргазмов. Абсолютный denial.       — Верно мыслишь, не заслужил, — подтвердил я, гладя его по волосам. — Но тебе повезло. Во-первых, я сегодня в хорошем настроении, а во-вторых, долго не кончать вредно для здоровья. А твоё здоровье мне очень важно. Так что можно. Кончи для меня.       Я ускорил фрикции, он тёрся членом о подушку, тяжело и часто дыша, но ничего не происходило. Он действительно как дрессированный щенок, без стимула не может. Тогда я снова лёг на него всем телом и осторожно коснулся пальцами его левого уха.       Раз, два, три мягких движения вдоль раковины — и Юра, закусывая губу и продолжая трахать подушку под своими бёдрами, кончил на постель. Оргазм был долгий и, кажется, болезненный. Спермы было очень много, она была густой и даже желтоватой. Только тогда я поверил, что он и правда не кончал без моего разрешения. Большой комплимент мне как верхнему.       Я спустил следом, дотрахивая уже почти безжизненное усталое тельце. Юра обнял подушку и засыпал буквально с членом в заднице. Кончив, я вытянулся вдоль него и заключил в объятия.       Я так и не уснул, только смотрел на мальчишку, разнежившегося у меня в руках, и клялся себе никогда больше его не отпускать. Пускай говорит, что угодно — больше не уйдёт.

***

      Отвалит он когда-нибудь или нет? Это уже третий раз, когда он появляется вот так неожиданно, встаёт где-то позади толпы, смотрит и бесит меня одним своим взглядом.       Первый раз я заметил его год назад, когда открывал новую категорию водительских прав: едва я сел на мотоцикл на площадке, я заметил его в толпе ожидающих своей очереди. Папа стоял там в своём франтовом кашемировом пальто и просто наблюдал за мной с нечитаемым выражением лица. Я едва вывернул мотоцикл на змейке, зная, что мой отец внимательно следит за каждым моим движением, видит дрожь в руках и судорожно прижатые к бензобаку колени. Я смог выдохнуть только тогда, когда поднял руку, тормозя на финише.       Второй раз был на вручении офицерских погонов. Благо, что не в форме, иначе вскрылось бы то, что у меня этой формы-то и не было. Преподаватели кафедры смотрели на меня с усмешкой, а я пожалел, что вообще пришёл на это мероприятие. Забрал бы потом в деканате свою купленную красную полосу со звездой — это ведь насквозь фальшивое звание.       Папа, кажется, этого не понимал. Смотрел довольно, стоя в последнем ряду — выделялся со своим ростом, я сразу его увидел. Кивнул мне что-то, когда я пожал руку заведующему честь и отдал честь, забирая свои нашивки. Нет, пап, нихуя я не служу Российской Федерации, sorry not sorry. А теперь вот он заявился на вручение дипломов. Я сидел между мамой, братьями и Софьей Сергеевной, но то и дело оборачивался назад. Нет, всё ещё стоит там, зараза.       — Вот кто ему сказал, а? Чего ему надо? — спрашивал я шёпотом у всех сразу, поправляя кисточку на конфедератке. Пока ещё справа, но через пару минут уже переведу налево. Мой университет проводил пафосную церемонию с мантиями, шапочками и лентами. У меня лента была голубая. Пока что дипломы вручали только золотым лентам. — У меня даже диплом не красный.       — Одна тройка, почти что красный! — махнула рукой Софья Сергеевна.       — Он просто поддержать тебя пришёл, поздравить, — поддакивала мама. Я закатил глаза, ища поддержки хотя бы у Серого с Валеркой, но те молчали, как партизаны, и не хотели встречаться со мной взглядом. Поддержала меня кивком только Ярослава, сидевшая на ряд позади со своими родителями и девушкой. Охуенный у меня выпускной, один напряг и нервы.       Наконец это всё закончилось. Я перевел кисточку вместе с одногруппниками, принял из рук декана синюю бумажную папочку, пофотографировался и уже намеревался поскорее смыться из зала, чтобы сдать синтетическую мантию, но именно в тот момент отец и поймал меня, совершенно неожиданно похлопав по спине.       — Поздравляю, сын.       — Я думал, я тебе не сын, — тут же огрызнулся я, скидывая с себя его руку.       — Вот это всё, — он потрогал кисточку на левой стороне конфедератки, провёл рукой по моей мантии, постучал пальцем по диплому у меня в руках. — Точно начал вкладывать в тебя я. Ты ещё спасибо должен сказать.       — Нахуй иди, я тебе не благодарен.       Папа проигнорировал посыл и продолжил как ни в чём не бывало:       — Ты молодец.       — У меня даже не красный, — фыркнул я. — Хотя шёл на него. Тройка по французскому.       — Незаслуженная. Я слышал, как ты переводишь на французский. Высший пилотаж, правда, — он снова похлопал меня по спине. Меня его похвала не тронула. Сначала выгоняет, потом подмазывается. Мудак.       — Зачем ты припёрся, а?       — Ты, говорят, жениться собирался, — продолжал он, идя рядом.       — У неё другой, — отрезал я, быстрыми шагами сворачивая в коридор в направлении учебного офиса. Папа не отставал.       — Но ты же её любишь? Ту женщину? Значит, ты хоть немного нормальный.       — Я — нормальный. Мне просто нравятся и мужчины, и женщины.       — Это ненормально, — не выдержал он. И всё-таки за всеми сладкими речами всё равно стоит вот это его упрямство. — Но, наверное, это всё-таки не моё дело, с кем ты спишь.       — Да, — закивал я, слыша в своём голосе ярость. — Это вообще не твоё дело. None of your fucking business.       — Валь, — он остановил меня, положив руку на плечо. Да хватит, блять, меня трогать! — Давай поговорим. Обсудим. Возможно, я был не совсем справедлив по отношению к тебе.       Я сделал шаг назад, стянул с головы надоевшую конфедератку. Цирк какой-то.       — Нихера себе «возможно»! «Не совсем справедлив»! Справедлив ты не был. Ты мне испортил всё детство, всю старшую школу и два первых года в универе. Думаешь, я это всё говно тебе вот так запросто прощу? Нихрена я тебе не прощу! Ты мне не отец, понял?!       Наверное, я выгляжу так же, когда злюсь. Папины глаза под очками сверкнули, лицо исказилось, полные губы скривились. Он сжал кулаки, как будто готов был меня ударить.       — Понял, — только и ответил он, разворачиваясь.       Я тоже развернулся, стирая каблук о бетонный пол старого университетского здания. Пошёл в деканат, прижимая к груди диплом и настоебевшую шапку, еле сдерживая слёзы. Валя, блять, ну только не ной, чего ты как не мужик.       На самом деле мне очень хотелось, чтобы папа не понял. Развернулся, догнал меня, удержал. Извинился бы нормально, нашёл бы правильные слова; я бы ему всё простил, каждую сказанную в сердцах грубость, каждое его непонимание — всё-таки он человек старшего поколения, — каждую частичку любви, которую он мне когда-то недодал. Но это же Валентин Валерьевич Леонов: он никогда не станет так унижаться, удерживать кого-то, выражать свои чувства. Не в его стиле.

***

      — Куда ты? — спросил я, когда Юра быстро выкарабкался из кровати ближе к полудню. Одной рукой он натягивал трусы, а другой строчил что-то в телефоне.       — В офис.       — Ты говорил, у тебя сейчас две недели отпуска.       — Да, но там надо подписать… — он прыгал на одной ноге, натягивая вытащенные из чемодана мятые брюки. На голове полный бардак, а на бёдрах высохшие полоски спермы. — Я быстро.       — Что, завод без твоей подписи встанет?       Юра поднял на меня серьёзный взгляд. И следа не осталось от вчерашнего стонущего подо мной мальчика, опять незнакомый мне начальник.       — Встанет, конечно. Если я договор не подпишу, завтра всё остановят. Официального открытия же ещё не было.       Я скривился. Оставлять Южный Судан без воды никак нельзя, но отпускать Юрку на эту работу мне страшно не хотелось. Это словно был какой-то чужой человек, которым было невозможно руководить.       — Я приеду через несколько часов, — смягчился он, хлопая ресницами. — У тебя же сегодня тоже совещания онлайн, ты говорил.       — Ага, — вздохнул я. — Но как приедешь, нам надо будет поговорить.       — Хорошо, Мастер, — он нагнулся за поцелуем, я позволил ему чмокнуть меня. Ещё несколько минут — и Юрий Алексеевич был уже за дверью, мчался по улицам Берлина в свой серый офис. Я смотрел из окна, как он быстро и уверенно прошёл мимо моей любимой кофейни под окном.       Примирение достигнуто, но между нами определённо что-то шло не так. И ответственность за починку этого — на мне. На Верхнем.       Юра вернулся домой, пока у меня было совещание. Тихонько прошёл на кухню, пока я переводил перед компьютером. Я даже не услышал его через свои огромные рабочие наушники, только увидел тень за дверью. Через полчаса я закрыл программу, выдохнул, снял пиджак — на камере надо было появляться в «рабочем» виде — и вышел к нему. Забрал у него пустую тарелку с обедом и поставил перед ним свой ноутбук.       — Давай обновлять, — предложил я, разворачивая экселевскую табличку, раскрашенную в зелёный, жёлтый и красный. — Покажи мне, что поменялось.       Он вздохнул, отставляя чашку. Волосы уже уложены, рубашка немного разгладилась за несколько часов ношения.       — Нечего тут обновлять. Это всё практики, теперь хоть все зелёным отмечай. Я тебе говорю про сам подход. Я хочу, чтобы ты вёл. Во всём.       — Во всём — это в чём? Всё равно есть пределы, границы разумного, пожелания. Я не хочу делать то, чего не хочешь ты сам, — я присел напротив него. После перевода голова гудела.       — А я хочу делать то, что хочешь ты. Что угодно.       — Что угодно — это что именно? Я могу тебя убить, покалечить, увезти в Бёркли?       — Если ты считаешь, что так будет лучше для нас обоих, — заявил он серьёзно, глядя мне в глаза.       — Юра! — прикрикнул я. — Ты что, дурак? Ты как с какого-то форума вылез: «Покорный раб, ищу Господина, табу нет». Дай мне больше информации о том, чего ты, блять, хочешь!       Юрий насупился, приподнял плечи, защищаясь.       — Вот раньше ты как-то знал, что мне нужно. Догадывался, когда мне хорошо, а когда плохо. С полувзгляда меня понимал. А теперь как будто потерялось это.       Нихрена я не догадывался, Юр. Я шёл с тобой наобум, на голой интуиции, и наделал кучу ошибок, которые вижу только сейчас. Я просто делал то же, что со мной сделали в своё время Эльза и Джош, не видя рамок добровольности и здравого смысла. Даже послушал её совет про то, что «некоторых сабов нужно ломать». Но то, что тебе это в своё время зашло, ещё не значит, что она была полностью права. Больше я такого делать не хочу. По крайней мере, без твоего чёткого на то согласия.       И не понимал я, когда тебе хорошо, а когда плохо. Просто панически боялся сделать плохо и высматривал любые сигналы. А со временем расслабился.       — Не догадывался я. Я просто вырос в зависимости от людей, и мою жизнь определяло их настроение. В такой атмосфере учишься понимать их настрой по шагам за дверью и дыханию, иначе тебе пиздец. Но знаешь, я заебался тревожиться и волноваться из-за каждого дуновения ветерка. Я пойду с тобой дальше — но только тогда, когда ты чётко мне объяснишь, чего ты хочешь.       — Валь… — он откинулся на стену, прижался к ней спиной.       — Если не объяснишь — тогда продолжать эти отношения не имеет смысла. Вне Темы мы с тобой оба жить не сможем, но я отказываюсь в этом участвовать, если ты не будешь со мной коммуницировать.       Я тоже откинулся на стуле, скрестил руки. Условие было неприятное для меня самого, но я не хочу больше действовать на авось. Я — не Эльза. И плевать я хотел на её советы. Я хочу сделать так, как сам считаю правильным.       — И чего, вот так вот просто выкинешь меня из своей жизни? — Юрий усмехался, но было в этом смехе что-то горькое. Не верит. — Ты не сможешь.       — Мне придётся. Я хочу быть тематиком, а не насильником. А ты от меня хочешь непонятно чего.       — Да как непонятно! Всё же понятно! Вот эти все практики — это же… практики, фигня, — он показал пальцем на экран. — Ты же представляешь, о чём я говорю.       — Представляю, — признал я. — Но мне надо, чтобы ты сказал это вслух, рассказал детально. Объяснил, что ты чувствуешь. Или ты сам не знаешь?       Юра отклонил голову в сторону, почесал шею.       — Я не знаю. Вернее, я знаю, но… Мне очень стыдно. И я боюсь, что ты посчитаешь меня каким-то… Дураком с форума. Сумасшедшим. Наивным школьником с двойным листочком. Может, мы начнём, а я потом как-то это сформулирую и объясню…? Я даже у психолога не смог об этом сказать.       — Ничего, сейчас сможешь, — у меня появилась идея.       Я встал, прошёл в комнату, выудил оттуда какую-то наполовину исписанную тетрадку в линейку, ручку и металлические наручники.       — Руку.       Юра цокнул языком, но дал мне левую руку. Я приковал его к ножке тяжелого стола. Конечно, он сможет его сдвинуть, если захочет. Но в таком случае я привяжу его иначе.       Затем я положил перед ним тетрадку и ручку, отодвинув компьютер подальше. Присел на край стола.       — Ну что, пишем эссе на тему «Как я вижу лайфстайл». Introduction – main body – conclusion, не забываем про linking words и грамматику. Объём — пятьсот слов минимум, можно больше. И чтобы без помарок, аккуратным почерком, а не как обычно.       Он смеялся неверяще.       — Ну ты чего…       — Я не шучу, Нечаев, — я приподнял его подбородок кончиком ручки с кнопкой. — Ты отсюда не выйдешь, пока не напишешь. Или выйдешь, но прямиком за дверь. И мне плевать, насколько тебе стыдно и непонятно самому. Пиши что-нибудь, и правда обязательно придёт.       — Сейчас насочиняю такого, Валентин Валентинович, что вы мне не поверите, — сказал он с вызовом.       — В тот я ведь поверил школьнику с двойным листочком? И в этот раз поверю. Только пиши честно. Вперёд.       Я похлопал его по спине, положил ручку на стол и закрыл дверь на кухню. Юра беззвучно смеялся, уронив голову на правое предплечье — левая рука ведь прикована к столу.       Творческий процесс шёл медленно и тяжело. Юрий поужинал вместе со мной, два раза отпросился в туалет, отдал мне свой телефон, чтобы не отвлекаться. Итоговый чистовик я прочитал только поздно ночью. Проверял с красной ручкой, но ни к грамматике, ни к стилю было не прикопаться.       Да и меня больше занимало содержание. Особой конкретики так и не было, лишь пространные абстрактные описания ощущений и состояний. Но иногда встречались такие чёткие идеи, что я перечитывал их по три раза, чувствуя, как у меня встаёт.       Юрий с намёком позвякивал браслетами наручников, пока я скользил взглядом по строчкам, но я не собирался его отпускать, пока не прочитаю и не переварю. Это хуже, чем мои дикие фантазии. Это фантазии, вплетённые в реальность, которые можно действительно реализовать — только страшно и опасно.       — Ты же понимаешь, что из таких отношений ты здоровым человеком не выйдешь? — спрашивал я, прочитав половину. Юрий смотрел на серебряную цепочку на моём левом запястье. — Я имею в виду не физически. Выходить будет очень тяжело. Хорошо хоть, что мы не с самого начала так делали.       — Понимаю. Значит, единственный вариант — не выходить из них вообще. Я, если честно, думал, что так и выйдет, что ты меня никуда не пустишь. Ни в Берлин, ни в Судан.       — А я вдруг оказался адекватным человеком, умеющим слушать ушами, а не тупо насиловать, — съязвил я.       — Я решил, что если ты меня не пустишь, то мне уже не вырваться. А если пустишь, то надо попробовать по-нормальному, как у всех. Попробовал.       Напробовался, блять? Хватило тебе? Натрахался, приполз обратно?       — Точно не хочешь ещё подождать? Отдохнуть, подумать? — сказал я вслух.       — Я подумал, — повторил он в который уже раз. — У меня было достаточно времени.       Я закатил глаза, читая дальше. К пятой странице он начал углубляться в детали и практики.       — Групповой секс? С другими людьми? Малознакомыми?       Юра облизнул губы, оживился весь.       — Ага, — закусил губу, пытаясь смущаться, но смущения уже не было. Выписал всё. — Помнишь там, в клубе, Марата этого?       — Ну?       — Я тебе тогда сказал, что это мерзко, а ты принялся извиняться. А я, наоборот, представлял, как ты мне покажешь, что такое по-настоящему мерзко. Думал, ты меня в наказание за моё возмущение ему отдашь прям там, и сам присоединишься. А я ведь ему в тот раз сказал, что чисто актив, — улыбался он.       — Да разве я мог тебя кому-то незнакомому отдать, как ты вообще мог обо мне такое подумать…       Юрий пожал плечами, опуская взгляд. Я читал дальше.       — Публичный секс, чтобы все видели… — читал я вслух. Дальше был целый абзац с пространным описанием эмоций.       — Знал бы ты, как я хотел, чтобы ты в самолёте не в кабинке туалета меня трахнул, а прямо там, на сиденье в салоне… — шептал Юра. — Я прям представил, что нас все видят, когда кончал.       — Ага, чтобы немецкие полицаи нас с трапа сразу в тюрьму увезли, без разговоров, — кивал я. — Найф-плей? Я думал, тебе не понравилось в тот раз.       — Понравилось! — он округлил глаза. — Дропнуло, потому что ты крови испугался и рано закончил, а я ожидал ещё. Было страшно, как я и хотел.       — Ну вот что с тобой не так? — я положил лоб на свою ладонь, читая следующий пункт.       — Валь… — обиделся он, опуская глаза. — Не говори так.       — Извини. Но кастрировать я тебя не буду, — я всё-таки взял красную ручку и вычеркнул целый абзац. — Даже не думай. Ни хирургически, ни химически. Вазэктомию ещё можно, но смысла в ней мало, ты с женщинами не спишь.       — Но там гормонально очень легко всё поддерживать в норме с современными препаратами, и…       — Нет, — отрезал я. — Придумай какую-нибудь другую перманентную модификацию, не это. Тебе искусственной носовой перегородки и пирсинга мало было?       — Мало, — заявил он так же упрямо. — Тогда придумай ты.       — Если честно, я уже не уверен, что моей фантазии хватит, — у меня брови лезли на лоб, когда я читал, и я ничего не мог с этим сделать. Появятся ещё седые волоски на голове, сто процентов. — Про наркотики тоже даже не заикайся, — я вычеркнул ещё абзац. — Знаешь, мне кажется, с твоим здоровьем тебе даже алкоголь не стоит пить.       — Чё, наоборот, сухой закон у меня будет? — он ещё раз звякнул надоевшим металлическим браслетом о ножку стола.       — Ну, пиво по праздникам, — смягчился я. — Мы же в Германии, в конце концов.       — Переоденешь меня в девчонку на Октоберфест? С бельём и чулками?       — Ты на девчонку будешь похож разве что в огромном пуховике.       — А я не хочу быть похож на девчонку. Я понимаю, что будет видно, что я мужчина в платье. Но мы же в толерантной Германии, — улыбнулся он.       — Ладно, — я заразился улыбкой. — Только тебя ещё и накрасить надо будет. Guyliner and menicure.       — Да, Мастер.       Оставалась только одна страница, первый абзац которой начинался с фразы «No safeword».       — Ну это просто глупо и небезопасно, — я покачал головой. — Нет, так играют только идиоты.       — А я не хочу играть. Я хочу так жить.       — Отставим жизнь и повседневность. Вот если у тебя в экшене голова закружится, ногу сведёт, ещё что-то, то что ты будешь делать?       — Давай тогда так, — Юра выпрямился на стуле. — Оставим стоп-слово. Я могу его сказать, если что-то не так, и попытаться объяснить причину. Но если ты сочтёшь причину недостаточно веской, то ты вправе его проигнорировать.       — Это не Тема, это уже размытая линия с насилием…       — Не придуривайся, ты мастер таких размытых линий, — парировал мой нижний. — Когда-то точно был. Понимаешь, я… Это я сейчас тебе могу сказать, что я на всё готов. А в процессе я могу быть не готов. Я могу психануть, разозлиться, сбиться с настроя. И я знаю, что в этот момент меня нужно продавить, чтобы стало лучше. Сломать. Да, я такой упрямый саб, которого нужно ломать. Раз за разом. Я понимаю только так. Мне так надо.       Последние фразы дались ему с трудом, и поэтому я сразу понял, что это чистая правда. Эльза Хоффмейстер, сука, как же ты была права… Ты знала это о нём ещё десять лет назад — до того, как он сам это понял и смог вербализовать.       — И поэтому ты мне не говорил? Ждал, что я догадаюсь?       — Ждал, что я тебя доведу, и ты перейдёшь черту, — признался он. — Мне казалось, ты можешь.       — А я тебе фантазии пообламывал своей адекватностью, — качал я головой. — Вот за кого ты меня держишь, а? Может, тебе к психологу?       — Я был, спрашивал про это два года подряд.       — Значит, херовый был психолог. Меня напугало твоё эссе, честно. Мне страшно делать такое с человеком.       — Мастер, — Юра всё-таки отодвинул стул и сел на колени передо мной, положил голову на мои бёдра. Левая рука безвольно тянулась к ножке стола, закованная в железо. — Это такой же иррациональный страх, как когда ты говоришь, что английский забудешь. В твоём случае это всё равно, что забыть, как дышать. Всё у тебя получится. Я знаю. I trust you with all my heart. Я ведь только с тобой чувствую себя спокойно и в безопасности.       — Ну всё, всё, растрогал, продавил, пятёрка за манипуляцию, — я почувствовал, как у меня защипало в носу. Спустился на пол и быстро открыл наручники. Сам начал разминать его запястье. — А за эссе троечка с натяжечкой.       — Эй, а это почему? Я его целиком три раза перепроверил!       — Минус полтора балла за то, что поздно сдал. Надо было полгода назад, — я дал ему один щелбан, всё ещё сидя на полу напротив. — И минус балл за абзац про кастрацию, совсем уже изверга из меня сделал, — второй щелбан.       — Ай, больно, между прочим! — он потирал лоб. — Садюга ты, Валентин Валентинович.       — Есть такой грешок, — я повалил его на пол, садясь сверху и фиксируя ногами его руки. — Троечка-то у тебя с натяжечкой, Нечаев. И сначала натяжечка. Хочу проверить, рабочий ли ещё твой ротик.       — Рабочий, конечно. Я много тренировался, — он смочил губы, а потом приглашающе открыл рот, высовывая розовый язык. Но вместо того, чтобы протолкнуть пальцы, я ударил его по щеке. Язык он прикусил, поморщился недовольно.       — You’re such a slut.       — Зато это теперь правда, — смеялся он. Я целовал его в правый уголок губ, который при улыбке приподнимался чуть выше, чем левый.

***

      Кольцо было, без преувеличения, шикарное. Белое золото, крупный фиолетовый сапфир и россыпь бриллиантов. Кольцо, которое едва может себе позволить ordinary high school teacher с хорошим вкусом. Надеюсь, что уж пятнадцатый размер на её крошечные пальчики пойдёт, меньше просто не было.       Я захлопнул коробочку и убрал её в рюкзак, который подтолкнул ногами под впереди стоящее кресло в самолёте. Ещё раз оглядел, прощаясь, вид из окна: Шереметьево — огромное поле асфальта, куча терминалов и белое заснеженное поле вдалеке. Через десять часов я буду уже на другом таком асфальтовом поле в Нью-Йорке, а потом на ещё одном в Сан-Франциско. Эльза встретит там и отвезёт в Бёркли.       Как это сделать? Стоит ли говорить ей заранее? Мама говорила, что само предложение не должно быть сюрпризом, только то, как и где ты встанешь на одно колено. Но не в случае Эльзы — она давно знает, что я хочу быть с ней, и она знает, зачем я лечу к ней в этот раз.       Самолёт оторвался от земли, а я никак не оторваться от другой навязчивой мысли. Эльза в этот раз согласится, она должна, она обещала. Но вот я успел дать другое обещание — своему юному ученику. Обещал научить его всему, что знаю и умею, рассказать и показать мир Темы. Взял на себя какую-то странную роль, которую мне всегда хотелось опробовать, но в которой я не чувствовал себя уверенно.       Я ведь делаю то же самое, что всегда делает она: даю надежду, чтобы погасить её и сделать больно. Приручаю, чтобы поиграться и выкинуть на улицу. Эльза сделает это со мной, а я сделаю это с Юрием. Я ведь по глазам видел, что мальчишка влюбился. Ходит за мной хвостиком, смотрит с обожанием, делает для меня всё, что я захочу. Несёт какую-то наивную чушь про лайфстайл, тематический тренинг и преданность.       Я люблю Эльзу; люблю и, наверное, никогда уже не разлюблю до конца. Только вот ей на меня примерно похуй, это я уже выучил. А в Москве я впервые встретил человека, которому на меня не похуй, пусть он и совсем ребёнок. Пусть он и не знает меня до конца, меня настоящего. Но я уже хочу, чтобы он меня узнал. Я чувствую, что он меня не оттолкнёт.       Почти две недели я ходил вокруг до около: обсуждал эту тему с Эльзой полунамёками, возил её в самые дорогие рестораны и отели Сан-Франциско, ездил вместе с ней по живописным местам Калифорнии. Спал с ней в одной постели, занимался с ней нежным сексом с шёлковыми ленточками вместо бондажа, целовал и называл её «my love» и «my dear». Немного занимался делами студии, смонтировал несколько видео и отрежиссировал ещё одно.       Всё выгадывал момент, крутил кольцо в кармане и мысленно прикидывал, продлится этот брак два или три года. За сколько я успею ей надоесть, особенно учитывая, что я не сын республиканского сенатора, не наследник миллионера и не владелец огромного бизнеса? И что останется от меня, когда этот союз распадётся? А он точно распадётся. Я ей на самом деле не нужен, и это лишь вопрос времени.       За три часа до вылета я чувствовал подступающую паническую атаку и вертел в пальцах кольцо. Если не сделаю предложение сейчас — то кольцо мне не нужно. Но не продавать же его, это подло и стыдно, да и мало кто носит пятнадцатый размер. Я закрыл глаза, сделал глубокий вдох и понял, что думаю сейчас вовсе не об Эльзе. Все эти две недели мысли были только о нём.       Единственным разумным решением мне показалось просто оставить ей кольцо в качестве просто подарка. Мне хотелось увидеть ту красоту, которую я так тщательно выбирал, на её пальце, но жениться на ней я передумал. В груди было пусто и больно.       — Val! Идёшь? Там пробки, опоздаем ведь на самолёт.       — Да, иду!       Нет, не могу, не хочу сейчас объясняться. Она сразу поймёт, что кольцо обручальное, и начнётся разбор полётов. Мне это не нужно. Оставлю здесь, не полетит же она в Москву его возвращать.       Чувствуя, как трясутся руки от паники, я набрал код сейфа в спальне. Там хранилась всякая ювелирка, «чёрные» наличные, сверхсекретные видео и прочие ценные штуки. Я запихал коробку с кольцом поглубже в гору золотых украшений и захлопнул дверцу.       — Чего ты там застрял?       — I’m coming, dear! — прокричал я, спускаясь по лестнице.       Снежное поле и огни Шереметьево были для меня как свет в конце тоннеля. Я чувствовал себя безумно счастливым, мчась на аэроэкспрессе в город, чтобы поскорее поздравить с Днём рождения своего уже восемнадцатилетнего любовника. Наверное, так и должна ощущаться любовь.

***

      — И последний штрих. Надевай, — велел я.       — А что, я сегодня даже не кончу? — подмигнул Юрий, натягивая пояс верности.       Всю прошедшую неделю я только и занимался тем, что трахал своего мальчишку на каждом шагу, пока он изводил меня вопросом, когда же я его накажу. Я разрешал ему кончать каждый раз, когда он об этом просил — а просил он каждый раз. Юра захлёбывался благодарностями в процессе, бурно кончая, а потом дулся и говорил, что он рассчитывал на orgasm denial, а не вот это всё.       Я только смеялся, обещая, что и цветочки, и ягодки ждут впереди. В перерывах между еблей и работой я составлял почти поминутный план, звонил разным людям и организовывал вечеринку в конце недели. Почему-то у меня не было сомнений, что всё пойдёт как по маслу. Наказание будет что надо.       — Ключ твой запасной от пояса где?       — Вот, — он достал ключ из одного из карманов пиджаков в шкафу. Удивлённо поднял брови. — Ты его заберёшь, что ли?       — А зачем он тебе? Рабам не положено иметь ключи от собственных клеток.       — Ну так ты мне всегда его давал. В случае какой-то экстренной ситуации.       — Вот ответь мне: в какие экстренные ситуации ты успел попасть с ним за десять лет, помимо бассейна и сканеров в аэропорту?       — Ни в какие… — Юра нервно трогал свой заточённый в металл член через бельё. — В смысле, ты его совсем заберёшь? И не отдашь больше? И даже в экстренной коробочке?       — Да, совсем заберу, — подтвердил я, хватая его за шею. — Чтобы не совал свой член во всяких Маратов, Арсениев и хуй знает кого ещё. Что с твоей ненасытной задницей делать, я ещё не придумал, но это тоже решаемо.       — И что теперь, я постоянно в нём буду ходить? — он всё ещё казался страшно удивлённым, как будто и не писал мне то жуткое эссе.       — Да. Я буду снимать его раз в сутки, чтобы ты принял душ — и проконтролирую, чтобы ты не увлекался там дрочкой. Иногда для секса буду снимать, если захочу тебя в активе. А так — постоянно.       — А если… — начал он с придыханием и тут же получил оплеуху. Выдохнул возбуждённо. Глаза у него были сумасшедшие. Он тут же исправился: — Да, Мастер. Понял.       — Now this is what I like to hear. Пошли, нас машина ждёт.       Уже на заднем сиденье «особого» такси — за рулём был знакомый Миши — я надел Юре повязку на глаза и сковал за спиной руки. Пусть привыкает, вживается. У меня и у самого внутри всё тряслось, но скорее от предвкушения. Всё-таки всю ситуацию буду от и до контролировать я, и от этой мысли тревога сразу уходила. Было какое-то поверхностное волнение, но внутри себя я чувствовал стержень. Всё в моих руках.       — А что будет-то, расскажи? Боль будет? Кнуты? Иголки? — спрашивал Юра бесстрашно. Всё-таки он конченый маз.       — Будет… больно, — пообещал я.       — А куда едем?       — В местный клуб.       — Звучит классно, — лыбился он. Мне не терпелось стереть с его лица эту ухмылочку.       — Помнишь, ты просил сделать так, чтобы тебе не понравилось? Чтобы ты запомнил? — я гладил его по спине, а мне уже хотелось сжать покрепче, сделать побольнее. Услышать не ужимки и веселье, а крики и всхлипы. Для меня в этом не было никакого парадокса: мне всегда хотелось мучить тех, кто мне нравился. Или мучиться самому.       — Помню.       — А чего улыбаешься тогда? — я провёл ногтями по его шее сзади. А потом взял за шкирку, как котёнка. Видел, как натянулась кожа на кадыке.       — Заслужил по-настоящему. Справедливость в мире есть.       — О да, справедливость сегодня гарантирована, — пообещал я и, не удержавшись, чмокнул его в щёку. Он потянулся ещё за поцелуями, но я не позволил, оттянув его голову назад. Вот так, наслаждайся моим прикосновением. Это практически последнее на сегодня.       В клубе, услышав шум и разговоры в общих залах, он начал подглядывать из-под повязки. Любопытная ты Варвара. Я затянул полосу ткани потуже, ведя его прямо в забронированный на всю ночь подвал.       — Осторожно, длинная лестница вниз, — мой голос отозвался эхом. — Держу тебя, иди тихонько.       — Иду, держи, — он опирался на мои руки туловищем — руки-то скованы позади.       Можно было бы снять с него повязку, чтобы мы не навернулись, но мне не хотелось, чтобы он помнил хотя бы визуально, как заходит сюда. Это должно быть место без входа и без выхода, глубокая яма, из которой он уже не выберется.       — Да к чёрту, убьёмся, давай так, — я чуть нагнулся, обхватил его за пояс и перекинул через плечо. Уже потяжелее, чем сразу после Африки, но ещё довольно лёгкий и маленький. Ребро болело уже поменьше. Опираясь на перила, я продолжал спуск.       Клуб располагался в бывшем здании многоэтажного завода. Подвал здесь был метров десять, и каждый мой шаг по металлической лестнице отдавался в зале гулким эхо. Вдоль колонн тёк в своём небольшом арыке подземный ручей. Серый бетонный пол и колонны наводили на мысли о хоррор-фильмах.       Освещение тусклое: я специально выбрал из всех разноцветных вариантов красный и жёлтый свет, напоминающий мне факелы в средневековом подземелье. Клубные орудия пыток тут тоже были: крест, дыба, лебёдка для подвеса, стул с шипами, испанский осёл, колодки, клетка и ещё куча девайсов, развешанных по металлическим крюкам и разложенных по полкам. Для удобства практикующих стоял диван — я попросил принести ещё три, спускать их в подвал было тем ещё приключением — и небольшой холодильник. У одной из колонн скромно лежал голый матрас без каркаса кровати и простыни. На него я и посадил Юру.       Он пытался озираться по сторонам, когда я приковывал его к колонне. Цепь была вмонтирована прямо в бетон, менять можно было только ошейник.       — Смирно сядь, а то пораню.       Это я, конечно, преувеличил: ошейник я действительно выбрал строгий, металлический и с небольшими шипами внутри, но шипы только давили и мешали движениям, кожу не раздерут. Но когда только надеваешь — кажется, что они вполне могут поранить.       Только после того, как ошейник был закреплен и закрыт на замок, я снял с него наручники и повязку.       — Ого, — восхитился он антуражем. Я видел, как у него загорелись глаза при виде мебели и девайсов. Особенно вон того длинного кнута. — Местечко как из фантазий.       — Причём именно из моих фантазий, — подметил я, расстёгивая его рубашку. Надо включить ещё обогреватели, трёх мало для такого помещения. — Как подвал замка.       — У меня в голове всю жизнь был такой же подвал, — усмехнулся Юра.       — Дурная ты головушка, — я поцеловал его в лоб и продолжил стягивать с него одежду. — Сядь нормально, не могу ширинку расстегнуть.       Юрий послушно подставлялся под мои руки. Синяки наконец-то прошли, остались только небольшие жёлтые пятнышки тут и там. Не прошёл только сломанный палец, шрам на шее совсем не посветлел, и зуб не реставрирован.       Тяжёлый ошейник очень ему шёл: подчёркивал хрупкую шею, выделяющиеся ключицы и узкие плечи; а ещё он был того же цвета, что пирсинг в его сосках и пояс верности на члене. Передо мной сидел идеальный маленький мальчишка, смазливый и большеглазый. Везучий, не все нижние рождаются такими изящными. Кто-то, как я, широкий и громоздкий, и на протяжении всей жизни не может уместиться в нужную роль.       Но сегодня я наконец-то чувствовал себя на своём месте. Сжимал его в руках, трогал, щипал, разминал, грел его собой. Юра завёлся почти сразу, особенно когда я коснулся левого уха. Я видел, как напрягся его член в клеточке, как покраснела грудь, как расслабилась напряжённая челюсть.       Пододвинув поближе бутылку смазки — действительно целый литр, — я оттолкнул его от себя, опрокидывая на матрас. Между ног у него блестело основание большой металлической пробки. Он раздвинул ноги ещё шире, поддержав себя руками под коленями. Прекрасный вид.       Я не торопился вытаскивать пробку: дразнил его, то вытягивая её наполовину, то вновь вгоняя внутрь. Каждый раз смазывал ещё лучше, стараясь заполнить его влагой изнутри. Запачкал матрас и капнул себе на брюки, ну да и хрен с ним. Шлюшку надо хорошо подготовить.       — Ну каков сучонок, а, — хвалил его я, вытягивая пробочку и одновременно шлёпая его рукой по ягодице. Кожу тоже надо разогреть. — Тебя ебать и ебать.       — Да, Мастер.       — Мало тебе меня было, потаскуха?       — Не мало, но… — глазки у него уже забегали.       — А мне кажется, мало. Тебе же хотелось больше членов, разных, чужих, — я слышал в своём голосе обиду и уже даже не собирался её скрывать. Мне разрешили сорваться — я сорвусь.       — Да просто… Я же уже объяснял, случайно так получилось, один раз попробовал, чтобы расслабиться, и… — он оправдывался вполне искренне, даже член у него немного опал. Мы переходим на новый этап возбуждения — возбуждение нервное и адреналиновое.       — Excuses, excuses, — я резко вытянул пробку и быстро шлёпнул по раскрытой розовой дырке. Звук получился влажным из-за обилия смазки. — Да просто дрянь ты, Юра. Пидор дырявый. Мне иногда кажется, что не головой думаешь, а исключительно жопой.       Он весь сжался от обидных слов, и проталкивать пробку внутрь было ещё веселее, когда он сопротивлялся. Всё равно вошла полностью.       — Исключительно жопой, — повторил он тихо, и я засмеялся от неожиданности.       — Ну хоть раскаиваешься, уже хорошо. A fault confessed is half redressed. Раскаявшаяся шлюха — это хорошая шлюха. Правда же? Ты же хорошо сосёшь и хорошо задницей подмахиваешь?       Юра кивал. Я уже видел в глазах страх. Правильно, так и надо.       — Вот и умница, — продолжал я. — Вот и займёшься сегодня любимым делом. Покажешь, чему научился. Хотя нет, знаешь, я не буду на это смотреть. Меня от тебя тошнит. С этими словами я сжал его яйца так сильно, как мог. Пошлёпал их ещё, наконец-то вытащил пробку, отложил её в сторону и добавил смазки внутрь Юры.       — Ну всё, мразь, наслаждайся, — я легко шлёпнул его по щеке, а потом оттянул кожу. Он попытался отодвинуть от меня лицо. — Потом спасибо мне скажешь за прощальный подарок.       Вот теперь у Юры действительно глаза на лоб полезли.       — «Прощальный подарок»? В смысле?       Я уже не ответил. Встал, включил остальные обогреватели, свистнул и двинулся к лестнице.       — Валь! — он натянул ошейник так, что тот впился ему в шею. — Что это значит? Да блять, я же знаю, что ты шутишь!       Хотелось обернуться ещё раз, но я шёл вперёд, натянув ухмылку. Поздоровался в двери с первым человеком из команды. Следом за ним спускались ещё ребята. Я выскользнул в железную дверь под крики Юрия, но не закрыл её — люди всё ещё шли. Сорок членов клуба, вроде как проверенные ребята. Миша зашёл последним — он будет сидеть в углу и контролировать, чтобы все использовали презервативы и никто не перегибал палку.       Но едва выйдя за дверь, я почти побежал в маленькую комнату ядом со входом: смотреть по камерам на колоннах за происходящим. Там уже сидела, закинув ногу на ногу, Таня.       — Шоколадку? — предложила она. — Мы в русский магазин заезжали.       Карамель и арахис в шоколаде. Я взял окошечко, но не мог даже жевать, настолько меня завораживала цветная картинка на экране.       У Юры на лице был неподдельный ужас. Он озирался в поисках меня и наконец-то нашёл камеру.       — Мы так не договаривались! — крикнул он, и микрофон затрещал. — Ты бы хоть сказал, что собираешься других приглашать! У меня же не такие были вечеринки, там были все более-менее знакомые! Ты чего творишь?! Валь!       Поняв, что через камеру мою реакцию не увидеть, он начал осматривать окруживших его людей.       — Это просто недопонимание, — сказал он на немецком. Завидев среди толпы несколько арабов, повторил ещё и на английском. — This is a misunderstanding. Я на это не соглашался, я не хотел такого, он меня заставляет…       Даже мой разогрев не помог. Юрий напрягся, когда к нему подошёл первый мужчина, и отполз дальше к колонне. А едва тот попытался до него дотронуться — не раздумывая замахнулся и дал ему в челюсть. Человек почти увернулся. Я предупреждал, что мой нижний будет драться. Стоявший чуть позади Миша подошёл ближе, чтобы вмешаться в случае чего.       — Боевой пацанёнок, — отметила Таня довольно, запивая шоколадку кофе. Я неделю объяснял всем участникам детали, предусмотрел с десяток разных линий поведения Юры. Объяснил, что он может говорить и почему его не надо слушать.       Его и не слушали больше, и не дали махать кулаками. Юра пытался вырваться и орал что-то, но его быстро и осторожно скрутили, поставив раком. Меня даже не кольнуло ревностью, когда в него вошёл первый член. Это происходит с моего повеления, поэтому это всё равно что я его трахаю сейчас.       Юрий так не считал. Он брыкался, и его приходилось держать втроём, пока один драл его в задницу. Цепь ошейника оставалась натянутой.       В какой-то момент всем надоело, что он отказывается сотрудничать. Он уже активно сопротивлялся минут пятнадцать, отползал и отворачивался при малейшей возможности. Это было похоже на купание кота: Юрий совсем не давался чужим в руки, шугался от каждого прикосновения, вырывался и выгибал спину.       — Хватит! — заявил вдруг самый первый ёбарь. — Стой, замри!       Юра фыркнул что-то и снова перекатился, слезая с трахавшего его члена. Держать его надо сильнее. Или можно применить ещё девайс.       — Замри, я сказал!       Ещё секунда — и фильм на экране превратился в боевик. Мужчина вытащил из-за пазухи пистолет, так похожий на настоящий. Вот тогда Юру действительно парализовало от ужаса. Он несколько секунд смотрел прямо на наставленное на него дуло, а затем попытался притворно рассмеяться.       — Он же не настоящий, — произнёс он на русском специально для меня. — It’s fake.       Тогда человек выстрелил куда-то вдаль, и пластиковая пулька ударила в металлическую лестницу, из-за чего раздался страшный звон. Юра раскрыл глаза ещё шире и действительно замер. Я знал, о чём он сейчас вспоминает. Моей задачей как раз и было потревожить эти воспоминания, заставить его прожить страх ещё раз — и отпустить его.       — Вот так-то лучше, — сказал кто-то, переворачивая Юру на живот и вставляя. Больше он не сопротивлялся.       Остальные парни расселись по диванам, достали припасённые закуски, сладкие напитки и безалкогольное пиво из холодильника. В основном белые немцы, но были и представители других национальностей и иностранцы. Несколько чёрных, парочка латиносов и целая группа шумных арабов.       Получив напитки, люди начали постепенно присоединяться. Кто-то пошлёпал Юру по заднице, кто-то подёргал за яйца, кто-то потянул за соски. Один смельчак попытался засунуть пальцы ему в рот, за что и был знатно укушен. Но крови вроде не было.       — Ух, это ещё кто от кого пострадает, — комментировала Таня.       — Да погоди, на этот случай тоже есть девайс.       Я же знал, что так будет. Мой мальчик без боя не сдастся. В итоге уже на третьем члене на него натянули тяжёлые металлические колодки — на голову с руками и на ноги, — а в рот вставили расширитель. Их было сорок мужиков на одного щуплого салагу. Без шансов.       Вечеринок подобного масштаба и размаха не было даже у Эльзы. Я гордился собой. Картинка возбуждала как никогда. Уже через полчаса, принимая в себя пятый член, Юра был весь в слезах, всхлипывая в такт толчкам. Иногда его затыкали, чтобы просунуть член в горло.       Некоторые толкались так далеко, что он давился, и по подбородку стекала вязкая слюна и даже немного содержимое желудка. Я не давал ему есть со вчерашнего дня именно по этой причине. Только молоко и вода, поэтому жидкость походила больше на сперму. Но я всё равно видел, как ему противно: глаза на мокром месте, нос красный, челюсть напряжена до предела, руки сжаты в кулаки.       В какой-то момент он просто завыл, тонко и протяжно, на одной ноте. Как волчонок. Мотал головой, пытался стукнуть скованными руками по матрасу. Нет, мой хороший. Safewords aren’t allowed during punishments. И ничего сверхъестественного с тобой пока не делают.       Примерно через час после начала он перестал ныть. Подставлялся на автомате, едва шевелил конечностями. Закрывал глаза.       — О, смотри, смирился, — подметила Таня.       — Устал, — ответил я. — Миш, проверь его и сними кляп, — велел я. У него в ухе был наушник. — А то челюсть затекла, наверное.       Миша отогнал кого-то, кто трахал его в рот, присел перед Юрой, снял кляп и осторожно размял своими волшебными пальцами челюстные суставы. Спросил что-то шёпотом, а потом принёс ему воды с трубочкой. Юра был в сознании, только глаза погасли, и уголки рта были опущены вниз.       Остаток ночи его трахали уже без колодок. Он расслабил руки и ноги, позволял ставить себя в любую позу, лениво открывал рот, когда просили. Как будто его действительно… сломали. Зрелище было красивое, горячее: маленький, хрупкий, беспомощный нижний. Один, без своего Верха, оставленный на цепи в подвале развлекать толпу ублюдков. Моей задачей было сделать так, чтобы он потерял сегодня всю надежду. Перейти все грани возможного, перегрузить и добить.       Среди толпы, помимо Миши и стрелка из детского пистолета, я спрятал ещё одного засланного казачка: это был ученик того самого русского инструктора, который периодически приезжал в Москву проводить семинар по иголкам. Мне просто как всегда безумно повезло, что Денис оказался там. Говорили, что у этого человека, как и у его учителя, золотые руки, и он проводил тренинги и семинары в Берлине. Я поговорил с ним, как и с каждым участником сегодняшней вечеринки, лично, и попросил об особом элементе.       — Ну и чего спишь, шлюха? Двигайся! — приказал он Юре на русском, засаживая сзади. Весь в тату и пирсинге, он был похож на какого-то пришельца.       Юра едва шевелил бёдрами, падая на матрас от усталости. Тощая задница как будто вообще не двигалась.       — Двигайся нормально, я сказал! — повторил Денис. Не получив нужной реакции, он вздёрнул Юру за волосы и наконец-то приставил нож к его горлу прямо над ошейником. — Назад на меня, насаживайся до конца.       Он чуть надавил ножом, но Юра не отреагировал. Упрямец, это ведь не я там с тупой сувениркой, это настоящий мастер, умеющий обращаться с холодным оружием. Ещё секунда — и по шее моего мальчика потекла тоненькая струйка крови. Он, не веря, что его действительно порезали, скосил глаза вниз. Не сказал ничего, лишь всхлипнул как-то удивлённо. И повиновался, двигая бёдрами.       Денис порисовал ещё немного на его спине, совсем чуть-чуть вдавливая нож в верхние слои кожи, добился ещё крови. Мне нравилось смотреть, как он трахает моего Юру, держа в руках нож. Кончив, он обработал порезы, заклеил пораненное место на шее пластырем и передал моего мальчика следующему участнику.       Ему я поручил ещё один сюрприз. Мою экселевскую табличку Юра действительно раскрасил полностью в зелёный, пока сидел на кухне. Ну что ж, be careful what you wish for.       — Стояка нет? — спросил на чистейшем американском английском ещё один мой агент, поглаживая его закрытый член.       Юра сделал вид, что не понимает, уткнулся лицом в свои руки. В рот его уже давно не трахали, теперь он сосал плохо, а без кляпа не брал глубоко. А ещё, я думаю, боялись, что опять укусит, так что пользовались в основном задницей.       — Ну сейчас будет, — пообещал американец.       Он щедро зачерпнул из баночки немного китайской мази — камфора и ментол, — а затем мазнул с пипетки меньше, чем каплю капсаицинового экстракта. Я на неделе провёл целый вечер, пытаясь выяснить, какая именно нужно пропорция, и попробовал её на себе. Юра даже спросил вечером, не болею ли я, настолько у меня горели щёки.       Вот это я понимаю, химсекс. А у вас какие-то глупости с наркотиками. Наружно вещества тоже идут на ура.       Когда мужчина попытался нанести смесь на его член, Юра оживился и отодвинулся. Даже на ноги попытался вскочить.       — No, no. No! — кричал он, отбиваясь руками.       — Oh, hell yes, — произнёс я почти одновременно со своим коллегой в зале, который щедро размазывал смесь по головке его члена и по всей длине. Таня смотрела на экран с восхищением.       — Офигенно. Правда, что ли, так сильно жжётся? — спросила она, наблюдая за тем, как Юра корчится на матрасе от боли, пока его ебут.       — Правда, — подтвердил я, допивая свой кофе. — Но у него болевой порог не очень, так что концентрация там на самом деле небольшая. Это вам не ваши возбуждающие смазки.       — Но согласись, они тоже классные.       — Классные, — кивнул я, кладя ладонь ей на бедро. — Кстати, доставай, мы выходим минут через пятнадцать.       Таня кивнула, достала из сумочки одну из миллиона смазок, которые были у неё дома, но вместо того, чтобы вылить её напрямую на себя, потянула меня за руку и закинула свою ногу на стол. На ней была юбка и чулки — без белья. Я осторожно входил пальцами в неё, ласкал клитор, водил рукой вверх и вниз по складочкам, но смотрел только на Юру. Его снова драли двое сзади и один спереди. Миша был на низком старте и то и дело поглядывал в камеру.       — Вот знал бы твой муж, чем ты тут занимаешься с чужим мужчиной, — подшутил я, шлёпнув её по бедру. Она в ответ тоже шлёпнула меня по ноге. — Ух тоже наказал бы тебя.       — Тоже мне, аспадин нашёлся, — иронизировала она.       — Ладно, пойдёмте, аспажа, — я показал головой в сторону двери.       — Погнали.       По поводу последней части я волновался больше всего. Но она должна быть наиболее действенной и эффективной. Юрий достаточно измотан, затрахан и запуган, чтобы поверить во что угодно.       Я держал Таню за руку, помогая ей спускаться по ступенькам, и уже тогда почувствовал на себе взгляд Юры. Целая куча эмоций — и непонятки, и злость, и ревность, и ненависть, и животный страх.       Внизу оставалось всего несколько человек. Парочка на кресле с краю, ещё двое стояли с членами наготове позади Юры, кто-то тусил у почти пустого холодильника. Миша уже расчистил нам один из диванов.       — Как тебе всё-таки идёт эта помада, — улыбнулся он, глядя на жену.       Притянул её к себе и поцеловал, а потом, аккуратно придерживая её за талию, развернул ко мне. Я услышал разочарованный вздох Юры, когда коснулся её губ. Усилием воли я заставил себя не смотреть на него.       Вместо этого я потянулся вперёд и поцеловал ещё и Мишу, скользя вверх рукой по Таниному бедру.       — Да ладно, — протянул Юра устало. — Ну хватит этого цирка, пожалуйста.       Мы все сделали вид, что не услышали его. Прелюдия шла по накатанной, мы с Таней и Мишей уже достаточно изучили друг друга. Сначала мы раздевали Таню в четыре руки, потом — Мишу, а затем я стянул с себя футболку.       Юру отпустили, а он как будто и не заметил. Сел на попу на матрасе, бездумно дёргал рукой свою цепь и смотрел, даже не моргая. Похоже, не верил, что я на такое способен.       Я мог смотреть на него только краем глаза. Делал вид, что полностью сосредоточен на Мише и его члене, который я дрочил, пока Таня растягивала его задницу.       У Юры были порваны уголки рта, на члене явно химический ожог — я уже купил мазь для лечения, — а пластырь на шее оторвался, оголив подсохшую корочку. Сидел он как-то не очень удобно, поджав под себя одну ногу. Трахали жёстко, это видно.       Но меня больше интересовало то, что происходит у него в голове. Думал, твой Мастер совсем лох, будет тут сидеть и ждать тебя? Нихуя подобного. Незаменимых нет, Юрочка. Смотри внимательно.       — Блять, это правда, — шепнул он разочарованно, когда Таня всё-таки села на меня сверху первой. Миша гладил её по бокам и касался между ног, пока она скользила на мне. Вверх-вниз, быстро и очень гладко. Внутри нежно и тепло.       Я смотрел Юре в глаза, уже не скрываясь. Я видел, как у него внутри что-то оборвалось, он даже неосознанно положил обе ладони себе на сердце. Больно, да? Знал бы ты, как больно было мне, сука.       Тем временем его снова тянули за ноги и смазывали, чтобы вставить поглубже. Он даже не обернулся, только разрешал себя трогать и двигать. Потому что иначе или свяжут, или начнут стрелять, или резать, или жечь. Это он уже усвоил.       Мы втроём продолжали целоваться и трогать друг друга. Таня надела на Мишу кожаный ошейник, добавила смазки на его вход. Я не знал, что для Юры хуже: видеть меня с женщиной или же, наоборот, с мужчиной.       — Бля-я, — протянул я, понимая, что Таня использовала разогревающую смазку. Ощущения на члене были потрясающие. Люблю анал и люблю такое жжение. Возбуждает мгновенно.       Миша подо мной тоже часто дышал. Таня положила ладонь между его лопаток, заставив прогнуться ещё. Подняла его голову за волосы и целовала. Миша постанывал ей в рот, пока я работал сзади.       Юра тоже стоял раком и недовольно кривился в отвращении. Царапал пальцами матрас, иногда опускал голову вниз, а потом снова поднимал, не в силах оторвать глаз. Как будто если он будет достаточно напряжённо смотреть, я остановлюсь.       Мне понадобилось много времени. Минут двадцать я в разных позах долбил Мишу, пытаясь кончить — никак не получалось. Но я делал вид, что специально оттягиваю момент. Целовал Таню и трогал её изнутри пальцами, в то время как она помогала руками мне и своему мужчине. Мне нравилась динамика в этом тройничке: все для всех — и всё можно.       Видишь, Юра, мне всё можно. А твоя судьба — сидеть на цепи и быть общественной шлюхой. Только эта мысль и довела меня до долгожданного оргазма.       Мы успели провериться все втроём, и дело было без презерватива. Я старался не кончать глубоко, чтобы можно было растянуть ягодицы Миши и продемонстрировать Юре, что вот я-то точно могу достичь оргазма с другими людьми.       После Миша совсем расслабился — так было задумано, срежиссировано заранее. Он растёкся по дивану, залезая на него с ногами, и привалился к плечу Тани. Я обнимал его сбоку.       — Готов? — спросил я, целуя его в затылок.       — Готов, Мастер, — ответил Миша.       — Чего, блять? — хрипло спросил Юра. Глаза на мокром месте, руки дрожат, смазка течёт по бёдрам. — Что за…       Слеза капнула, когда Таня помогла мне расстегнуть браслет на моей левой руке. Я надел его на шею послушно склонившего голову Миши. Возился с застёжкой.       — Валь! Ну хватит! Валь! — прикрикнул Юра, натягивая цепь. Ошейник впился в кожу. — Это всё. Не надо так, я так не хочу. Всё, Бёркли, пожалуйста. Красный. Нет.       Его голос звучал очень серьёзно. Я знал, что это уже не шуточки, не реакция на физическую боль и не игра. Я делаю что-то необратимое.       — Нет, — Юра мотал головой, улыбаясь. Улыбка была истерическая, на грани нервного срыва. — Так не может быть.       Я застегнул ошейник, приласкал Мишу, оставил его на диване с Таней, встал и подошёл к своему мальчику:       — Я тоже так себе говорил, когда ты мне рассказал, что вытворял. Но так и есть, это правда. У меня другой нижний. Ну что, как ощущения? У Юры дрожала нижняя челюсть. Он тянулся ко мне обеими руками.       — Мастер, прошу, Бёркли. Серьёзно. Забудь, что я говорил про стоп-слова. Пожалуйста, не надо так со мной. Я не выдержу.       — А ты думал, я выдержу? Всё стерплю и прощу, а? — я ударил его по щеке, и он буквально подался в мою руку, прося ещё. Тогда я убрал ладонь.       — Прости, прости, я мудак… Если надо, пусть я буду не один нижний… Таких же много, у кого-то бывает целый гарем. Меня устроит, правда, только от меня не отказывайся, Валь, Мастер…       — Знаешь, что, Юр? — я присел на корточки. — Никто тебя в это не тянул. Я позволял тебе многое, надеялся, что ты научишься. Но ты всегда был отвратительным сабмиссивом. Пора с этим заканчивать, мы оба знаем, что это не работало. Эти отношения себя изжили. Я не смогу любить тебя так, как раньше.       Я никогда не видел, чтобы он плакал вот так — беззвучно, уже без слёз, просто открывал рот, как рыба, и не мог ничего сказать. Его всего трясло крупной дрожью. Ох, какие я перехожу рамки, как далеко я иду. Напугать расставанием и нелюбовью — это уже совсем дешёвая и в то же время жестокая манипуляция. Давлю на саму суть, играю с его хрупким сердечком и психикой. Мне страшно. Но он ведь просил от меня экстрима и наказания, которое точно запомнится. Гребаный ты пси-мазохист, Юра. Всё ведь ради тебя. Мне самому от этого плохо.       — И не люби, если не можешь, — он сглотнул. — Можно я просто буду рядом? Просто возьми к себе, я буду делать всё, что ты захочешь, Мастер, я…       Но я уже встал. Гости ушли, Таня и Миша уже оделись и поднимались наверх. Я сделал шаг в сторону. Ровно так, чтобы Юра смог дотянуться до меня одной рукой. Он ухватил меня цепкими пальцами за штанину.       — Валь…       — Пусти!       — Нет, не пущу, я хочу тебя, только тебя, честно, всегда хотел, всю жизнь…       Пока он со сбивчивыми всхлипами давал мне очередные обещания, я наклонился, внимательно рассмотрел его руку и вытянул безымянный палец левой руки. Одно движение, щелчок — и мольбы сменились надрывным криком.       Больше он меня не останавливал. Прижимал к груди сломанный во второй раз палец — я почти не прилагал усилия, а кость снова треснула, — просто рыдал, сидя на коленках. Как мне хотелось развернуться и успокоить его — знают только небеса.       Я заставил себя удержать лицо, поднялся по лестнице, не оборачиваясь, и выключил все лампы, кроме одной — прямо над ним. Я знал, что так не видно ни лестницы, ни стен комнаты, и кажется, что вокруг лишь пустота и темнота. Ужас в чистом виде.       У меня сердце разрывалось, когда я смотрел по камерам, как мой Юра сидит на коленках, смотрит в темноту и льёт слёзы, которых уже не осталось. Зажимает больной палец в кулаке и воет от боли, не произнося ни слова. Таня положила руку мне на плечо, Миша сжал мою ладонь, передавая серебряный ошейник. Пять минут такой пытки — и я иду обратно.       Минуты через три Юра вдруг затих. Не смотрел в камеру, молчал. Открыл рот — нос уже не дышит. А потом вдруг уронил голову на бетон с громким глухим звуком. Я сорвался с места, как будто в меня сзади летели пули.       — Охренел?! — проорал я, залетая в подвал. Юра уже поднял голову и намеревался снова удариться. — Стой! Не сметь! Don’t you fucking dare! Бёркли, блять!       — Я несильно, — рассмеялся Юра. — Даже шишки не будет.       — Смотри у меня, если завтра шишка выскочит — прибью! — пообещал я, доставая лёд из холодильника. Завернул в одно полотенце лёд для его пальца, а в другое — для лба.       Я сел на матрас, а Юра мгновенно залез ко мне на колени, сворачиваясь в клубок. Я поцеловал его в лоб и приложил лёд. Другой рукой держал его палец. Утром надо будет съездить сделать рентген, и если придётся — поставить спицы. Маловероятно, что я сделал хуже, чем было. Я битый час консультировался с Валеркой, показывая ему фотографии прошлого Юриного рентгена.       — Скажи, что это всё неправда, — выдохнул Юра, глядя на меня снизу вверх. Я убрал волосы с его лба. — Я знаю, но ты скажи вслух.       Я закрыл глаза, ища в себе нужные слова. Мой голос звучал уже совсем иначе.       — Нет, это правда. Те отношения себя изжили, придётся строить новые, по-другому. И любить тебя как прежде я не смогу — придётся любить больше и полнее. И так с каждым днём люблю тебя больше и больше, веришь, нет?       Юрий расплылся в улыбке.       — Верю. А саб я правда ужасный?       — О да, — кивнул я. — Ты моё горе луковое.       Он смеялся, вытирая с лица дорожки слёз, а я целовал его то в холодный лоб, то в виски, то в щёки.       Передав лёд в его руки, я вытащил из кармана серебряную цепочку. Юра умиротворённо прикрыл глаза, когда я застегнул на нём свой ошейник взамен потерянного. На мне он имеет не такое весомое значение, как на нём. Мы сидели так, в обнимку, несколько минут.       — Быстро догадался, что это всё спектакль?       — С самого начала догадывался, — признался Юра. — Потом на минутку поверил, когда ты кончил. А потом, когда ты тот самый палец сломал, я уже почти знал, что ты гонишь.       — Ну хоть немножко ты испугался?       — Немножко, — поскромничал он. — А эти ребята?       — Миша — это тот, кто мне работу подогнал и с розовыми касками связал. Таня со мной работала на выставках раньше, она помогала это всё организовать, без неё я бы с таким масштабом не справился. Они женатая пара, просто друзья.       — Хорошо. А ты не хочешь с ними…?       — Только если ты хочешь. Я… не особо полигамен, скажем так. Мне тебя хватит с головой.       — Ну я буду иметь в виду, что у тебя есть сладкая парочка Твикс, — подмигнул мне Юра. — Пойдём из этого подвала, а? Хочу посмотреть, что ещё в этом клубе есть. Классное вроде помещение.       — Да, хочу тебе ещё одну вещь показать… — я водил большим пальцем по шраму на его шее. — Тут есть медицинский кабинет. Там делают тематические тату, пирсинг, иногда шрамирование. Помнишь чувака с ножом? Это Денис, который ученик…       — Я знаю, я его узнал по татухам, он же известный мастер. Хотел тебе показать его портфолио, а ты уже.       — Так вот… — я снова погладил его шею.       — Ох, то есть, ты не татушку хочешь, — скривился Юрий.       — Да. Хочу глубокое шрамирование. Вот такое, в виде буквы «V». Как раз впишется, перекроет шрам. И похоже на галочку, никто и не поймёт. Он щурился, покачал головой, цокнул языком.       — А может, не сегодня?       — А я тебя не спрашиваю, — ответил я. — Отдыхай немного и пойдём.       В медкабинете Юрий сидел на стуле, вымытый и одетый в штаны и обувь. Он опирался подбородком о спинку, а шею предоставил Денису для работы. Я держал его голову, прижимая пальцы к вискам.       — Представь, что это делаю я.       — Да уже представляю. Ай! — он зажмурился.       — Да ладно тебе, не прибедняйся. Тащишься ведь сидишь, по глазам вижу, — я похлопал его по щеке.       — Это же не значит, что я не хочу постонать. Уфф… — это Денис вставил инструмент особенно глубоко. Я видел — он буквально расколупывал кожу до мяса. Шрам будет глубокий и чёткий, буква фигурная. Шрифт выбирал я.       — Будешь ныть — пойдём обратно в подвал, я дам тебе повод поныть.       — О, да, там ты классно выл, — вставил Денис. — Никогда такой обратки не видел. Бриллиант!       — Вот видишь, — ухмыльнулся Юра мне. — А ты говоришь, горе луковое.       — Каким-то образом ты и то, и то.       Юра улыбался мне, а потом снова скривился.       — Ай, блять…       За окном уже светало, но клуб, как это всегда бывает в Берлине, ещё даже не собирался расходиться. За дверью был шум и гам. Таня то и дело заглядывала в кабинет, спрашивая, куда девать вымытую пробку и можно ли вынести диваны наверх.       Юра рассматривал свой затылок, держа перед собой ещё зеркало. Еле держался на ногах, если честно. Но видок у него был довольный донельзя, но еле живой.       — Здорово, спасибо, — глухо поблагодарил он Дениса.       — Не за что. Иди приляг, там соседний зал свободен, — порекомендовал мастер.       — Ага, — Юра опёрся на предложенную мной руку. Не хромал, но ходить ему было явно некомфортно. Я и из подвала его на руках нёс.       — А мы можем пойти в общий зал? Я помню, тут где-то есть большой общий зал, — спросил он меня, когда мы вышли из медкабинета.       — Там шумно очень и народу много. Многие из них знают и даже видели по камерам, что с тобой творили в спортзале.       — Ну и отлично. Хочу, чтобы все знали, что я всё-таки твой.       — В таком случае — пойдём, — я протянул ему руку, подхватил за талию и закинул себе на плечо. Юра только посмеялся мне в спину.       В общем зале он лёг головой ко мне на колени, показывая миру только свою поцарапанную спину и заклеенный свежий шрам на затылке. Нёс восхитительную чушь, махал левой рукой с фиксатором на пальце.       — А смотри, а ведь в этом подвале можно ещё на ночь оставить, в темноте, в клетке. И лебёдка там охуенная, можно высоко поднять и кнутом бить. Осёл тоже понравился. Ошейник строгий можно ещё строже, этот даже не царапает. А ещё… А ещё! Когда это заживёт, можно же ещё на спине шрамы вырезать! Там никто не увидит, хоть твой портрет!       Я смеялся, гладил его по волосам. Глаза у него устало блестели. Это сейчас он на эндорфиновом отходняке, а через десять минут уснёт прямо так.       — Как-нибудь можно. Тебе сегодня-то хватило? Достаточно запомнилось?       — Запомнилось, — он вдруг посерьёзнел и опустил взгляд. Смотрел мне куда-то в ширинку. — Только не делай так больше, ладно?       — А ты не давай мне повода так делать, — ответил я строго.       — Да, Мастер.       — Я надеюсь, уж этот-то урок усвоен, и повторять не придётся?       — Не придётся.       И так наказание было завершено. Теперь он был действительно прощён, а я — по-настоящему спокоен.

***

      Этой ночью — ранним утром — даже я спал как убитый. Настолько, что не услышал Юрин звонок телефона. Он снова впрыгивал в штаны.       — Да, хорошо, буду через час, — обещал он по телефону на немецком.       — У тебя отпуск, — возразил я с кровати.       — Прости. Но там правда без меня всё встанет. Арс приехал, конечно, но он пока вообще не в состоянии все это разгрести сам, ты же понимаешь…       — Иди поешь хотя бы. Ты после клуба только один банан съел, а от остального отказался. Кожа да кости, давай. Юрий вздохнул, потеребил серебряную цепочку на шее.       — Ладно, — сказал он тяжело, проходя на кухню.       Пока я умывался, он поставил кофе, но не начал готовить завтрак. Смотрел пустым взглядом в окно. Сжимал обеими руками пустую чашку.       — Чего ты?       — Я заебался, — выдохнул он, не глядя на меня. — За-е-бал-ся с этой работой. Ты ведь тоже чувствуешь, что я какой-то не такой, когда туда иду?       — Чувствую. Но это ведь тоже часть тебя. Ты учился ради этого, опыт работы набирал. Благое дело делаешь. Очень благое, я сам там был и видел, как народ живёт.       — Мне не нужна эта часть меня, — он опустил голову. — Мне тяжело переключаться, я тебе говорил. И с каждым годом всё тяжелее. Нужно что-то одно — или быть начальником там, или быть с тобой нижним. А не так, чтобы там восемь часов одно, а остальное время другое.       — Совсем не можешь сочетать? Жопу ведь рвал, чтобы на это место попасть.       Он подумал, посмотрел в окно.       — Не могу, — вынес он вердикт.       — Тогда увольняйся, — я положил руку между его лопаток.       — Это я тоже не могу. Там на мне знаешь, сколько держится? Они мне долго будут искать замену.       — Это не тема для обсуждения, это приказ твоего Хозяина. Увольняйся.       — Да как вот я просто так возьму и уволюсь?! — всплеснул он руками. — Как у тебя всё просто! Там надо все дела закончить, плюс куда меня потом с таким специфичным опытом и образованием возьмут, плюс виза и все дела.       — Возьми месяц, чтобы завершить все дела на этом африканском проекте — и увольняйся, — смягчился я, вспоминая свои десять дней в Южном Судане. — Я думаю, тебе в таком состоянии надо взять неплохой такой саббатикал как минимум на полгода. А там я посмотрю, стоит ли тебе искать другую работу. Может, тебе и дома будет хорошо сидеть. Моей зарплаты на двоих хватит.       — Блин, ну это ведь хорошая работа…       — Какая это хорошая работа, если там весь топ-менеджмент на кокаине торчит, а в экстренной ситуации они даже не додумались связаться с ООГ? Я не хочу, чтобы ты работал в такой атмосфере и в такой компании, какое бы благое дело они ни делали. Хватит, ты сгорел уже на этой работе. И Арсений этот ещё глаза мозолит.       — С Арсом я поговорю, — кивнул Юра. Ох и тяжёлый это будет разговор, особенно сейчас, когда Арсений остался здесь один. — А виза…?       — А у меня ведь тоже такая же, с диппаспортом даже. Если официально закрепить отношения, тебе дадут партнёрскую визу, — я развернул его к себе лицом. Шишки на лбу и правда не было. — У нас есть все основания, плюс у себя на родине мы такое просто не можем сделать, поэтому нам позволят подписать бумаги здесь. Eingetragene Lebenspartnerschaft.       — Это жизненное партнёрство, да? Как брак?       — Как брак, только менее гетеро-противно-нормативный, — поморщился я. Я считал, что гетеронорма и ее институты отжили своё.       — Это предложение? — ухмыльнулся он. В глазах у него играли чертенята.       — Это приказ, — ответил я, поглаживая наклейку у него на шее. — Отказ не принимается.       — Да, Мастер, — Юра вдруг опустился на колени. Я поднял его обратно, посадил на подоконник. Мне нравилась его счастливая улыбка. — И чё, прям в горе и в радости, till death do us part? Блин, я ведь не доживу до старости с моей больной головой…       Удивительно, как он сразу перескочил к теме смерти и старости. Сколько же он об этом думает?       — Вчера, кстати, ровно пять лет было со второй операции, помнишь?       Он посмотрел наверх, подсчитывая.       — Ага, точно. Ровно вчера.       — Ну вот. Про пятилетнюю выживаемость помнишь? В онкологии они обычно считают, что если в течение пяти лет не было рецидивов, то шанс ещё раз заиметь такую же опухоль почти такой же, как и у любого другого человека.       — Тогда ты первый уйдёшь, — заключил он спокойно. — Ты же старше.       — Не уйду, не волнуйся, ты от меня так просто не отделаешься, — я всё-таки обнял его. — Мне же в твоём Судане нагадали долгую жизнь. Так что я всегда буду рядом.       — Вот как? И кто это нагадал? — он всё-таки слез с подоконника, чтобы снять с плиты закипающий кофе, пока не полился через край турки. Налил половину мне, половину себе.       — Она представилась тётей Абук.       — М, ага, — хитренько улыбнулся он, отпивая первый глоток. Я не знаю, как, но у него кофе получается лучше, чем у меня.       — А что?       — Ну ты же не думаешь, что я пробыл в Южном Судане два месяца и не слышал те же самые городские легенды?       — Какие легенды?       Юра закатил глаза, добавляя в кофе молоко.       — Ну про тётю Абук. Я, правда, не знаю, какую версию ты слышал. Мне рассказывали, что в Джубе после строительства нового аэропорта в самолётах к людям иногда подсаживается тётя Абук — это их местная богиня, если что, ну типа первая женщина, как Ева, ты понял, — он взмахнул в воздухе рукой. Палец надо проверить. И к стоматологу его записать. — И обычно она подсаживается к людям, которые скоро должны умереть. Типа, она им говорит что-то вроде: ты умрёшь через два месяца, выдай дочь замуж и продай корову. Но она, типа, не самая честная богиня, и её можно подкупить. Иногда она специально ошибается и, наоборот, даёт тебе больше лет жизни, чем тебе положено. Это значит, что за тебя на небесах вступился кто-то, кто тебя искренне любит, и доказал, что ты ещё можешь принести пользу миру.       — А, ну да, — кивнул я. Never coming home, never coming home... Меня должны были там застрелить. — Я просто проверял, успел ли ты узнать местные городские легенды. Молодец, не упустил культурную программу.       Он глотнул ещё кофе и посмотрел на часы. Пригладил взъерошенные со вчера волосы.       — Прости, мне надо бежать.       — Когда освободишься?       — В два часа, может позже, — он уже шёл в комнату надевать рубашку.       — В два часа, не позже. У тебя отпуск, в конце концов. Я тебя встречу, и поедем в больницу делать рентген этого безобразия, — я показал на его палец с фиксатором.       — Да нормально всё…       — Это не тема для обсуждения, мы поедем в больницу. Я поищу, что у нас там со страховкой.       — Хорошо.       — И на работе скажи, что через месяц уволишься. Начни готовить всё к своему уходу, а эйчары пусть ищут нового кандидата.       — Ладно.       — И ещё через месяц мы переезжаем в Бонн, — сказал я обыденно.       — Куда?! Зачем? Я же специально в Берлин хотел! В большой город!       — И тебе, и мне надо пожить спокойно. А у меня там работа. В Берлин будем на выходные в клубы ездить.       — Ну Валь, блин, ну какой Бонн…       — Тихий и спокойный Бонн. Без Арсениев, без ночных тусовок, без суматошной работы. Только ты и я. А потом посмотрим, куда нас судьба занесёт. Может, в Вену или Женеву. Может, в Нью-Йорк.       Юрий застёгивал рубашку и не знал, что ответить. И в то же время он уже знал, какой ответ является единственно верным. Видишь, со мной не как на ЕГЭ, верный ответ всегда на поверхности.       — Да, Мастер, — вздохнул он. — А может, в Найроби? Там тоже синхронисты работают.       — Никакой, нахуй, Африки, даже богатой, — открестился я. — Не-а.       — Ладно, — Юра пригладил волосы, схватил портфель, прошёл в коридор. — Мне надо бежать.       — Наличка есть? — я поправил воротник его рубашки и убрал за ухо одну прядь. — Ты так ничего и не поел, только кофе выпил. Тебе надо позавтракать.       — Да я на работе…       — У нас под окном, — я показал пальцем, — обалденная кафешка. Бери вишнёвый пирожок. Но они только наличные берут, как в каменном веке. На, — я переложил в его карман пару купюр из своей куртки, висевшей тут же. — А на карте?       — Ну… есть, — пожал он плечами. Бюджет у нас всегда был частично раздельный. У каждого была сумма, о которой он не разглагольствовал. В основном, конечно, такие деньги водились у Юры, мои все тратились на общие нужды.       — Сколько? Покажи. Когда следующая зарплата?       Он смутился и был как-то даже шокирован. Ну а чего ты хотел, когда говорил про тотальный контроль над всеми аспектами жизни? Финансы — это вполне себе жизненный аспект.       — Зарплата двадцать пятого, а на карте сейчас… — он достал телефон, я выхватил его у него из рук.       — Пароль? — потребовал я.       — Четырнадцать-ноль-два.       Я посмеялся. Моя дата рождения. Миленько.       — А от банковского приложения?       — Четырнадцать-ноль-два-восемьдесят-девять, — он нервно почёсывал пластырь на затылке.       Я посмотрел сумму, удостоверился и отдал ему телефон. Надо будет закрыть его карту и просто сделать ему дочернюю от моей. А ещё поставить программу для отслеживания его местоположения и переписок. Родительский контроль.       — Следующую зарплату переводишь мне, я тебе буду еженедельно переводить сумму на расходы. Как в университете было, помнишь?       Юрий послушно кивал, но выглядел всё ещё удивлённым. Брови были подняты высоко вверх.       — Всё, гуляй, хэв фан, — я поцеловал его в нос и подогнал шлепком по заднице, открывая перед ним дверь.       Я подглядывал на него из окна квартиры: по улице он шёл уже с улыбкой до ушей, и даже пытался её сдерживать, но не получалось. Всё ещё держал в одной руке нагретый моей рукой телефон, а в другой наличные.       Я следил за тем, как он купил в кофейне слойку и ещё чашку кофе. Встал посреди залитой солнцем улицы, развернул бумагу и откусил от пирожка. Закатил глаза от удовольствия, глядя куда-то в небо.       I fucking told you so. Я же знаю, что для тебя лучше, маленький.