Неблаговерный Юрий

      Юрий подпирал лоб рукой, смотрел на экран ноутбука искоса и то и дело выделял ячейки мышкой. Бессмысленно щёлкал по нескольку раз, подсвечивая текст, и вчитывался, то щурясь, то округляя глаза, то смеясь. Смеялся он больше, периодически срываясь практически в хохот, роняя голову на стол.       — Ты даже место для подписей оставил! — он смешно скривил рот набок. Я не мог сдержать улыбку, глядя на него. Скрывал её в чашке, но получалось плохо. — Кошмар, Валь, кошмар…       — Я посчитал, что тебе нужен чёткий набор правил.       — Нужен, конечно, но это… — Юра покачал головой и выставил правую руку в экран в жесте «что за хрень». — Такой формализм, пиздец. Мистер Грей курит в сторонке. Ты же каждую детальку выписал.       Он снова хихикал, иногда вытягивая кончик языка и облизывая розовые губы. Голубые глаза казались более глубокими, почти тёмными в свете нашей спальни в Бонне. В доме, конечно, еще была куча работы, всё было свежее и необжитое: мы успели только поставить ту кровать с резной спинкой, которую я купил в Берлине. Надо будет ещё освещение поменять.       — Ну да, — согласился я. — Микро-менеджмент. Ты ведь и просил о контроле во всех аспектах и мелочах. Так что скажешь?       — А что мне сказать? — вновь мелькнул мокрый кончик языка. Юра опустил взгляд на секунду, как будто стесняясь, а потом снова посмотрел на меня с улыбкой. — У меня же и выбора-то нет. Ты решаешь. Я могу только принимать.       Я смерил его долгим взглядом. Он сидел на стуле расслабленно, сложив ноги в позе лотоса и откинув узкие плечи на спинку. В доме пока было холодно — система отопления работала, но всё же требовала починки, и поскорее, — и я разрешал ему ходить в одежде. В серой футболке с длинным рукавом-регланом, серых же кроёных штанах и шерстяных носках (моя мама заставила меня взять несколько пар, и они, на удивление, пригодились) Юра выглядел очень по-домашнему. Мягкий кожаный ошейник довершал образ.       На улыбающемся лице и в упрямых глазах — ни капли сомнения. Он продолжал настаивать на том, что у него на самом деле нет выбора, и мне приходилось играть с ним в эту игру. Он прекрасно знал, что именно сейчас может внести в мой план какие-то коррективы, пожаловаться, перекрасить ячейки в желтый и красный. Но Юрий молчал, улыбался и продолжал настаивать на том, чтобы всё решал я.       Что ж, ладно. Не говори потом, что я не дал тебе последнего шанса всё переиграть. Если ты так хочешь отдать всё в мои руки — я возьму.       Десять лет назад не взял бы: у меня бы просто не хватило смелости вот так отнять свободу у восемнадцатилетнего парня. В этом возрасте ещё сам ничего о себе не знаешь, и в голове один ветер — и даже у моего не по годам зрелого Юрия этот ветер был.       Но теперь всё по-другому. Он состоявшийся человек с вполне конкретными желаниями. Пусть сами желания не поменялись с его восемнадцати лет, но уровень осознанности у него всё же иной. По крайней мере, теперь я точно знаю, если вдруг со мной что-то случится, то он не растеряется, как маленький, а продолжит жить без меня. Не будет убиваться с горя, не останется без работы и не пойдёт под ошейник к первому попавшемуся верху. Юрий сформировавшаяся личность, его психика уже не хрупкая и не гибкая. Можно ломать, сколько хочу — всё равно не сломаю его стержень, не сотру из памяти десять лет относительной самостоятельности.       — Верно, — кивнул я. — Только принимать. Принимаешь?       Юрий наконец перестал лыбиться, чуть напряг спину и шею. Он прекрасно понимал, что соглашается на большее, чем набор каких-то правил. Он принимает свою новую реальность. Отдаёт намного больше свободы, чем когда-либо.       — Да, — ответил он просто. — Да, Мастер.       Я улыбнулся ему в ответ. We have a deal, then.       — Только вот здесь…       — Да? — я тут же вскочил с кровати, подошёл к столу. Юра выделил мышкой самый последний пункт, под плюсиком.       — Экстремальный спорт? — он поднял на меня непонимающий прищур.       — Ага. Тебе будет полезно, тебе нужен иногда не-тематический адреналин. А то заскучаешь быстро дома. Выбери сам, какой хочешь, из списка.       — Не боишься, что я убьюсь? — усмехнулся он.       — Я больше боюсь, что ты тут с ума сойдёшь, пока я на работе, и рванёшь развлекаться «по-своему». А убиться — не убьёшься. Больно уж везучий, — я потрепал его по волосам.       Юра скуксился, но ничего не сказал. Я и не собирался скрывать, что остатки недоверия у меня остались. И я намерен был контролировать каждый его шаг, пока он не докажет мне, что он твёрдо намерен остаться со мной. Это может занять несколько месяцев, а может — несколько лет. А может, это и не пройдёт никогда. У меня хватит сил на на постоянный контроль, если понадобится. Для него я всегда найду силы и время.       — Мне нравится идея с мотоспортом, — ответил он наконец. — Но только если ты со мной.       — Да куда мне, я-то не ты… Я точно себе что-нибудь сломаю.       — Валь… — он снова поднял на меня взгляд.       — И тебе нужно хоть какое-то занятие без меня, а то тошнить начнёт от моего присутствия рядом постоянно.       — Ну Валь… — Юра дёрнул меня за рукав. Встал на колени на стуле, схватился руками за спинку. Почти поравнялся со мной в росте, но только почти: специально пригнулся, чтобы быть ниже. Поднял подбородок высоко, как выпрашивающая еду собачка. — Это же ты, ты мне никогда не надоешь. Давай со мной! Тебе же нравится, ты же даже права получал специально на категорию «А», ты рассказывал.       — Я тревожный слишком для этого, меня паника схватит.       — Так там всему учат. Это же на площадке и с инструкторами? Здесь, в Бонне, да? Я видел объявления.       — Да.       — Ну давай, — он прильнул ко мне, схватился обеими руками за кофту. — Потом можно даже подкопить и свой мотоцикл купить. Ну Мастер…       Он лез мне под руку, носом пытался ткнуться в подмышку и издавал какой-то протяжный тоненький звук. Я взъерошил его волосы. С одной стороны, ему хотелось жёстко отказать и посмотреть на реакцию. С другой — а почему бы и нет? Я и сам думал к нему присоединиться, если честно. Денег пока хватит.       Денег хватит. Это было странное ощущение, но когда мы сложили вместе Юрину последнюю зарплату, неотгулянные отпускные, премию, какую-то непонятную выплату, начисленную мне за «командировку» в Южный Судан, мою зарплату и релокационный пакет — получилось более чем достаточно. Я вернул долг Серому и заплатил за дом на несколько месяцев вперёд. Мы выбрали компанию, которая должна будет уже завтра прийти и начать процесс смены полов и починки отопления. Краску для стен тоже выбрали, остаётся только забрать её и инструменты, а там Юрка разберётся, всё равно ведь не работает. Машину тоже уже присмотрели — не новую, но для начала пойдёт. На мотоклуб и другие развлечения тоже хватит.       Вот она, нормальная человеческая жизнь — тот самый уровень благосостояния, за которым мы и приехали сюда. А казалось это таким далёким и нереальным. Всего-то надо было получить работу, сделать дипвизу и зарегистрировать брак — нам это разрешалось по закону, поскольку в нашей родной стране это «представлялось невозможным». А ещё по новому закону Германии можно было автоматически претендовать на гражданство при заключении брака — наша страна как раз попала в список «недружественных к ЛГБТ». Через пару месяцев мы с Юрой будем граждане Bundesrepublik Deutschland, я в этом не сомневался. Все бумаги мы подписали и подали ещё в Берлине.       — Ладно, всё, только не скули, — я опустил руку на его плечо, пытаясь утихомирить. — Уговорил, как всегда. Доволен?       — Угу, — он заулыбался, закусив губу. Приподнялся и прильнул к моей шее, тихо рыча. Снова цеплялся за меня руками. Стул на колёсиках под ним угрожающе крутился.       — Ой, дурной ты, Юр, — смеялся я, пытаясь увернуться от мокрых, хаотичных поцелуев в шею. — Слезай, упадёшь.       Он и слез: рухнул сразу на пол, но не на колени, а на четвереньки. Снова заскулил, толкаясь носом в мои колени и потираясь об меня щекой. Я перевёл взгляд ниже, дотронулся ступней между его ног. Да, так и есть, мой список правил в экселевской табличке уже давно его завёл. Когда я убрал ногу, через ткань проступило влажное пятно.       — Течная ты сучка, — сказал я полушутя. Получилось серьёзнее, чем я рассчитывал. Такой Юра — домашний, приручённый, возбуждённый — заводил меня с пол-оборота.       — Да, блять, что-то последнее время течёт прям постоянно. Ты же ещё и кончить не даёшь мне уже неделю, — он посмотрел на меня возмущённо, на секунду останавливая свои быстрые движения. Положил руки мне на бёдра.       — А-а, разве щеночки разговаривают? — я положил палец ему на губы, и он тут же закрыл рот и прикрыл глаза. — Ну-ка, как говорят собачки? Юрий засомневался, смущённо опустил голову. Серьёзно, смущаешься ещё? Передо мной? Мой ты глупенький. Я тебя ещё и не в таких положениях видел.       — Аф, — сказал он наконец, опуская ладони на свои коленки.       — Вот, другое дело, — протянул я довольно, запуская обе руки в его волосы. — Давай-ка ещё разок.       — Аф, — повторил он точно так же.       — Не, это даже на собаку не похоже.       В этот раз он постарался, вытянул шею, долго собирал в гортани звук. Поднял на меня потемневшие от возбуждения глаза.       — Рррр-аф!       — Лучше, но как-то без энтузиазма. Я не понимаю, ты хочешь играть или нет?       — Хоч… — начал было он, но вовремя спохватился. — Аф! Аф!       Я сел на кровать, позволяя ему разыграться. Он краснел на глазах, иногда прятал взгляд. Голос иногда срывался от волнения, но Юрий продолжал активно тявкать. Похлопывал меня руками по бёдрам, как нетерпеливый щенок, и чуть-чуть водил бёдрами, будто бы там был хвост.       Меня никогда особо не привлекал пет-плей по той простой причине, что животные — это не сексуальный объект. Только с Юрой я распробовал эту игру. Оказалось, что заводит именно тот факт, что перед тобой — человек. Такой же, как ты, но низведённый до состояния животного, засунутый в чужую шкуру. И в этом состоянии он лишен права речи и нормальных человеческих движений. Дело не в подражании, дело — в унижении и служении.       Юра в буквальном смысле опускался всё ниже: уже почти лежал в ногах и тихонько повизгивал, недовольный тем, что я его игнорирую. Красота.       — Окей, окей, поиграем, — я запустил один палец ему под ошейник. — Неси… тот новый ошейник с шипами. Бондажную ленту. Хвост и смазку.       — Аф! — Юра довольно чмокнул меня в нос — нет, ещё и облизал, сучонок! — и быстро засеменил на четвереньках к шкафу. Я наблюдал за обтянутой серыми штанами задницей. Всё-таки в нём действительно есть что-то от гиперактивного игривого щенка.       Он додумался, что игрушки надо нести по очереди и в зубах. Складывал их мне на колени, кивая и с опаской заглядывая мне в глаза — «я всё правильно делаю, Хозяин?».       — Such a good boy, — похвалил я его, когда у меня на коленях оказался ошейник с цепью — последний предмет из моего списка. Его мы ещё не пробовали. Шипы довольно колючие, а кожа плотная, с прошитым краем. Застёжка тяжелая. Впрочем, особо мягких инструментов у нас никогда не водилось. — Не суетись. Фу! Сидеть!       Команда заставила шебутного Юрку наконец-то сесть на задницу. Он явно пользовался возможностью побыть немного непоседливым и свалить это на игру. Послушный раб Юрий не имеет права вертеться, он должен держать позу и не жаловаться, но с собаки-то что взять? Щенок может и поныть из-за впившихся в шею шипов.       — Не страшно, привыкай, тебе полезно такое носить, — я похлопал его по щеке. — Лапу, — он затормозил, и я щёлкнул его по носу. — Лапу давай, говорю! Когда же ты команды выучишь, а?       Со второго раза он протянул мне ладонь, ещё не понимая, что я собираюсь делать. Я сжал его легко поддающиеся пальцы в кулак и начал наматывать широкий бондажный скотч. К коже он не прилипает, но вот к самому себе клеится мгновенно. Через тридцать секунд вместо кисти у Юры была всего лишь лапка: без пальцев, без возможности что-то схватить или ещё как-то самовольничать. Вторую руку постигла та же участь.       Раздевал я его сам, по возможности натягивая цепь поводка. Юрий издавал короткие тихие звуки, когда ошейник впивался в нежную кожу. Music to my ears. И как хорошо, что можно не заботиться о следах. Кто увидит — тот увидит, плевать.       Наконец я потянул цепь на себя, и уже обнажённый Юра, проскулив что-то, залез ко мне на колени. Задницей вверх.       — И правда течёшь, сучонок. Нет, ты посмотри, уже испачкал Хозяина. Вот разве ты хороший мальчик после этого, а? — я стёр со своего бедра капли его предэякулята, засунул мокрые подушечки пальцев ему в рот. Мой Юрий сказал бы мне что-нибудь, но щенок мог только облизывать и смущенно скулить.       Меня возбуждало то, как заводился он в такой ситуации. То и дело беспокойно дёргал бёдрами, зная, что сейчас я буду вставлять пробку. Пробка немаленькая, тяжёлая, а из-за силиконового хвоста, дергающегося туда-сюда, она постоянно тянет внутри.       — И чего мы скулим, а? Ну не больно же, не больно. Это же твой хвостик, как ты без него, маленький? — ворковал я, одной рукой пропихивая внутрь смазанную пробку — пальцами не растягивал, не сахарный, — а другой натягивая цепь. — Расслабься и впусти. Давай, тужься немного, раскрой дырочку для Хозяина. Во-о-от, молодец, хороший мальчик. You’re doing so good.       Юра бессильно скрёб связанными кистями по покрывалу. Сейчас он бы зажал его между пальцев, будь у него пальцы. Лапки, солнышко, сегодня у тебя лапки.       — Ну что, кутёнок? Хочешь, чтобы папочка с тобой поиграл?       Слово вырвалось случайно, но я видел, как Юра на него отреагировал: сжал бёдра, толкаясь вперёд, в моё бедро, скованным членом. Ягодицами крепко обхватил прямоугольное основание пробки с чёрным хвостом. Вот такой дэдди-плэй, в папочку-хозяина и щенка — пойдёт, да. По крайней мере, в этом контексте нет таких болезненных коннотаций.       Ему явно понравилось: он снова опустился на пол, запрыгнул лапами мне на бёдра и энергично замотал хвостом. На бедре и на покрывале остались после него маленькие капельки. Действительно измучился без оргазма.       — Аф!       — Не так быстро, — я сжал его лицо в ладонях. Мордочку. — А ты был хорошим мальчиком?       — Аф! — он резко дёрнул головой, гавкая утвердительно.       — Уверен?       — Аф?       — А кто неделю назад, когда мы ехали сюда, разогнался на машине до ста тридцати пяти, когда я велел больше ста тридцати не разгоняться? Его разочарованный скулёж было слышно на весь дом. Юра запрокинул голову, обиженно надул губы.       — Блин, ты же спал! И это всего пять километров!       — Ай-ай, щеночки так не разговаривают! — я тут же отвесил ему пощёчину. В голубых глазах сразу же появились и обида, и вина. Он знал, что разгоняться нельзя. Я подглядел в полусне, запомнил цифру на спидометре — и решил приберечь её как раз для такого случая.       — А-у-у, — Юрий почти растёкся лужицей у моих ног. Извиняется.       — Поздно уже, теперь только терпеть наказание. Ты плохой мальчик, Юра! Плохой! Посмотри, опять меня испачкал.       Он выдохнул и потянулся к пятнам, но я схватил его голову на полпути и буквально впечатал носом в мокрое.       — Давай-давай, чисти, сучонок. И вот здесь, — я перетянул его лицо к покрывалу. Он собирал языком и собственную жидкость, и ворсинки. — И на полу оставил! Ну вот что ты за непослушная псина, а! Одна грязь от тебя!       Когда он вылизывал пол (благо, вчера только убирались), направляемый моей рукой на ошейнике, его глаза наконец-то налились. Да, это то, что надо. Люблю его таким: уязвлённым, приниженным, на полу. Там ему и место.       Вскоре место на полу было мокрое и от слюны, и от первых слёз. Я иногда завидовал тому, как легко он может заплакать. У меня иногда атрофировалась эта функция: сдерживаемые эмоции преобразовывались в панические атаки.       — Ложись. Место, — велел я, хлопая себя по бёдрам. Он снова лежал у меня на коленях, но в этот раз ожидал не пробки, а боли.       — Всего пять километров же… Даже три, на самом деле, — шепнул он. Я передумал его разогревать, ударил сразу посильнее, из-за чего он прокатился вперёд по кровати. Я вернул на место.       — Ты на кляп напрашиваешься? Тот, от которого челюсть затекает, а? — я подкреплял шлепком каждое слово. Вернее, каждую синтагму.       — А-ау, — он помотал головой.       — Вот, правильно. Расстроил папочку — терпи. Будь хотя бы теперь хорошим мальчиком.       От следующей порции шлепков Юра начал задыхаться. Вдыхал часто и резко выдыхал в покрывало. Голова под моей рукой еле заметно дёргалась, ягодицы под другой быстро розовели. Я не делал по-настоящему больно, для таких целей мне нужен был бы инструмент пожёстче. Но то, что я делал, было обидно, и именно поэтому Юрка сейчас вздрагивал. Именно поэтому тёрся членом о моё бедро.       — Дыши, маленький, дыши нормально. На ударе — выдох. Я буду не так часто, — улыбнулся я, нагибаясь, чтобы поцеловать его. — Расслабься.       — Аф, — ответил он в поцелуй, едва заметно двигая хвостиком.       Зрелище было что надо: нежное тельце, скованное лентой, ошейником, поясом верности и даже пирсингом, на моих коленях. Шея розовела под шипами, ягодицы краснели под моими руками. Щеночек уже совершенно беззастенчиво трахал мою ногу, роняя редкие слёзы на покрывало.       — Всё, — объявил я, насчитав ударов сто. Для спанкинга рукой не так уж и много, даже цвет лишь нежно-малиновый. И точно не больно. — Какая у тебя горячая попка. Всё, как я люблю. Ты молодец.       Я поднял его к себе, стёр слёзы со щёк. Уже и сами высохли.       — Аф?       — Да, ты хороший мальчик. Выдержал, — ворковал я с ним. С животными я разговаривал так же, тем же ласковым тоном. — Папочка очень тобой гордится.       Юрка расплылся в улыбке. Как же это легко — опечалить его, обидеть, растоптать, а потом обрадовать. Всё-таки есть в нём что-то прирождённо сабмиссивное, пусть это и бывает тяжело вытащить. Последнее время у меня получалось выбивать из него именно те эмоции, которые я хотел видеть. И я видел, что он не врёт, что это не спектакль. Он действительно чувствует это всё, даже когда я не бью его изо всех сил. Иногда мне казалось, что он действительно просто собачка, увязавшаяся за мной и заглядывающая мне в рот. Казалось, конечно: я всегда помнил, что это взрослый человек, даже когда он сам об этом забывал.       Но подо мной, в моих руках, он всегда будет мелочью. Хотя бы просто потому, что между нами тринадцать лет разницы, и я до сих пор иногда замечаю в нём наивного школьника, допускающего ошибки на каждом шагу. Только ошибки стали серьёзнее. Но у меня в классе всегда можно было переписать любую контрольную и переделать любую домашку. Главное — старание. А Юра у меня всегда старался, пока были силы.       Он смотрел на меня выжидающе, чуть приоткрыв рот: готов выполнить любую команду.       — Ну что, раз наказание вытерпел, поиграем?       Юра одновременно начал и тяфкать, и кивать головой, и вертеть хвостом. Я знал, что от пробки ему хорошо — она достаточно тяжелая и большая, чтобы постоянно давать о себе знать.       — Есть у меня для тебя одна игрушка. Косточка… — протянул я. Слово вылетело само, на автомате, в такие моменты в голове всё мешалось и путалось. Юра улыбнулся — понял мою ассоциацию, напрямую украденную из английского. A bone. Prick, tool, pecker, willie, wiener, tool, rod, or even a schlong. Member, в конце концов. Голова была полна синонимов.       Обычно я просто приспускал штаны, но в этот раз стянул их полностью, и футболку тоже. Стало жарко, обогреватель пришлось выключить. Я откинулся на кровати, раздвигая ноги, всё ещё держа в одной руке тянущуюся от ошейника цепь. Влажно шлёпнул собственным стоящим членом по животу. Юра смотрел, на автомате открывая рот шире, так, чтобы мне было видно расслабленный язык. Мне очень льстило, что он до сих пор находит меня привлекательным. Хочет меня: блеск глаз завороженный, голодный, всё тело напряжено и готово работать ради долгожданной разрядки.       — Ну как, нравится тебе игрушка, которую приготовил Хозяин? — я взял член в руку, медленно натянул крайнюю плоть на головку и снова открыл её. Мне казалось, что из раскрытого рта Юры сейчас потечёт ниточка слюны.       — Ага… Аф! — повторился он быстро и тут же улыбнулся и зажмурился, виновато опуская голову. Мне уже не хотелось его ругать. Хотелось его рот на моём хуе, и поскорее.       — Иди сюда. Если постараешься — может, и под хвостик её получишь. Давай, порадуй Хозяина. Можно.       Я потянул за цепь, и Юра, чуть вздрогнув от колючих шипов, от которых на шее уже пошло раздражение, оказался ровно у меня между ног. Тут же приступил к работе, не закрывая глаз.       Старался — это не то слово. Буквально полировал член, облизывал по всей длине, засасывал головку, втягивая щёки. Расслаблял горло и насаживался, фокусируясь и изо всех сил давя рефлекс. Связанные кисти покоились у меня на бёдрах. Все его действия — и движения мокрых губ и умелого языка, и взгляд глаз, умоляющих трахнуть его поскорее, и покачивания бёдрами — были направлены только и исключительно на ублажение меня. С каждым отсосом он теперь выслуживался и извинялся, признавал моё господство.       В какой-то момент он привык настолько, что не давился, даже заглатывая несколько раз подряд до самого основания. Я придержал его голову одной рукой, другой ощупывая, как выступает головка под кадыком и ошейником. Юрий аккуратно размял челюсть связанными руками, а потом раскрыл её шире и не без усилий опустился ещё ниже, вбирая в рот и яички.       — Стой так, стой так, — почти прошептал я, надавливая на его голову уже двумя руками. Удовольствие было острое, глотка крепко сжимала головку. Я был весь в нём, весь внутри, в этом тепле и твёрдости. Охуенно.       Он так и лежал с закрытыми глазами, с полным ртом, со слюной на щеках и подбородке. Пытался дышать через нос, но получалось плохо. Лёг на кровать животом. Смирился.       — Умница, хороший мальчик, ещё чуть-чуть терпи…       Он продержался почти минуту. Закашлялся, когда я отпустил, и жадно глотал воздух.       — Молодец, such a fuckable mouth, — я притянул его к себе, делая вид, что собираюсь поцеловать. Он пьяно прикрыл глаза. — Продолжай. Ниже.       Юрий опустился вниз, затем втянул яички в рот по одному, взглянул на меня вопросительно и провёл языком и по мокрой от его слюны промежности, прямо по шовчику.       — Да-да, ещё ниже. Ты же услужливый мальчик? Вот и обслужи, serve me.       Я не контролировал то, что говорил. Это вам не синхрон, тут все мысли мешаются и выливаются каким-то хорошо если связным потоком.       — Давай, сучонок, вылижи меня.       Я сначала согнул ноги в коленях, а потом и вовсе подтянул их к себе, раскрывая бёдра. Услышал, как Юра быстро возбуждённо выдохнул, приступая к работе. Язык был неожиданно горячий, очень мокрый и твёрдый — я знал, что это он специально его напрягает.       Наверное, должно быть стыдно? Не знаю, чувство стыда у меня атрофировалось ещё на втором году общения с Эльзой. Это было моё тело, всегда мгновенно реагировавшее на такие ласки; мой партнёр, с которым мы чего только не вытворяли; моя территория, где никто не увидит меня в таком уязвимом положении. Мне было просто хорошо: меня любили, меня обожали, мне поклонялись, меня вылизывали изнутри, и я всё равно был сверху. Я откинул голову и позволил себе получать удовольствие.       — Вот так, да, трахни Хозяина язычком. Большего ты и не получишь, не надейся.       Он жарко выдыхал — прямо в меня — иногда коротко стонал, а ещё терся своим членом о мою голень. Вжимал нос в мою промежность, присасывался к дырке губами, проталкивал язык так глубоко, как мог, и я даже чувствовал твёрдость зубов. Я помогал, подталкивая его голову ближе к себе, вжимая его лицо между своих ног. В конце концов я просто закинул бёдра ему на плечи, придавив его ногами, пытаясь впечатать в себя как можно глубже.       Юрка что-то задушенно пропищал, и у меня в голове будто что-то зазвенело. Куранты ебаные. Я действительно как с цепи сорвался: не прошло и трёх секунд, как он стоял раком, пока я пытался чуть-чуть замедлиться, вытаскивая из него пробку. Получилось не очень, я всё равно сделал больно. А больно и должно быть.       — Терпи, бля, терпи, — шептал я судорожно, надеясь протолкнуть несмазанный член одним движением. Благо, что из его очка аж текло.       Одним движением не вышло, пришлось остановиться два раза, пока я не упёрся в изгиб кишечника внутри. Но Юрий всё равно принял меня до конца, до основания. Не всем это удавалось чисто анатомически — в крошечную Эльзу я мог впихнуть член ровно наполовину, прежде чем упирался в шейку.       Ритм я сразу взял хороший: не любил тормозить, некогда. В голове барабанами билось слово: выебать, выебать, выебать, выебать прямо сейчас эту сладкую дырку. Не вылезать из него, войти до конца, врасти в него, залезть внутрь, прямо к нему под кожу, прямо в душу, блять. Юрий раздвинул ноги шире, распластался подо мной. Вытянул руки и повернул голову набок. Личико такое аккуратное, крошечное. Всё равно совсем ещё юное.       Я до сих пор удивлялся, как мне сошёл с рук тот факт, что я трахал собственного ученика. На глазах у его же матери, у своих братьев, даже перед моим долбанутым отцом он успел покрасоваться в ошейнике и со следами на спине. И все как-то послушали его и поверили в какую-то там любовь. А всё ведь строилось на похоти, сексе и моём садизме.       Ведь очевидно же было, что я во всём виноват. Что это я из нас двоих главный извращенец, который тянет молодого и наивного парня в свои страшные игры. Что я издевался над ним, лил ему в уши всякую хрень про любовь и послушание, косячил, перегибал палку, избивал до беспамятства, отдавал другим, драл до крови и игнорировал стоп-слова.       Я ведь не был ни правильным учителем, ни хорошим тематиком, ни просто даже достойным человеком. Я был грёбаным хищником — a fucking predator, — нашедшим идеальную жертву. Это я извратил Юрино сознание, растлил его, утопил его в насилии, промыл мозги настолько, что он не смог от меня сбежать, даже повзрослев. Он ведь попытался — и не смог, слишком сильна зависимость от меня.       Самая лучшая моя добыча. Он прекрасен, он восхитителен, его стоны боли и возбуждения сводят меня с ума. Это нежное тело хочется запытать, избить, растерзать, разорвать изнутри и снаружи. Сожрать живьём.       Мозг полностью очистился, я перестал даже говорить, только стонал. Или рычал. Уже не помню. Помню только, что я представлял себя диким зверем, нагнавшим свою лань. Я тянул за цепь изо всех сил, перекрывая Юре кислород, зажимал в кулаке его волосы, кусал его за плечо. Вбивался внутрь так, что яйца с оттяжкой шлёпали по промежности, и то и дело упирался головкой в предел внутри. Зажал его, задавил всем своим телом. Никому не отдам. Не уйдёшь. Ничей, только мой. Моя собственность.       Юрий только скулил что-то, неспособный пошевелиться подо мной. Отдавал своё тело на растерзание, распластавшись по кровати. Его бессилие меня только подстёгивало.       — Ты, блин, животное… — простонал он, пытаясь подтянуться на руках, слезть с таранящего его хуя. Но куда там.       — Молчать, сукам слово не давали, — пощёчина. Юрий замолк, зарываясь лицом в подушку.       Не знаю, сколько это продолжалось, память как стёрли. Помню только, что я очнулся весь мокрый, запыхавшийся и чуть не потерявший сознание от оргазма. А может, я и правда отключился на несколько секунд, обмякнув на Юре. Не знаю, голова пустая.       — Good boy, — протянул я, вытаскивая обмякший член. Смазки я не пожалел, она желтоватой ниткой тянулась к его заднице, вылилась на промежность и испачкала покрывало. — Нет, ну ты посмотри, сколько тут натекло, а… У, и под тобой тоже, лужа, только всё не сперма…       Я лёг на кровать, а Юра мгновенно понял намёк. Вскочил, вылизал член, слизал с покрывала остатки смазки. Я наслаждался зрелищем из-под полуприкрытых век. Собачка, действительно.       Юрий продолжал работать языком: провёл им по складкам между лобком и бёдрами, где как раз скопился пот. По животу, по груди, по шее. Буквально меня вылизывал, теперь уже всего. У меня не было сил, я просто позволял ему. Наконец, он уткнулся носом мне в подмышку, провёл языком и там, и глубоко вдохнул. Я же мокрый весь, как на пробежку сходил.       — Фетишист ты ебаный, — смеялся я, наполовину от его сумасшедшего выражения лица и всё ещё текущего члена, а наполовину от щекотки. — I didn’t know you were such a pig.       — Мне нравится, как ты пахнешь. И на вкус, — признался он, окончательно зарывшись в подмышку. Я пошёл на поводу, зажал его голову рукой. Юрий вдохнул глубже, прижался к моему боку. Тёрся об меня членом.       — Хочешь кончить?       — Ав, — сказал он совсем по-человечески. — Да, Мастер.       — Можешь кончить, — я легко коснулся его левого уха и сразу увидел, как он весь напрягся. — Но не касаясь меня. И постели. И руками себя тоже не трогая. Просто так, без стимуляции.       — Я не смогу, — завыл он мне в подмышку.       — Сможешь, не ври мне. Come on, отодвигайся. Ещё чего удумал, дрочить об Хозяина. Хоть и правда кастрируй тебя, честное слово. И то не факт, что поможет.       Юра всхлипнул, но отлепил себя от меня. Как мог, зажал член в клетке между своими бёдрами, делая пустые возвратно-поступательные движения, не дающие почти никакого трения. Глубоко вдыхал мой запах. Я знал, что он на грани, что он с ума сходит от желания. Зажатый член был весь красно-фиолетовый, вздулся весь, рвался из клетки.       — На третьем кончишь, — объявил я, щёлкая у него над ухом в первый раз. Юрий уже выл на одной ноте.       Второй, третий — и он выстрелил мгновенно, ровно в момент щелчка. Пустой, болезненный, не-резкий оргазм без всякой стимуляции, просто по моей команде, от моего присутствия и моего запаха. Юра был выжатый и не до конца удовлетворённый физически. Но в глазах удовлетворение было. Не в оргазмах ведь дело, совсем не в них.       — Мастер…       — Иди ко мне, иди сюда, давай. Ты же мой хороший, молодец. Such a good boy, — повторял я, обнимая его.       Я продолжал причитать что-то полушёпотом, зная, что ему важно услышать это сейчас. Он сейчас слабый, восприимчивый. В таком состоянии ему можно даже что-нибудь внушить, если захочется. Мне хотелось внушить ему только то, что он хороший. Самый лучший для меня.       Что-то такое я ему и плёл. Рассказывал ему про то, как достойно он держался, как был хорошим щеночком, как красиво он кончил. Гладил всё его тело, пока он цеплялся за меня, как тонул. Глаза не открывал, только вжимался в меня лицом.       Я размотал ему руки, снял ошейник, и Юра сразу поднял на меня растерянный взгляд. Он даже не понял, что я его снял, чтобы шипы не впивались больше в шею. Пришлось надеть другой, мягкий, чтобы успокоить его снова. От каждого моего движения Юра дёргался и держал меня крепче, будто боясь, что я могу уйти.       — Ш-ш, маленький, давай я тебя протру. Пять секунд.       — М-м, — он капризно замотал головой. Не отпустил от себя.       Ладно. Мы лежали уже минут двадцать, уже должен оправиться. Но он всё не выходил, жался ко мне беспомощно, пускал слюни мне на плечо, говорил иногда тихое «Мастер». Не спал, дрейфовал где-то в своей сумасшедшей голове. Моей задачей было быть надёжным спасательным кругом.       — Лежи, лежи. Я с тобой. Сколько понадобится.       — Угу, — ответил он мне в грудь.       Я оценивал повреждения: задница уже посветлела, колени чуть натёрты, на бёдрах воспалённые полукружья от моих ногтей, шея вся в царапинах. На спине под плечом — чёткие следы от зубов и наливающийся под ними крупный синяк. Я животное, это точно.       — Болит? Давай лёд принесу, меньше синяк будет. Крем где-то был…       — Нет, не уходи, — взмолился Юра. — Пусть будет, так пройдёт.       — Сильно болит?       — Есть немного. Но хорошо болит, — он еле улыбнулся. Совсем нет сил. — Перекрывает всю плохую боль. Понимаешь?       О, я его прекрасно понимал. Сам бегал к Эльзе за такой болью: при определённых обстоятельствах и в нужной обстановке можно получить такую внешнюю физическую боль, от которой на время перестанет болеть что-то внутри, и даже тревога отступит. Но у неё я быстро понял, что ещё лучше — причинить кому-то такую хорошую боль. Тогда у меня внутри тоже всё встанет на место, сила и спокойствие заструятся вдоль позвоночника.       Сейчас боль уйдёт, смягчится, затуманится и отойдёт на задний план. Может, на пару часов. Может, до утра. А потом вернётся снова, засвербит, заколет, выйдет наружу в виде напряжения и паники, снова раскроет дыру в душе. Это не заткнуть, это не лечится. С этим придётся жить. С этим и я живу всю сознательную жизнь.       Ненавижу тот придурочный фильм с Джимом Керри, где он постоянно стирал себе память, чтобы забыть девушку с цветными волосами. Типа, любовь всё равно найдёт путь. Хуйня это всё, даже самая сильная любовь умирает, и ещё как — вплоть до искренней ненависти.       Я бы с огромным удовольствием стёр из своей жизни некоторые воспоминания. Оставьте мне отца до моих десяти лет и после моих тридцати, а всё остальное — уберите. Выкиньте из моей головы все вложенные им языки, их я выучу и сам, если захочу. Удалите напрочь четырнадцать лет с Эльзой, сотрите подчистую все воспоминания о сером подвале, о кольцах и свадьбах. Заберите умение махать плётками и монтировать видео — тоже сам научусь, без неё. Я не благодарен им двоим ни за знания, ни за опыт. Мне было плохо и до безумия больно.       Мне хотелось бы, чтобы самой большой болью в моей жизни была измена Юры. Но в масштабе всего эта его дурость — капля в море. Юрин небольшой вклад в мою боль несравним со всем хорошим, что он привнёс в мою жизнь.       Но всё равно было страшно. Возможно, я просто дурак, раз принял его обратно. Once a cheater — always a cheater, верно? Это ведь я здесь верный пёс, наивный золотистый ретривер, вечно готовый играть с хозяином. «Бросили? — Искать!». «В опасности? — Спасать!». «Вернулся? — Как здорово, я так рад тебя видеть!». Что угодно и всегда по Юриным правилам.       Сколько раз я обжигался — а всё равно лезу туда же, надеюсь на что-то, раскрываюсь и отдаю всего себя. Тот факт, что я пусть и с трудом, но помирился с отцом, и то, как я был влюблён в Эльзу, не говорит о том, что это они такие достойные люди. Это просто я такой всепрощающий и влюбчивый придурок. Пора бы уже было из этого вырасти. Не учишься ты на собственных ошибках. Юрий ведь тоже может сделать тебе невыносимо больно, демо-версию уже показал.       Я думал обо всём этом уже почти полтора месяца, чётко слышал голос разума в своей голове, твердящий, что я совершаю ошибку, что меня в очередной раз облапошили и обвели вокруг пальца. Изменил раз, изменит и два. Один раз выдал фокус, будет и второй. И тогда мне будет больно, больно, больно.       Я слушал этот голос — но не верил ему, как самый настоящий любящий дурак. Я верил только тому, что чувствовал рядом с Юрой. Когда он лежал рядом со мной вот такой, сонный, нежный, ласковый — я чувствовал только любовь. И свою к нему, и его ко мне. Была и уверенность в том, что он меня не предаст. И спокойствие, тонны спокойствия, растекающегося по всему моему телу.       С Юрой мне было так хорошо, как не было ни с кем, и я намерен был любить его до последнего. А голос разума пусть идёт нахер. Если я совершаю ошибку — то пусть будет так. Значит, я необучаемый. Значит, заслужил.       — Понимаю, — ответил я просто, целуя его в лоб. — Твоя боль перекрывает всю мою. Ту, которая плохая.       Юрий улыбнулся и накрыл нас одеялом.       Мы лежали так очень долго, часа полтора. Юра просто отказывался двигаться, не желал открывать глаза, отвечал только односложно. Не пускал меня никуда, скуля каждый раз, когда мне становилось жарко от его тела, и я пытался чуть отодвинуться. Пришлось просто скинуть с себя одеяло. Я лежал и просто гладил его.       Было в этом что-то терапевтическое. Юра не спал, действительно просто отдыхал в моих руках, мерно и размеренно дыша. Я вспомнил, что его психолог недавно сказала ему, что он «выгоревший». Burnt out, exhausted, disturbed. Я же прикидывал про себя, что дело не только в высосавшей из него все силы работе, но ещё и в расставании с Арсением, и в том, что произошло в Африке. Он всё ещё едва вспоминал произошедшее, путался в событиях и даже датах, когда я его расспрашивал. Я вспоминал уверенного до невозможности Юру в белом и понимал, что это всё был фасад. Ради Арсения, ради меня и ради неоткрытого, мать его, завода. Мне надо было остаться там, рядом, пока он завершал работу. Но это ничего. Зато я рядом теперь, могу вот так обнимать и успокаивать хоть вечность.       Последнее время я его не узнавал, Юра поменялся. Да что там: он, наверное, поменялся уже давно, уже десять месяцев как, просто я не видел. Я видел, что у нет просто физически нет сил. Он рано ложился спать, чтобы отоспаться до утра; мало ел, утверждая, что не голоден; почти ничего не читал и даже не играл на компьютере. Взял в привычку просто сидеть рядом со мной, прижавшись ко мне или головой, или боком, пока я редактировал очередной документ, сидя за столом или на кровати. Оживлялся Юра только во время наших с ним игр.       Даже и играми это назвать было сложно. Переход от жизни к сессии всё ещё был, но стал менее заметным. Я и не знал, что Юра может быть таким послушным двадцать четыре часа в сутки. А он был: чётко выполнял все инструкции, почти не спорил, не сопротивлялся контролю. Спокойно предъявлял телефон для проверок, спрашивал разрешения, если ходил куда-то без меня, и по запросу отсылал фотографии того, чем он занимается и что ест.       Пока что я особо не жестил и не тиранил. Я воспринимал Юру как несколько нездорового человека. Пусть пока посидит дома полгодика-год, отъестся и отоспится, позанимается с психологом, покатается на мотоциклах и разрисует стены как хочет. А я позабочусь о своём маленьком мальчике. Может, накажу разок-другой, если будет такое желание — и если буду уверен, что Юра в состоянии это вынести. Пока пусть будет так.       За окном уже было темно, когда Юра зашевелился и подвинулся чуть выше. Не на одном уровне со мной, но уже и не тесно скрученным калачиком. Приподнял голову. Я не видел его выражения лица в темноте, только белые отблески в глазах:       — Меня никто и никогда не полюбит так, как ты, — заявил он.       Тон ровный, спокойный — констатация факта. Мне фраза не понравилась, слишком похоже на Эльзу. Мне не хотелось быть для него Эльзой.       — Да ладно, Юр, ты бы знал, как тебя легко бывает любить…       — Нет, я не об этом, ты додумываешь своё, — он легко хлопнул меня ладонью по груди. Как погладил. — Дело не в том, что я какой-то не такой. Дело в том, какой ты. Так, как ты, больше никто любить не умеет. Не думай, что я этого не вижу. Я же тебя знаю, как облупленного — и знаю, что таких больше нет.       Я закатил глаза, и Юра чуть отодвинулся от меня. Лёг на спину.       — Ой, не начинай, пожалуйста, это так похоже на…       — Мне очень нравился Арс, — перебил меня Юра, глядя в потолок. Не может на меня смотреть. — Честно, очень. До сих пор про него думаю.       Он взял паузу на пару секунд, и повисла неприятная тишина. У меня снова заболело что-то внутри, но я чувствовал, что Юра не пытается меня сейчас обидеть. Он пытался что-то объяснить, а я не слушал, а думал про проклятую Эльзу. Concentrate, Валь.       — Я тоже ему нравился. Но знаешь, я ему как-то по-нормальному нравился, в рамках разумного. А мне не так надо. Я привык, что меня любят до безумия, что бы я ни натворил. Просто я… — он усмехнулся, скосив взгляд на меня. — Я эгоист. Мне не нужно быть просто партнёром, половиной пары. Я люблю быть в центре внимания, когда всё направлено на меня, когда я — центр чьей-то конкретной вселенной. Я тащусь, когда меня хотят — и хотят настолько, что могут и больно сделать, и на цепь посадить, лишь бы рядом удержать. Для меня это намного важнее, чем какие-то мои глупые ванильные влюблённости.       Юра вздохнул, положил руку себе на грудь, под ключицами, как будто помогая себе дышать. Продолжил:       — Мне надо, чтобы меня любили по-сумасшедшему. Настолько, чтобы прилететь за мной в блядский Судан, натянуть стрёмную ООГовскую форму и закрыть собой от пуль. Вот именно настолько.       — Ты же понимаешь, что это просто чрезвычайно удачное стечение обстоятельств? — усмехнулся я. Моя дурная голова уже в Африке миллион раз просчитала все варианты того, что могло пойти не так. — Я мог бы запросто тебя и не найти, или найти слишком поздно, или стоять на двадцать сантиметров левее.       — Нет, — отрезал Юрий. — Я верю, что могло быть только так. Знаешь, мне иногда кажется, что ты не человек, а какой-то мой личный ангел-хранитель. Ты всегда рядом и всегда вовремя. Когда я экзамены не сдаю, в больницу ложусь, на работу новую устраиваюсь, переезжаю. Когда я в людей стреляю, не понимая, что мой выстрел приведёт к тому, что начнётся месиво с перестрелкой.       Мне сразу стало жарко от его серьёзности. Так вот почему так печально блестят глаза и так глухо звучит голос. Я протянул руку к нему, обнимая крепче.       — Ты вспомнил, да?       — Ага, с психологом, в гипнозе. Почему ты мне не правду рассказал, а про себя соврал?       — Думал, что ты начнёшь загоняться, мол, человека убил.       Рот у него исказился в кривой, ненастоящей улыбке. Гримасе. У меня перед глазами всё ещё стояли лужи крови. Что на сером бетонном полу, что на жёлтой африканской почве — цвет и запах одинаковый.       — Да не человек это был, а тварь поганая. Мы на сеансе прокрутили все варианты развития событий. Я бы всё равно что-нибудь должен был сделать, потому что я узнал твой голос сразу. Я должен был как-то действовать, иначе это был бы не я. И я сделал всё, что мог в той ситуации, обладая тем ограниченным количеством информации, которая у меня была. Это сейчас я знаю, что можно было поступить лучше, и было бы меньше раненых. Тогда я не знал, как будут развиваться события. Я знал только то, что там ты, и тебя пристрелят вторым, если я ничего не сделаю. Так что…       — Правильно, — кивнул я. — Ты сделал то, что мог. Никто не знает, как развернулась бы ситуация, кто выстрелил бы первым, и в кого начал бы палить тот урод. Это уже неважно.       — Да, — ответил Юра коротко, опять устраиваясь у меня на плече. — Важно, что я с тобой.       — Это ты тогда понял, в перестрелке там?       — Ну не-е-ет, — протянул он. — Мне кажется, я давно знал, что останусь с тобой. Ещё до отъезда, в Москве, понял, что надо будет тут брак заключать. Кольцо в самолёте в журнале присмотрел. И я же тебе ещё до отлёта в Африку говорил, что я обязательно вернусь.       — И чего тогда вообще туда поехал, а? — спросил я, не сдержав недовольного тона. — С Арсением этим ещё. Юра в очередной раз тяжело вздохнул, прижался своей щекой к моей.       — Не знаю. Наверное, проверял, насколько длинный у меня поводок.       — Слишком длинный, — констатировал я.       — Да, Мастер, — он вернулся набок, прижался всем телом ко мне. Ласковый кутёнок. — Мне надо намного короче. Иначе я наворочу дел.       — Вот так? — я поддел палец под ошейник, чуть натянул его, немного перекрывая кислород. Некомфортно, но не смертельно. Сам повернулся набок, чуть наваливаясь на Юру. Обожаю то, как легко для меня его двигать и прижимать.       В темноте мелькнули ровные мелкие зубки.       — Сильнее.       — Так?       — Можно ещё.       — Вот так? — ошейник уже был натянут до предела, а я лежал на Юре всем весом. Он быстро глотал остатки воздуха. Я не понимал, какое именно сердце так бешено бьётся — моё или его.       — Так. Вот именно так.

***

      Юра вышел из кабинета довольный, на ходу приглаживая волосы. В руке — готовое заключение врача. Но мне даже заключение не нужно было, по его лицу и так всё было понятно.       — Ни-че-го, — объявил он. — Всё чисто. Сегодня как раз пять лет и два месяца.       Пользуясь тем, что в коридоре клиники никого не было, я снова растрепал только что приглаженные после диагностики волосы. Ничего лишнего внутри этой светлой головы. В случае с его здоровьем — no news is good news.       Два месяца в Бонне тянулись неожиданно медленно. На работе каждый день происходило что-то новенькое, дома был бесконечный ремонт, а ещё на меня была возложена задача контролировать Юру — больше, чем когда-либо, чтобы это не было похоже на игру. Я не мог его подвести.       В первый день на работе я поставил себе миллион будильников: спросить, позавтракал ли, и запросить фото, убедиться, что пришли работники заливать пол, дать какое-нибудь задание на вечер, проследить по геолокации, пойдёт ли он куда-то без меня, посмотреть сообщения, не забыть проверить только что поставленные дома камеры. А потом понял, что напоминания меня только раздражают, потому что я и так думал о Юре каждый час. Мне действительно было интересно, что он делает в каждый момент времени, с кем общается, чем занят, о чём думает, не уйдёт ли без меня далеко от дома. Мне жизненно важно было знать.       А ещё я за него волновался. В первые несколько недель в Бонне он словно расклеился: меньше разговаривал, почти не общался с друзьями, а развлечениям и прогулкам предпочитал сидение дома и сон. Иногда на камерах я ловил его пустой взгляд в стену. В такие моменты он не делал абсолютно ничего: тупил, отсутствующе моргал, мерно дышал и думал о чём-то своём. А потом легко касался ошейника на шее, улыбался себе под нос и шёл делать что-то по дому к моему приходу, чтобы через час встретить меня у двери на коленях.       В любом другом случае я бы уже забил тревогу и непременно поговорил бы с его психологом. Эта хитрая улыбка каждый раз меня переубеждала. Всё-таки я всё делаю правильно. Юра просто действительно устал от всех и вся, и ему надо дать время на отдых.       Я старался облегчить ему задачу, снимая с него практически все решения. Даже цвет стен и плитку на пол я выбрал сам, сам созвонился и оплатил: Юра только встречал и провожал работающую днём бригаду. Он покупал продукты по моему списку, готовил по моему плану, делал все дела, которые я вписывал в его календарь, и даже не мог ничего купить без моего ведома, потому что у него просто не было денег. Если было купить что-то вне списка продуктов и хозтоваров, он шёл ко мне.       Деньги, возможно, были самым интересным моментом как для меня, так и для него. С остальными элементами контроля он смирился довольно быстро: ведь он и так ничего не пытался от меня скрывать, а задания я ему давал совсем элементарные, зная, что у него сейчас мало сил. Но вот свои карманные деньги у него были всегда, ещё с подросткового возраста.       Помню, как я удивился, когда узнал, что он знает, где у Софьи Сергеевны лежит наличка, и просто берёт «разумную сумму, если надо». Я и представить себе не мог, что родитель может доверять ребёнку в том, что он знает, какую сумму можно считать «разумной». Мои родители никогда бы не поверили в разумность кого-либо из нас — и, возможно, были в этом правы, потому что у нас с братьями не было той сознательности, какая была у Юры в том возрасте.       Для меня деньги всегда были чем-то таким easy come, easy go. Трачу — зарабатываю, зарабатываю — трачу. Восприятие у меня было неплохо так искажено тратами папы, который мог запросто раскошелиться на дорогую, качественную вещь, которая служила ему потом лет десять, как то его совершенно пидорское меховое пальто или чёрная Бэха в начале двухтысячных. Потом пришлось ненадолго спуститься с небес на землю, работая в школе и подрабатывая репетиторством, но даже тогда деньги всегда приходили ко мне легко — то прилетали заказы на синхрон, то подработки по вебке от Эльзы. Рубли я тратил, доллары складывал на вклад. После увольнения из школы моё восприятие денег и вовсе исказилось до абсурда. Праклятый зажравшийся ма-асквич, как сказала бы бабушка.       Юра был другой. В начале наших с ним отношений от не умел тратиться на хорошие вещи, принципиально не покупал футболки дороже четырёхсот рублей, а ещё мог сделать крюк пешком, чтобы купить молоко подешевле в магазине через три двора. Я знал, почему так: сам когда-то получал зарплату, как у Софьи Сергеевны, и спускал её за неделю на одни только продукты и квартплату. Со времени эти чудачества у Юры прошли, он научился платить за комфорт и качество, но всё равно обдумывал каждую покупку, скрупулёзно вёл собственные бюджет и каждый год складывал инвестиционные портфели. Поэтому лишать моего маленького финансиста денег было особенно сладко. Это была самая реальная точка контроля. Всё остальное можно было обойти, если захочется.       Он почему-то всегда просил стыдливо, смотрел на меня искоса, и очень-очень подробно объяснял, что за вещь он хочет заказать и зачем она ему нужна. Я никогда не отказывал, но всё равно видел в его глазах страх — а вдруг нет?       И только когда через полтора месяца в Бонне запросы стали масштабнее, стыд превратился в смирение, а косяков в течение дня стало больше (не вынес мусор, забыл забрать посылку, не ответил в течение десяти минут, явно с намерением нарваться на наказание, чёртов маз) — я понял, что Юра выздоравливает и адаптируется. Он наконец-то приступил к покраске стен, вышел и познакомился с соседями, разок прогулялся по району, записался в местную библиотеку и вытащил меня в мотоклуб. Всё ещё ложился спать в семь вечера и быстро уставал от людей, но уже становился похож на себя прежнего. Ещё несколько месяцев — и придётся отправить его на работу, иначе свихнётся в четырёх стенах. Но микро-менеджмент оставлять нельзя, он сам сказал, что ему это нужно.       Так или иначе, к моменту, когда подошло время записи на МРТ, я уже был уверен в душе, что с Юрой всё будет хорошо. Тем не менее, знать наверняка всё равно было приятно.       — А у тебя что? — Юра погладил цветной пластырь у меня на плече. — Сработала первая прививка?       — Сработала, — подтвердил я, за плечо поворачивая его по направлению к лестнице. Мне нравилось его двигать, направлять, как ходячую куклу. — На белок реакция намного слабее, на шерсть ещё остаётся.       — Ну, шерсти у нас не будет. А так я буду её мыть часто, и дома тоже чаще убираться. И всё, много этого белка не будет, — махнул Юра рукой. — А что, получается, уже можно Минку к нам забрать?       Пару месяцев назад хозяин той самой квартиры в Берлине написал Юре с предложением забрать у него лысую кошку — на этот раз навсегда, потому что сам он собирался продать квартиру и уехать через полгода. Юра сначала отказался было, а потом откопал в Бонне клинику, где проводили экспериментальное лечение аллергии новой трёхкомпонентной вакциной. Я сразу же записался подопытным кроликом. Аллергия и паника — the two fucking banes of my existence. Если я смогу избавиться хотя бы от одного, это будет чудо.       — Через месяц надо будет ещё раз анализы сдать, и если на белок реакция будет ещё меньше, то, наверное, можно. И там уже как раз третью прививку поставлю, — подмигнул я.       — Йес, — лыбился Юра, садясь в машину. На пассажирское. — Мы с тобой будем совсем женатики. Котёнок — это же, считай, практически ребёнок.       Я рассмеялся, выруливая из кармана. Расстановка сил была совсем не такая.       — Это ты, Юра, у меня ребёнок. А кошка — это тебе подарок за хорошее поведение. Так, пристегнись, ну ты чего?       — Да уже собирался, — надулся он, медленно вытягивая ремень безопасности. Ему не нравится, когда я зову его ребёнком, но это же чистейшая правда.       — Что сказать надо?       — Спасибо, Мастер, — ответил он уже спокойнее, снова просияв. Долго он никогда не обижался, забывал своё недовольство через пару минут. — Блин, классно, Минку привезём к нам!       Ужин накрывал Юра. Я бессовестно скинул на него почти все домашние дела, включая ремонт, раз уж он не работает. Он не возражал: задания всегда были чёткие и понятные, и мне даже казалось, что иногда именно незаконченный ремонт или неприготовленный ужин вытягивали его из кровати или из-за компьютера. Хоть какая-то цель.       Было даже странно весь день переводить тексты то про уровень неравенства в мире, то про гендерный дисбаланс, то про неоплачиваемый обслуживающий труд, сваленный на женщин, то просто про рабство и проституцию — и приходить потом домой, где меня ждал собственный раб с ужином. So hypocritical. Приходилось напоминать себе, что мы с Юрой — огромное исключение. Юра выбрал меня сам, сам ушёл и сам же вернулся, приняв решение. Мне хватило сил, чтобы его отпустить, а потом и принять обратно.       В моменты, когда я казался самому себе ублюдком и домашним тираном, я поглаживал пальцем кольцо на левой руке. От тиранов бегут не раз, а постоянно, как бежал я сначала из родного дома, а потом из особняка Эльзы. С ублюдками нет стабильности, нет спокойствия, их гнев всегда непредсказуем и чрезмерен. Таким не делают предложения при всех коллегах и бывшем любовнике, вставая на оба колена, и не пишут длиннющие эссе о желании подчиняться во всех аспектах жизни.       Ведь я — последователен и стабилен. Юра знает, чего он может от меня ожидать, что меня расстроит, а что обрадует. Ему со мной безопасно и спокойно, и этому поэтому он всё ещё рядом. Накладывает курицу и напевает что-то себе под нос, довольный тем, что уже на следующей неделе можно забрать из Берлина лысую кошку.       Он поставил одну тарелку передо мной, а вторую держал в руках, привычно опускаясь на пол. Едва удержал тарелку, резко схватившись свободной рукой за стол. Я сразу вскочил.       — Ты чего? Где болит? — я забрал тарелку, придерживая его. Юрий грустно выдохнул, потирая поясницу. — Разогнуться-то сможешь?       Он жмурился от боли ещё несколько секунд, а потом не без труда выпрямился.       — Да всё нормально. Резко дёрнулся, наверное.       Интонация пошла не туда, слишком высоко — настолько он пытался звучать беззаботно и сгладить ситуацию. Врёт.       — Что делал? Тяжёлое что-то поднимал? — я опустил руку на его поясницу и ниже, на копчик. Почувствовал, как он напрягся под моей рукой.       — Не, ничего.       — Не ври мне, себе же хуже делаешь, — я притянул его к себе за талию. — Мне камеры посмотреть, да?       Юра тяжело вздохнул и сдался, виновато опуская глаза. Я уже знал, что он делал.       — Там когда рабочие ушли, осталось ещё два мешка с бетоном за дверью, они их просто не увидели. Я их в подвал отнёс. Так-то мне легко было нести, не знаю, чего прихватило.       — Видимо, не так и легко. Мышцы потянул, скорее всего, — теперь вздыхал уже я. Последний раз погладил его по пояснице, садясь на стул. Отодвинул для него второй. — Садись, на пол не опускайся пока.       Ужинали в тишине. Юра катал зелёный горошек по тарелке, прекрасно понимая, что я недоволен. Первым делом я записал его в больницу ещё раз — на послезавтра, — а потом начал просматривать записи камер. Да, вот он, засранец, поднимает двадцатипятикилограммовые мешки, даже не сгибая колен, так что вся нагрузка уходит в поясницу. Видимо, его пятёрки по физике, биологии и физкультуре в школе были с натяжечкой.       — Ну ты бы хоть коленки согнул, чтобы на ноги упор был, Юра! Это же треть твоего веса в каждом мешке.       Он надулся:       — Я больше половины твоего веса, но ты же меня постоянно поднимаешь.       Я в ответ только скосил на него глаза, качая головой. No balk-talking, ты же знаешь.       — Не умеешь — не берись. Я потому и нанял этих людей, чтобы ты не надорвался. Ещё тебе строго запретил вмешиваться, а ты пошёл против прямого приказа. Вот как ты, даже сидя дома, умудряешься сам себе навредить, а?       — Извини, Мастер. Не подумал.       — Что вот мне с тобой делать, а? — задал я риторический вопрос.       Юра доел кое-как — я ведь всё равно заставлю доесть, порция и так не слишком большая, — и уставился в тарелку, ожидая моего вердикта. То, что за такое он получит, было очевидно. Я выписывал в телефоне варианты — но всё не то, этому маленькому мазохисту и понравиться может.       Я заблокировал телефон, отложив его в сторону. Откинулся на стуле. Мне и самому было неприятно произносить это вслух, но это будет самым адекватным наказанием.       — Я думаю, мы подождём ещё пару месяцев, чтобы у меня точно не было аллергической реакции на Минку. Я так смотрю, раз ты о своём здоровье позаботиться не можешь, то тебя, наверное, и моё особо не волнует.       — Да при чём тут это?! — вспыхнул Юра, привставая и снова хватаясь за спину. — Я случайно! И ты знаешь, что о твоём здоровье я волнуюсь, и даже очень. Я буду её мыть!       — Юр, животное — это ответственность. О какой ответственности у тебя может идти речь, если ты не можешь выполнить простейший приказ? Я тебе сказал: не трогать, тяжести не поднимать, пусть бригада всё делает, твоя задача только их впустить и выпустить. А ты меня ослушался.       Юрий озирался по сторонам, не зная, как ещё выкрутиться. Попал. Мало того, что спину себе потянул, так ещё и на наказание нарвался. Совсем не болевое и не сексуальное. Как раз то, что надо, чтобы освежил урок в памяти. До конца он его всё равно никогда не выучит — это необучаемый балбес.       — Валь, ну я так хочу её забрать поскорее, — ныл он, по-щенячьи заглядывая мне в глаза. — Я и так долго ждал. Можно просто на порку заменить наказание? Любой жёсткости, честно, я всё вытерплю.       — Нет, ты так ничему не научишься. Ты долго ждал, два месяца ещё подождёшь. Её хозяин всё равно уезжает только через полгода.       — Ну так нечестно, это же несвязанные события, зачем ты… — он мотал головой, бегал глазами из стороны в сторону, как загнанное в тупик животное. Наконец решился и взял меня за руку. — Пожалуйста, Мастер…       Каждый раз, когда я отвечал ему короткое «нет», в животе у меня становилось теплее. Сомневаюсь, что ему нравилась эта игра так же, как мне. Пока что, по крайней мере. Он оценит мою заботу потом, когда пройдёт через первичное возмущение.       — В угол, — я указал пальцем на угол между стеной и холодильником. — Постой и подумай, почему это честно. На колени не опускайся, не напрягай спину лишний раз.       Юра зажмурился, глотая обиду. Я помог ему встать со стула.       Пока я мыл посуду, он молчал, уткнувшись в угол носом и сложив руки на груди. Пыхтел что-то себе под нос, матерился так, чтобы я не слышал, и, кажется, успел проронить слезу. Пытался тихонько удариться — коснуться — головой об стену, но я вовремя поставил ладонь между его лбом и стеной. Он закрыл глаза, выдыхая, а потом привстал на цыпочки, зарываясь лицом в мои пальцы.       — Извини, Мастер. Всё честно. Если я не могу следить за собой, то и кота пока не заслужил.       Тогда я оторвал его от стены, обнимая. Наконец-то он отъелся, кости больше не торчали.       — Я справедлив? — я приподнял его голову. Слёз не было, но глаза у него были невыносимо печальные и обречённые. Мне это нравилось.       — Справедлив.       — О тебе же забочусь. Я-то переживу кошку и сейчас. Но я хочу, чтобы ты запомнил, что и тебе надо о себе заботиться. Ты хрупче, чем ты думаешь.       — Как я вообще ещё живой? — рассмеялся вдруг Юра, обнимая меня в ответ под рёбрами. — Если бы не ты, я бы, наверное, ещё с первой аденомой затянул бы до последнего. Подумаешь, голова болит.       — Да, ты бы точно затянул, — согласился я, гладя его по голове. Где-то там, глубоко внутри, сидит несчастная крошечная железа, перенесшая две операции. — Пойдём-ка, у меня была какая-то мазь американская, хоть болеть меньше будет. А послезавтра врач что-нибудь назначит.       — Ага, — ответил Юра, не двигаясь с места и обнимая меня крепко.

***

      Минка и Юрий вечно соревновались за своё любимое место у меня на коленях. Юрий и так часто проигрывал, уступая тёплое местечко вечно мёрзнущей лысой кошке, а сегодня и вовсе ушёл с поля боя — пошёл в мотоклуб учиться очередному трюку. Минка, пользуясь возможностью, свернулась в крошечный клубок у меня на ногах, пока я копался в очередном письменном переводе.       Август был у меня на работе горячим сезоном, и я просто не мог позволить себе никаких мотоклубов. Переработки, конечно, оплачивались, и щедро, но я всё равно матерился себе под нос, когда на меня вешали очередное задание. Надо уже сказать Шитову, что пора расширять штат.       Я продирался через восьмую страницу документа, когда Юра вернулся домой, гремя ключами и скрипя кожаным мотокостюмом. Я подглядывал за ним со спины — мне до одури нравился этот комбинезон, облегающий абсолютно всё, что нужно.       За последние два месяца Юра окончательно пришёл в себя. Он больше не спал по десять часов, не просыпался от кошмаров, а ещё, закончив ремонт, находил себе какие-то новые дела. То ему надо было научиться готовить Muschelsuppe, то он бросился учить китайский, то вознамерился сделать для подвала андреевский крест и красивое освещение. Но самым любимым его занятием всегда было доебаться до меня.       Не то чтобы я был против, но когда я сидел над письменным переводом, мне не хотелось ничего, кроме как закончить его поскорее и уделить Юре более качественное внимание.       Юрий вальяжно прошёл в кабинет, прекрасно зная, какое впечатление производит на меня этот костюм. Перегнулся через стол, положив подбородок на скрещенные пальцы. От него пахло бензином, жжёной резиной и потом. На щеках румянец, потемневшие от пота волосы прилипли ко лбу и вискам, а глаза сверкают. Ожил.       — Что делаешь?       — Письменный, горит, — ответил я коротко, легко улыбаясь в ответ. Юра знает, что это значит.       Он, наглец, перегнулся через мой стол, чтобы погладить Минку, а на обратном пути приподнялся и чмокнул меня в щёку.       — Я в душ тогда.       — Давай. Я ещё пару часов занят буду.       Я едва успел вчитаться в следующую страницу, когда Юра спустился с верхнего этажа в одном только полотенце на бёдрах, одной рукой зачёсывая назад мокрые волосы. На руках перекатывались небольшие мышцы, серебристый металл пирсинга блеснул в лучах солнца из окна. Издевается.       Вскоре полотенце оказалось на диване за моей спиной, а Юра присел на колени у моего стола, касаясь своим носом морды Минки. Та отвернулась от него, развернувшись в другую сторону.       — Когда ты уже закончишь? — спросил он капризно.       — Через пару часов, я же сказал.       — Ну блин, Мастер, уже второй раз за неделю… — он потёрся щекой о моё бедро, почти упираясь носом в пах. — Я по тебе уже скучаю.       — Пару часов, — я погладил его по голове. Минка оживилась, тоже залезла под руку.       — Валь…       — Ну что мне, сказать на работе «обойдётесь завтра без доклада»? Посиди рядом, если хочешь.       Так мы и сидели: я за столом, Юра на тёплом полу рядышком, Минка у меня на коленях. Но не прошло и пяти минут, как Юра заговорил:       — А я сегодня на заднее колесо раз десять встать смог, так жалко, что ты не видел…       — Молодец.       — А на переднее вообще никак, заваливаюсь — и всё тут.       — Научишься.       — И глохну что-то постоянно, мотоцикл так дёргается. Мне говорят, я сцепление бросаю, но в прошлые разы такого не было никогда…       — Юр.       Он поднял на меня хитрый, фальшиво-невинный взгляд из-под светлых ресниц. Не дурак же, понимает, что отвлекает. И знает, что я этого просто так не оставлю.       — Что?       — Принеси-ка тот кляп, который новый. У меня как раз есть занятие для нетерпеливых.       — Который как шейный корсет? Бля, — выругался Юра, вставая с неохотой. Хитренькая улыбочка сразу спала. Он надевал этот кляп лишь один раз, и уже тогда он ему не понравился.       — Давай-давай, шевели колготками, у меня время идёт, — подбодрил его я, надавливая между лопаток. Он понял намёк, вставая на четвереньки. Я не смог переключиться на текст, провожая взглядом бледную задницу.       Технически, это был даже не кляп, а всего лишь высокий шейный воротник, закрывающий подбородок и рот. Жёсткий каркас не позволял опустить голову и разжать челюсти достаточно, чтобы произнести хоть какой-то гласный. Получался только протяжный назальный «м». Удивительная штука. Через все другие кляпы можно орать и что-то мямлить, а с этим не получится вообще ничего. Глаза Юры сверкали от злости, когда я затягивал ремешки.       — Какая хорошая штука, — обрадовался я, поняв, что следующие два часа я буду работать в тишине. — Наверное, я часто буду ей пользоваться. Юра злился, но всё равно подавался в моё прикосновение. В таких моментах нашей жизни давно уже не осталось секса — это было возбуждение иного порядка. Оно было глубже, как внутреннее ощущение правильности происходящего, необходимости в очередной раз подчеркнуть неравенство.       — Место, — велел я просто, и Юрий без сомнений залез под стол, сразу встал на четвереньки, выпрямляя спину, чтобы мне было удобно сложить ноги. Пришлось чуть приподнять сиденье кресла. Я откинулся на спинку, снова вникая в текст. Минка снова заняла своё любимое место.       Я закончил меньше, чем за час. Юра еле заметно мычал и пытался поменять позу, но я подгонял его обратно лёгкими пинками по животу и заднице. Я знал, что испытания на время и стойкость — самые нелюбимые для него. Он любит, когда боль резкая и короткая. Но ещё он любит принадлежать мне, а я люблю испытывать его терпение.       Едва я свернул окно, как мне позвонил Шитов. За окном уже стемнело, половина шестого.       — Нужен устный, онлайн, прямо сейчас, срочно! — выкрикивал он слова. — Пара русский-немецкий.       — Я не смогу с немецким, я едва сдал B1 на той неделе. Как я это сделаю?       — B1 — это всё равно не ноль, как у нашего русского партнёра, — Шитов говорил сквозь сжатые зубы.       — А Оксана?       — Оксана же болеет. Она очень плохо выглядела вчера, пусть отдохнёт. Давай, Валь, ты сможешь, как получится. Никто твои косяки считать, как на экзамене, не будет — только чтобы коммуникация состоялась. Ссылку вышлю сейчас. Оплата за день про тройной ставке пройдёт.       Я не успел больше ничего возразить, Шитов бросил трубку. С меня уже тёк пот, а сердце заходилось, как в панике. Ещё не атака, но зашкаливающая тревога. Блять, так не делается, даже по тройной ставке.       Осторожно переложив на стол прикорнувшую Минку, я бросился к шкафу. Где-то здесь у меня лежали карточки-подсказки с моими семантографическими значками и перекидной блокнот, а ещё надо нормальную ручку, блять, да где всё…       Вылезший из-под стола без разрешения Юра уже складывал всё нужное на мой стол, и я видел, что он тоже волнуется. Он указал на себя, вопросительно подняв брови.       — Ты не переведёшь, там записывать надо, это особенный скилл, — ответил я с сожалением. Я бы с радостью посадил сейчас Юру вместо себя, его немецкий в разы лучше моего. Но я знал, что он не осилит запись.       Не успел я накинуть пиджак, как началась конференция. Шесть человек, трое немцев и трое русских. Я сразу же начал рассыпаться в извинениях и попросил не уходить в детали, но, судя по скучающим взглядам, ко мне мало кто прислушался. Ну да, переводчик — это просто какой-то попугай, обслуга, кому он нужен.       Мне не хватало оперативной памяти даже на то, чтобы отругать Шитова про себя, всё уходило в запись и перевод. Добрая треть слов на немецком была мне неизвестна, и я додумывал предложения просто исходя из контекста, логики высказывания и каких-то фоновых знаний. Я весь взмок под пиджаком, нервно царапал свободной рукой, не видимой на камере, ручку кресла, но не позволял своему голосу дрогнуть. Главное говорить уверенно. Волга впадает в Чёрное море.       Юрий уже не стоял под столом на четвереньках, а лежал, свернувшись в клубок, у меня в ногах. Грел, гладил, успокаивал как мог. В какой-то момент я дёрнул за застёжки воротника, и Юра, поняв намёк, сам снял его. Вытянул голову наружу, устроив локти у меня на коленях. Он сам понимал, какие слова могут быть сложными, и сходу подсказывал мне перевод, пока я записывал остальную часть предложения. Пару раз он мне реально помог.       Пытка продолжалась сорок минут, и к концу у меня уже гудела голова. Но коммуникация всё-таки состоялась. Никто даже не заметил, что переводчик — форменный лох, не знающий половины слов. Заявив по телефону Шитову, что нам нужен ещё как минимум один человек в штат, я откинулся в кресле.       Я уже не помнил, о чём говорили на встрече, ни единого тезиса. Пухлый блокнот был исписан совершенно непонятными мне теперь квадратиками и стрелочками. Ручка кончилась. В голове путались обрывки фраз на немецком.       — Блять, — произнёс я в пустоту, потирая глаза.       — Бля-я-ять, — протянул Юра, совершенно неожиданно уткнувшись носом мне в пах. — Какой ты классный, Валентиныч. Ты даже не представляешь, как это круто.       — Ой, подлизываешься…       — Нет, я серьёзно. Мне кажется, я влюбился в… пятый раз в жизни. Четвёртый с половиной, — он всё ещё тёрся лицом у меня между ног, накрывал ртом очертания члена под одеждой.       — Это ты где столько любовей набрал? — усмехнулся я. Напряжение наконец-то спало, всё и сразу. Работа закончена, теперь настало время отдыха. Я снял пиджак, повесил его на спинку стула.       Юра загибал пальцы.       — Ну, Джонни Рико из «Десанта» — это раз. Потом был ты — это два. Потом был вот этот вот пидорочек с накрашенными глазами, ты мне клип этот старый показывал…       — Какой из? Их много было, — я уже смеялся. Я ещё помнил, как эти клипы круглосуточно крутили по всем музыкальным каналам. Юра был слишком маленький, не поймал ту эпоху.       — Не знаю, какой. Я не стал искать, чтобы не влюбляться, у меня же ты есть. Значит, потом половинка — это Арс, но это давай не считать. И в четвёртый раз опять в тебя, просто по-другому.       — Как это — по-другому?       Я приподнял его под мышки, посадил себе на колени вместо кошки. Меня вдруг прошибло возбуждением: Юрий недавно из душа, полностью обнажённый, возбуждённый, сидит у меня на коленях и смотрит на меня абсолютно влюблёнными, преданными глазами.       — Ну… в первый раз я влюбился в образ. В такого серьёзного самоуверенного учителя с американским акцентом. Загадочного такого, властного, страстного любовника, ну, знаешь, как в кино. Потом сумасшедшая влюблённость прошла, я обнаружил, что люблю уже тебя настоящего. А теперь я влюбился ещё раз. Тоже в тебя, но уже зная про тебя всё и пройдя с тобой через всякую жуткую хрень. А ты… ты ещё круче, чем тот образ из кино. Нереально. Я просто не верю, что ты существуешь, и что я с тобой.       Юра держал моё лицо в ладонях, я чувствовал его дыхание у себя на щеке. Улыбался невольно. Рассуждения у него были интересные, совсем не похожие на мои. Моя любовь к нему была скорее похожа на лесенку: больше и больше с каждым разом. А он делил любовь и влюблённость. Чудик.       — Ой, романтик нашёлся, — я прижался своим лбом к его. — Ты это из моего кривого немецкого понял?       — Немецкий — это просто внешнее проявление. Ты бы себя видел: ты прям сразу сел, собрался, сосредоточился. Записывал так быстро, текст выдавал на раз. А я ведь знал, что ты нервничаешь, что у тебя действительно не хватает словарного запаса. Но ты прорвался. Ты… ты очень мощный. Несгибаемый Сильный. И я эту силу, которая от тебя исходит, чувствую постоянно. Тащусь с неё.       — Всё, всё, заканчивай с лестью, — я затянул его в объятия. Когда он был со мной, я действительно чувствовал в себе силы. Без него они тоже были, но меньше. Всё-таки с ним рядом лучше. — Я, блин, самый мягкотелый человек на свете, насколько мне известно.       — Это, как ни странно, тоже, — согласился Юра, обвивая меня руками. — Ты очень мягкий. И чувствительный, я знаю. Не думай, что я не знаю.       Я только фыркнул в ответ. Да уж, он знает меня как облупленного.       Так мы и шли в спальню. Юра висел на мне, а я немного придерживал его за поясницу и под задницей.       — Снимай, — велел я, кинув на кровать ключ от пояса. — Хороший мальчик, заслужил сегодня.       — Правда? — он аж подпрыгнул. Я выкладывал на стол всё остальное, пока он судорожно открывал замок.       Долго на свободе его член не находился: я тут же натянул на него эрекционное кольцо — одно на член, одно на мошонку. Нажал на кнопку крошечной вибропульки три раза подряд. Сразу максимальная вибрация. Юра вздрогнул от слишком сильной стимуляции. Его член и так стоял, а теперь затвердел окончательно.       — А-ай, — жаловался он, кладя пальцы на низ своего живота. Я закреплял на его шее металлический ошейник, а на запястьях и лодыжках — металлические наручи в тон. Он попросил их вместо обручального кольца, заявив, что нержавеющая сталь намного лучше золота. — Мастер, я так быстро кончу.       — Не кончишь. Терпи, сучонок.       И он послушно терпел. Подрагивал от вибрации, подавался на мои пальцы в его заднице, постанывал на особо удачных толчках. Сегодня я собирался поиздеваться над ним как следует. Влюбился, значит? Посмотрим, насколько ты меня хочешь на самом деле.       Он уже был возбуждён до предела, когда я достал самый большой вибратор — старый крупный ванд, работающий только от розетки и разгоняющийся до невероятных скоростей.       — Валь, нет, я не могу больше, — он попытался от меня отодвинуться, слезая с трёх пальцев. Лицо и грудь у него уже были красные, на висках появилась испарина. Бедное маленькое сердечко бешено гоняло кровь по организму.       — Можешь, можешь. Ты для этого и существуешь. Давай, покажи мне, как ты меня хочешь.       Секс тоже может быть пыткой, это Юра уяснил давно. Особенно, когда возбуждение и в голове, и механическое. Я подтянул его к себе за лодыжку и приложил уже работающий вибратор прямо к уздечке его члена. Смазка не нужна — он и так уже тёк, мне осталось только размазать выступивший предэякулят.       Когда я вошёл в него, всё ещё удерживая вибратор, Юра вскрикнул, но отползти уже не пытался. Сдался, подчинился моей воле. В который раз, в тысячный? Или мы уже дошли до нескольких тысяч?       Он раскинул руки по простыням, комкал простыню, дышал часто и неровно, иногда прерываясь на невольные всхлипы. Раскраснелся весь. Подавался задницей назад, на движении в обратную сторону поднимал бёдра вверх, напрягал живот так, что было видно перекатывающиеся под кожей мышцы. Крепко держал меня ногами.       Я привязывал его к себе не только болью, но и жгучим, острым удовольствием, тоже болезненным, но совсем по-другому. Он был совершенно беспомощен передо мной, возбуждённый и неспособный кончить без приказа. Каждый раз, когда я видел его таким, я думал, что большего наслаждения не испытаю уже никогда. Трахать его такого было восхитительно сладко.       — Пожалуйста, Валь, хватит, пожалуйста, — шептал он тихо, пытаясь поймать мой взгляд. Я просунул пальцы рядом со своим членом, надавил прицельно на простату, одновременно прижимая вибратор сильнее к его члену. Он уже был почти фиолетовый от прилившей крови.       — Нет. Сегодня ты не кончишь, даже не надейся.       — Я не могу, не могу больше, — он снова заёрзал по постели. — Я сейчас кончу.       — Кончишь без разрешения — накажу.       — Я не могу больше теперь. Придётся тебе меня наказать, — усмехнулся Юра горько, сам насаживаясь на меня.       — Договорились.       И я ждал. Трахал его глубоко, как он любил, массировал подушечками двумя пальцев простату, водил вибратором по его члену, даже снял перетянувшие член и яйца кольца, чтобы было проще. Десять минут Юра выгибался подо мной, стонал, закрывал глаза, пытаясь сосредоточиться, но ничего не выходило. У него в уголках глаз собрались слезинки.       — Вот с Арсом было также, — простонал он, останавливаясь. — Не могу, и всё тут. Веришь, нет? Не могу. Разреши.       — Не разрешаю, — улыбнулся я. — Я же сказал, что ты не кончишь. Нельзя, хорошие мальчики не кончают без разрешения.       — Да блять, — он откинул голову назад. Всё его тело было напряжено, натянуто. Я переключил два режима на ванде, на полный максимум, и прижал к его головке. Юра стонал уже непрерывно, метался, но не мог ни кончить, ни выбраться из-под меня.       — Не смей. Нельзя. Фу. Хоть кастрируй тебя, чтобы либидо хоть чуток упало.       — Да я и не могу! — он уже кричал, тщетно уползая вверх по кровати. Я его поймал, лёг сверху. — Не могу больше. Жёлтый, Валь.       Мы говорили с ним о том, что стоп-слова остаются на моё усмотрение. Мне не нравилась эта идея, это шло вразрез с тем, что я считал — научился считать — правильным в последние десять лет. Но Юра настаивал на том, что просто сам факт, что, чисто теоритически, я могу их проигнорировать, и тогда у него не останется путей к отступлению, возбуждает его ещё сильнее, и я согласился.       Но его «жёлтому» я всегда доверял даже больше, чем «красному». У «жёлтого» чаще всего была простая физическая причина. Я убрал вибратор, оглядывая член: да, на нежной коже уже пошло сильное раздражение. Юру всего трясло.       — Всё, всё, ладно, — сжалился я, откладывая вибратор в сторону. Накрыл Юру своим телом. — Всё. Подожди чуть-чуть, я сейчас…       Я кончил через пару минут, дотрахивая его неспеша и разглядывая усталое, неудовлетворённое личико с алыми пятнами на щеках. Юра накрыл ладонями мои лопатки и обнимал меня ногами. Я был удовлетворён полностью.       Юра приходил в себя долго, как-то отрешённо размазывал по воспалённому, всё ещё каменному члену мазь от раздражения. Я позволил ему погладить себя ещё — всё равно не кончит.       — Как ты? — я поцеловал его в висок, когда его адский стояк немножко спал. — Живой?       — Живой, — сказал Юра хрипло, поглаживая свои скованные тяжёлыми браслетами запястья. — Чувствую себя очень… живым… и свободным.       — Свободным? — рассмеялся я.       — Именно что свободным, — ответил он неожиданно серьёзно. — Я свободен от всех решений и от всей неопределённости. Я даже не решаю сам, когда мне кончать. No thoughts, head empty. Это и есть свобода.       Я не уставал поражаться тому, что он живёт в каком-то ином мире у себя в голове и видит в том, что происходит между нами, совершенно другие, парадоксальные вещи. Каким бы свитчем я ни был, этого я понять не мог. У Эльзы я никогда не чувствовал себя свободным. Извращённо удовлетворённым, зависимым, подчинённым — да, и в этом был свой кайф. Но не свобода. Свобода для меня тогда маячила на горизонте, но только когда Эльза разведётся с очередным мужем.       Юрий же жил в мире перевёрнутых понятий, без границ приличия и здравомыслия. Он даже хуже Эльзы. Та хотя бы знала, что делает то, что делает, ради денег и достойного уровня жизни. Юрий же видит в подчинении мне смысл своей жизни, и он пойдёт так далеко, как я осмелюсь его завести. Безопасность и разумность могут идти нахуй, из нас двоих они нужны только мне, и то только потому, что я тревожный придурок, цепляющийся за реальность. Юра уже давно не живёт в реальности. Она ему не нужна, когда у него есть я.       — You’re fucking crazy, — улыбнулся я, накрывая нас обоих одеялом.       — Наверное.

***

      — Да чего ты, мне выезжать только через полтора часа, — возмутился Юра, когда я стянул с него одеяло и принялся расстёгивать карабины, приковывающие его руки и ноги к изножью кровати.       — Тебя надо подготовить к сегодняшнему дню.       — В смысле? Машину я вчера заправил…       — Ты забыл, за кем едешь в аэропорт? Это же тот самый твой дружок, с которым ты веселился на восемнадцатом Дне рождения? Я всё помню.       — Да это же Вова, блин, — рассмеялся Юра, переворачиваясь на спину. — Это когда было? Это ни о чём. Нашёл, к кому ревновать.       Его одноклассник приезжал сегодня, хотел сходить в Боннский университет на день открытых дверей — вроде как собрался получать докторскую по молекулярной медицине. Юра утверждал, что Владимир наконец-то бросил пить, но я не спешил этому верить. С другой стороны, чья бы корова, а точно не моя.       Я нагнулся к Юре, больно оттягивая правое ухо. Может, так до него лучше дойдёт.       — Ты забываешь, Юрий, что я имею право тебя ревновать, сколько захочу. У меня есть причины тебе не доверять.       Он виновато закрыл глаза, устыдился в миллионный раз. Маленькая блядина, за таким глаз да глаз.       — Извини, Мастер.       — Вставай давай, быстро в ванную. Клизму химическую будешь делать, или тебе воды с мылом набрать? Выбирай, пока я добрый.       — Ну дай хоть кофе выпить, что ли… — Юрий встал нехотя и потирал один глаз. Уже привык к весу ошейника и наручей, которые всегда носил в доме.       Кофе я ему разрешил, как раз поможет перистальтике. Юра просыпался медленно, напряжённо смотрел из окна на припаркованную машину. Он знал, что я приготовил что-то особенно извращённое на сегодня.       Наблюдать за тем, как нижний в ошейнике делает себе клизму, а затем опорожняет кишечник, и всё это в шесть, блять, утра — это действительно извращение высшего порядка. Не то, чтобы мне нравилось на это смотреть; дело было в том, что я не оставлял ему права на личное пространство. Каждый его орган принадлежит мне, прямая кишка — особенно. Юра смущался, усиленно отводил взгляд и делал вид, что меня в комнате нет. Я сидел на краю ванной и предвкушал, в каком виде я увижу его сегодня, придя с работы.       После душа настало время для сегодняшней игрушки. Небольшая, гибкая, анатомически удобная пробка с не очень широким основанием. Такую можно проносить весь день, особо не напрягаясь. А вот что действительно может помешать — так это прикрепленные к ней два резиновых ремешка: один на поясе, а один между ног, сцепленные между собой. С местом для клетки на члене и замком, конечно. Иными словами, полный пояс верности.       — Чтобы ко мне ни с какой стороны не подобраться было, да? — усмехнулся Юра, натягивая конструкцию на себя. Я заказывал этот пояс специально под него, по его меркам. Должно быть достаточно туго, но пригодно для носки. — Ну ты даёшь, Мастер.       — Это ты даёшь, — парировал я. — Кому попало. Поэтому мне приходится идти на крайние меры.       Я видел, как от моих слов у Юры потёк член. На металле заблестела яркая капля, которую мне незамедлительно надо было слизать. Юра рвано выдохнул, когда я встал перед ним на колени.       — Ты садюга, — простонал он, когда я провёл языком по металлической клетке. Я проверил замок на втором, резиновом поясе с пробкой — всё закрыто хорошо. Протянул ладонь, и Юра безропотно отдал мне ключ. — Мне теперь весь день в нём ходить?       — Все три, пока Вова гостит у нас.       — Как ты себе это представляешь?       — Когда тебе надо будет в туалет — ты подходишь ко мне, я даю тебе ключ, ты вынимаешь пробку и делаешь свои дела. Потом ставишь пробку на место и закрываешь замок. Я буду наблюдать. Не будет собственных позывов — будешь делать по утрам клизмы, как сегодня.       — Больной ублюдок, — улыбался Юра, привстав на цыпочки, чтобы коснуться моих губ своими. — Fucking pervert.       — На себя посмотри. Это же не я буду с пробкой в жопе ходить три дня.       — У меня же там всё натрёт…       — Так же, как натирало на секс-вечеринках под наркотой в Москве? — поддел его я. Я видел, что Юру разрывает от миллиона разных ощущений: от горькой вины до пьянящего возбуждения.       — Надеюсь, что лучше. Я всё равно после этих вечеринок мало что помнил.       — Ну, ближайшие три дня ты запомнишь. Поехали, одевайся, меня ещё на работу завезёшь. Надень ту чёрную рубашку и штаны кожаные, пойдут к ошейнику и каффам.       — Ты хочешь, чтобы я пошёл в ошейнике и наручах? На улицу?       — Ну а что? Вова в курсе нас с тобой, вокруг Германия. И вообще, может у тебя стиль такой.       — Так мы с Вовой, может, в музей пойдём, в кафе какое-нибудь, соседи увидят…       — И что? — я приподнял бровь вопросительно. — И что, скажи мне, они сделают? Побьют, арестуют за пропаганду?       — Подумают, что я извращенец какой-то…       — «Какой-то», — посмеялся я. — Ну так и побудь сегодня собой. Максимум, что может случиться — на тебя косо посмотрят или зададут неуместный вопрос. Ты найдёшь, что ответить, не растеряешься.       — Да, Мастер.       Юра спрятал лицо в ладонях. Я видел, что он встревожен и возбуждён, но на лице всё равно проступала глупая улыбка. Как мало ему надо для счастья.

***

      В тот день Юра был особенно нервный. Старался быть рядом со мной, подавал мне всё прямо в руки — от пальто до полотенца. То и дело убегал от меня в соседнюю комнату, потом вдруг резко возвращался. Я знал, что что-то не так, это не было похоже на его обычные заигрывания. Я и так был не в лучшем настроении после того, как у меня полетел рабочий ноутбук.       Юра хотел было сесть на колени передо мной, но потом по-кошачьи устроился на подлокотнике дивана. Полностью обнажённый, за исключением ошейника и каффов — мы наконец-то наладили отопление, и в доме всегда было тепло, даже я ходил в шортах. Счета приходили совершенно дикие, но я не мог отказать себе в удовольствии смотреть на него без одежды днями напролёт; мне не приедалось, я то и дело засматривался.       — Что такое, котёнок? — я почесал его за ушком. — Колись уже.       — Мне нужны деньги.       — На что?       — На… бензин.       — И куда ты собрался?       — Я… там… может, ты поедешь со мной? Там…       Я ущипнул его за почти прижатый ко мне левый бок. Может, хоть боль активизирует процесс вербализации.       — Мне написал Арс, — сдался Юрий с выдохом. — Он возвращается в Берлин, хочет встретиться, просто поговорить, обсудить ситуацию, как-то закрыть это всё. Объясниться ещё раз.       Я почувствовал не панику, нет — мгновенно собирающуюся клокочущую ярость. The green-eyed monster.       — Нет, — ответил я мгновенно. — Никаких Арсениев, вопрос закрыт.       — Хочешь, поехали со мной? — он вскинул бровь. — Можешь даже при разговоре присутствовать.       — Давай-ка одолжений мне не делай. Я никуда не поеду. А ты — тем более. Где он вообще тебе написал без моего ведома, мне же дублируются все твои сообщения? — я уже слышал ярость в своём голосе. Контроль, Валь. Только без резких движений. Хотя… бесит меня, сука. Прекрасно ведь знает мой ответ, и всё равно решил спросить. Наглый засранец.       — Валь, ну всё не так, как ты думаешь, честно, мы просто поговорим. Он всё ещё переживает из-за того, что случилось с Дашей, и…       — И что? — я развернул его лицо к себе. — Ты ему Дашу воскресишь задушевным разговором? Её нет больше, всё, мы в мире живых. И Арсения этого для тебя больше существовать не должно.       Юра скривил рот, недовольно нахмурил нос. Я вспоминал, как он уговаривал меня не ехать на кладбище к отцу и потащил в клуб. И, в общем-то, он был прав. Папы больше нет; он остался только в нас с Серёгой и Валеркой, в нашей памяти, наших словах и действиях.       — Какой ты… безжалостный, а, — бросил Юра, отодвигаясь от меня. За такое он незамедлительно получил по лицу. Схватился за горящую щёку.       — Это я-то безжалостный?! Я тебя, блядь, обратно принял, расспрашивал, что тебе было не так, и как надо, а ты мне ещё смеешь заикаться про этого Арсения. Серьёзно, Юр? Ты зачем надо мной издеваешься ещё?! Какой тебе, нахуй, Берлин, когда ты в магазин без моего разрешения не ездишь?! Вот ты на что ты рассчитывал с таким вопросом?       Он встал с подлокотника. Смотрел в пол, жмурился, стёр несуществующие слёзы. Когда не плачет — это ещё хуже.       — Да, я… Прости, что-то и правда… слишком наглый вопрос. Не стоило даже… Я пойду подумаю, ладно? — он спиной попятился к выходу из комнаты, как будто боялся моей агрессии. Впрочем, у меня руки сами сжимались в кулаки, так что он всё справедливо рассудил.       — Над своим поведением подумаешь, я надеюсь?       — Да, — ответил он глухо, всё так же избегая моего взгляда. — Я буду наверху, приходи. Или мне сразу в подвал идти?       — Иди уже куда-нибудь, только с глаз моих подальше, — я махнул рукой. Пусть уходит, пока я его не прибил сдуру. У меня тряслись руки, я даже не смог разблокировать отложенный телефон.       Я дал себе расклеиться, только когда Юра скрылся из виду. Глубоко вдохнул несколько раз, чтобы успокоиться. Вот ведь бессовестный, действительно. Как специально провоцировал. Может, и правда специально. Забыл, каким жестоким я умею быть, и испытывает моё терпение. Поубивал бы.       Мои подозрения подтвердились, когда я услышал шорох в прихожей. Одетый в водолазку и брюки Юрий завязывал шнурки.       — Я прогуляюсь немного, ладно? Я здесь буду, через дорогу, у озера. Просто погуляю, подумаю. Можно, Мастер? — он поднял на меня умоляющий взгляд. У меня в голове кликнуло: да, специально. Надоела спокойная жизнь, захотелось жести.       — Нельзя.       — Валь… — он встал, но ростом со мной так и не сравнялся. И никогда не сравняется. — Я быстро, пятнадцать минут, просто подышать, честно. Меня эта вся ситуация…       Он зажал в руке ключ и попытался протиснуться к двери мимо меня. Держать и не пускать, что бы ни говорил. Знаю я эти приколы.       — Стоять, я сказал.       — Валь, не надо. Правда, пусти. Бёркли, — он покраснел так, как будто ему было безумно жарко. Я тебе устрою жару. Бёркли, блять. Полную беспомощность ты хочешь, а не Бёркли.       — Да я только начал, а ты уже стоп-словами разбрасываешься. Мог же просто попросить о хорошей порке, зачем этот цирк?       — Я правда почему-то подумал, что ты можешь согласиться, но уже понял, что нет, и вообще не надо было спрашивать. Прости, — тараторил он.       Он всё ещё пытался прорваться мимо меня, когда я прижал его к стене, ударив спиной. Держал за ворот водолазки, из-под которого выглядывал металл ошейника.       — Обязательно. Накажу и прощу.       Вот теперь он действительно испугался. Дёрнулся раз и затих. Понял, что доигрался. В этот раз никуда не пущу, даже не пытайся. Вместо стоп-слова — только мой здравый смысл. А его осталось немного, всё заместил гнев. И страх опять его потерять. Нельзя терять, надо держать ситуацию под контролем.       — Валь…       — Телефон второй давай. Он вообще есть, или ты это выдумал?       — Есть, — он достал из кармана дешевенький смартфон. Б/у, наверное, купленный где-то с рук. Под чехлом — блестящая банковская карточка на его имя. Старая, российская. А вот это уже настораживает. Хранит на чёрный день? Планирует побег?       — Сколько здесь?       — Мало уже осталось, рублей пятьсот, — признался Юра с кислой улыбкой. Он знает, о чём я думаю. — Это не на тот случай, если придётся от тебя бежать. Я по ней беру только те острые конфеты, которые ты не любишь.       — От которых у тебя в тот раз гастрит обострился, ага, — я закатил глаза. Но его слова всё равно принесли облегчение. — Переведёшь остаток мне на счёт, а карту закроешь, нечего травиться.       — Да, Мастер, — он смотрел в пол.       — Так, а тут у нас что… Пароль какой?       — Пятнадцать-ноль-два.       Я усмехнулся. Поменял мою дату рождения на день вперёд. Фантазии — ноль.       В мессенджере действительно нашлась переписка с Арсением и парочкой друзей. На самом деле ничего криминального, и правда только дружеское общение и план попить кофе в Берлине и «закрыть гештальт». Но сам факт того, что это был Арсений, и что это скрывалось от меня, да ещё и в другом телефоне…       Юрий и так стоял, съежившись, а когда я отошёл на шаг назад и замахнулся, прикрыл голову. Телефон разбился о стену в пяти сантиметрах от него. Видишь, я тоже умею кидаться предметами.       — А если бы ты в меня попал?       — Ну давай попробую ещё раз, — усмехнулся я. Злость всё ещё текла по венам, я её лишь немного сдерживал. — Не двигайся, может, и попаду.       И вот он — настоящий страх в его глазах, как у загнанного в угол зверька. Юра зажмурился, чуть дрожа. В этот раз телефон ударил в стену с другой стороны. И ещё разок, уже у его колен. И ещё раз, прямо над левым плечом. Дыхание у него сорвалось, вырывались только рваные выдохи. На последнем ударе он вскрикнул, хотя я его даже не задел.       Едва стало ясно, что ещё одного удара не будет, как Юрий снова рванул к двери. В этот раз он действительно сопротивлялся, попытался толкнуть меня пяткой в колено, пихался локтями, мотал головой из стороны в сторону.       — Да пусти ты! Пусти!       — Ты сам просил не пускать, — я наконец-то зафиксировал его в захвате, просунул пальцы под ошейник. — На коленях умолял не пускать. Я ещё помню.       На это ответа у Юры не нашлось. Он задушенно всхлипнул ещё раз и обмяк, понимая, что со мной драться бесполезно. Я видел, что он не играет. Это действительно страх передо мной и тем, что я могу сделать. Вина, отчаяние, зависимость. Всё это есть, всё это настоящее. Но — парадоксально — всё же желанное. Он очень хочет зависеть от меня вот так.       — Вот теперь — в подвал, — объявил я.       — А это разумно? Может, подождём, пока ты… остынешь? А я подумаю о том, что натворил.       — Вопросы ты здесь не задаёшь. В подвал, быстро. Разденься здесь.       Юра утирал руками слёзы, вытер их об водолазку, быстро стягивая её. В подвал шёл как на голгофу, зная, что его ждёт особенно суровое наказание. Губы и нижняя челюсть у него дрожали.       В подвале мы за несколько месяцев устроили чуть ли не собственный филиал БДСМ-клуба: тёплый пол, красные и чёрные стены, регулируемое тёплое освещение, кровать с резной спинкой в углу, диван, пара точек подвеса, выпиленный и обитый Юрой андреевский крест, лавка для порки, металлическая клетка, заказанная у берлинского мастера, стойка с ударными девайсами и комод с игрушками. Мы бывали здесь не реже раза в неделю, но никогда ещё в этом месте не проводились серьёзные наказания.       Я не стал выпендриваться: использовал уже надетые на него каффы по назначению, приковывая карабинами к тяжёлому кресту. Теперь вся краска с Юры ушла, он побледнел, хотя здесь было тепло.       — Ты ведь не наказываешь, ты срываешься, — сглотнул он, пока я мягко поглаживал его флоггером, приучая к прикосновениям к спине. Он знал, что если я разогреваю — то вторым девайсом будет что-то жёсткое.       — А ты ведь и не собирался в Берлин, — ответил я просто. — Ты меня на вшивость решил проверить. А я тебе обещал всыпать и на цепь посадить, если такое повторится. Вот и получай.       Виноватый взгляд Юры сказал мне всё, что мне надо было знать. Всё так и есть: проверка, сдержу я своё слово, или же снова спущу всё на тормозах и дам разрешение на всякую дурость. Возможно даже, что проверка неосознанная, подсознательная. Но результат всё равно один.       Мне даже не надо было его настраивать, разговаривать с ним, готовить. Он накосячил, и он сам это знал, чувствовал, и потому ждал наказания. Он уже был в нужном состоянии, давно готовый принять всё, что я ему дам.       Флоггер он принимал спокойно, не издал ни звука, пока я красил белую кожу в нежно-розовый. Правильно выдыхал на ударе, настраиваясь. Крепко закрыл глаза.       — Молодец, хороший раб, — я погладил его по разогретой спине, поднялся к голове, вплёл пальцы в волосы. У меня под пальцами вновь было электричество. Он мой, я владею им, без всяких оговорок. Наказание прекратится только тогда, когда я скажу, и выйдет он отсюда только с моего разрешения. — Я надеюсь, ты и остальное примешь так же достойно.       — Да, Мастер, — послышался сдавленный, но решительный голос. — Я заслужил.       — И в чём же ты провинился? — шепнул я ему на ухо, всё ещё натягивая его скальп.       Юрий резко вдохнул. Пару секунд собирался с силами. Я позволил, у меня сегодня полно времени.       — Я вас спровоцировал, Мастер. Разозлил. Не специально, на самом деле. Но я хотел посмотреть, приревнуете или нет, и что из этого выйдет.       — И как, посмотрел? Нравлюсь я тебе таким? Нравится результат?! — я резко дёрнул его за волосы, откидывая голову назад. Мне казалось, я держу в руках всю его жизнь.       Крик его деморализовал; я редко позволял себе кричать, я не тот педагог, который добивается послушания криками. Но если ничто другое не работает, приходится прибегать к крайним мерам. Юрий вздрогнул, зажмурившись.       — Нет, Мастер. Мне жаль. I’m sorry.       — You better be fucking sorry, — процедил я сквозь зубы. Я мог контролировать свой гнев, но не хотел. Это моя игрушка, это мой раб, и я буду делать с ним всё, что захочу. Вообще всё.       Из всех девайсов самыми жёсткими были паддл с металлическими выступами, толстая трость и толстый двухметровый кнут. Я остановился на последнем. Ебаное средневековье, варварство и отборная жесть. Боль от этого кнута и резкая, и прошибающая до костей. Он оставит не то что следы — синячищи и порезы, которые будут сходить несколько недель.       Мой мальчик сорвался почти что в панику, когда я осторожно положил кончик кнута ему на плечо, давая знать, чем буду пороть. Он задышал часто-часто, а ноги и руки заметно задрожали.       — Ты выдержишь, — я погладил его по шее сзади. Он смотрел на меня заплаканными глазами из-под поднятого вверх плеча. — Ты опытный раб, ты и не такое выдерживал. Всего десять ударов, не надо считать, кричи сколько хочешь. Совсем скоро это всё закончится. Побудешь для меня хорошим мальчиком?       — Да, Хозяин, — кивнул он. Стёр потекшую слезу плечом. — Не жалейте. I deserve no mercy.       И на «вы», и английский помнит, вот же умница. Я поцеловал его пересохшие губы, одновременно позволяя кнуту соскользнуть с его спины.       Отойдя, я остановился, выдохнул. Am I going insane? Я точно не схожу с ума? Всё кажется слишком реальным, непохожим на БДСМ-сцену. Это уже даже не игра в Хозяина и щенка, Верха и низа, Хозяина и раба. Это просто я и просто он. И я собираюсь сделать ему больно, потому что он меня разозлил. Вполне специально разозлил, но боль при любом раскладе останется болью, ему будет плохо и тяжело. Я люблю его, я не хочу этого делать на сознательном уровне. Но так надо. Если этого не сделать, монстр внутри не удовлетворится, и мой гнев постепенно меня сожрёт и обглодает кости. Если проявить сейчас слабость, Юра уйдёт и уже не вернётся.       Блять, что-то не так. Слишком далеко. Я уже проигнорировал стоп-слово там, наверху. Это не БДСМ. Тормозов уже совсем не осталось, настолько Юра стремился вверить мне всего себя и поскорее. А я, дурак, послушал. Я уже делал так раньше, в самом начале отношений — и ругал потом себя годами. Не Верхний, а один сплошной косяк. От меня можно ожидать только жестокости и перегибов, и Юра просто наивный, он просто не знает, куда лезет и чего от меня хочет… К тому же, я ведь не читаю мысли. Я не могу ориентироваться только на его язык тела и собственный здравый смысл. Не могу же?       У меня и здравого смысла-то нет, я трус и паникёр. В жопу эти высокие материи и экстрасенсорику, я не вывезу, нам надо срочно загнать это всё обратно в рамки вечерних БДСМ-сцен с «жёлтым» и «красным». Дальше — нельзя: это территория физического и психологического насилия, территория Эльзы. Я не хочу быть, как она. Я уже достаточно накосячил; я же просто добью Юру, если буду так делать.       Спокойно, Валь, спокойно. Я весь напрягся, в горле комом собиралась тревога, смешивалась со злостью. Бить или не бить — вот в чём вопрос. Перехожу ли я черту?       Юра вдруг дёрнул руками, расправил плечи шире. В голосе не было страха, только холодная решимость:       — Пожалуйста, Мастер.       Это была не просьба освободить его и отложить наказание — это была просьба собраться и не тормозить. Я понял это по интонации, по его движениям. Он даже не видит моего лица, но знает, о чём сейчас думаю, и почему я остановился. И я знаю, о чём думает он.       Это ведь Юра, это мой Юрка, это мой маленький сумасшедший маз. Это мой грёбаный адреналиновый наркоман, которому всегда надо больше, жёстче, сильнее, держи и не отпускай. Мы ведь вместе почти одиннадцать лет. Он миллион раз говорил мне, чего от меня хочет. У меня на руке его кольцо, у него на шее мой инициал, у меня в кабинете лежит то самое огромное эссе с описанием всех его пожеланий. Я могу читать его мысли. Он доверяет мне всего себя, дарит на блюдечке с голубой каёмочкой, а я всё отказываюсь принимать самый щедрый на свете подарок.       Стоп-слов у него, может, и нет, но есть другие способы меня остановить. Если бы он действительно хотел, чтобы я остановился, он не постеснялся бы оказать больше сопротивления, а не повис бы сразу в моём захвате. Карта с деньгами и телефон были бы спрятаны в разы надёжнее. В конце концов, будь ему со мной действительно плохо, проблема решилась бы одним звонком: «Мам, скинь денег, я лечу домой», «Валер, Серый, тут Валя не в адеквате», «Schicke die Polizei, mein Mann schlägt mich». Юрий не беспомощная зависимая жертва, он мыслит широко и умеет за себя постоять. Но ему нравится быть жертвой подо мной. Что ж, каждому брэту по тэймеру, каждому хитрожопому мазу по доверчивому послушному садисту.       Так что я не придумываю, это действительно была провокация. Я не схожу с ума. И пусть БДСМ это уже не назвать, я всё равно не зайду слишком далеко. Я не нанесу непоправимого вреда. Там, где наврежу — сам же и исправлю. Это ведь моя собственность, мой мальчик. Мы пойдём дальше. Не бойся, Валь. Хватит с тебя страха.       Юрий изо всех сил старался расслабиться, пока я медленно поглаживал его кнутом, давая понять, какой он ширины и длины, насколько он тяжёлый. Он настроен на бичевание даже больше, чем я. Ему, наверное, давно хотелось реального наказания.       — Всего десять, — повторил я, поглаживая его по плечу. Юра закрыл глаза и кивнул.       «Кричи сколько хочешь» он явно воспринял серьёзно. Когда первый удар окрасил кожу от плеча до последнего ребра в ярко-розовый, он вскрикнул и прильнул ближе к кресту, как будто три сантиметра сыграют роль. Кнут был тяжёлый, но после первого же удара он стал неожиданно лёгким в моей руке. Как будто у меня было больше сил.       И я правда его не жалел. Не вкладывал весь свой максимум, но всё же вкладывал в удар и бедро, и спину, и замахивался издалека: кнут был тяжёлый и длинный, иначе бы и не получилось. Уже на третьем ударе с меня потёк пот, а гнев начал постепенно рассасываться. Я был не из тех Верхних, которым «тоже больно и неприятно» наказывать своих нижних; я почти всегда ловил совершенно бессовестный кайф, видя, как больно ему.       Юрий выгибал спину, вытирал слёзы о своё плечо, широко раскрывал рот в крике. Кнут выбивал из него воздух, и крик срывался, останавливался на полу-звуке. Всё его тело протестовало: он рвался из своих оков, дёргал руками, подтягивался на карабинах, демонстрируя мне мышцы спины, и прикрывал ягодицы ногами, хотя по ним я и не бил.       Снова почти истерика, слёзы и сопли, но осталось всего три удара. Надо продолжать. Это слишком красиво, чтобы остановиться прямо сейчас. На восьмом случилось неожиданное. Юра резко дёрнул правой рукой, выдирая карабин вместе с креплением и куском обивки; я дёрнулся, направив руку не по нужной траектории. Разогнавшийся кончик кнута просвистел в воздухе, приземляясь на натянутую кожу на правой лопатке, и скользнул ниже, вдоль рёбер.       От крика у меня заложило уши. Вот теперь всё, игры кончились. Не помню, как я кинул кнут на пол, как отцеплял Юру от креста и положил на ковёр на живот. Всё было на автомате, как тогда, в Южном Судане. Юрий всё ещё орал, старался не двигать правой рукой. На лопатке с внутренней стороны и ниже, вдоль позвоночника, уже текла струйкой кровь.       — Всё хорошо, всё окей, лежи спокойно, не двигайся, мой хороший, лежи, — приговаривал я, трясущимися руками доставая аптечку. Вот ведь, блять, никогда не думал, что придётся её использовать. Три года её с собой вожу, там уже сроки, наверное, вышли.       — А сколько ударов я выдержал? — спросил Юра, всхлипывая. — Я вынес наказание?       — Все десять, это был десятый, — соврал я, не моргнув глазом. — Ты молодец, просто умничка, хороший мальчик. Потерпи, может быть больно.       Я гладил его по влажной от пота голове одной рукой, другой стирая быстро останавливающуюся кровь. Стало чуть полегче: рана не очень глубокая, просто кожа лопнула от удара. Но края разошлись, придётся зашивать. В больницу лучше не ехать, следы от кнута будет тяжело объяснить.       — Больно…       — Я знаю, солнце, я знаю, извини. У меня рука сорвалась. Мой косяк, — я наклонился, разглядывая его лицо, стирая слёзы. Гладил его по плечу, по рукам, по голове. Хер с ней, с раной. Не дропнуло бы его сейчас.       — Я, похоже, крепления недостаточно крепко привинтил, там буквально на одном саморезе… — шептал он сквозь всхлипы.       — Ты не виноват. Не думай об этом, маленький. Ты всё выдержал, всё будет хорошо, сейчас я всё обработаю. Лежи только, ладно? От тебя ничего не требуется, только лежать. Окей? Ты со мной? — я стёр из уголков его глаз новые слёзки. — Юрочка, ты со мной? Посмотри на меня.       — Да, я здесь, Мастер, — кивнул он, проморгавшись. Где-то за совсем невкусной болью проглядывала другая эмоция. Абсолютное спокойствие. Неожиданно, учитывая, что у меня трясутся руки.       — Вот, всё, уже кровь останавливается, — приговаривал я, обрабатывая края ранки. В аптечке нашёлся просроченный спрей с лидокаином, стерильные перчатки в упаковке и набор для наложения швов. — Всё, ты почти ничего не почувствуешь. Пять минут, радость моя. Терпи, Юрочка.       Я продолжал говорить с ним, зашивая рану — мне было намного страшнее за его психическое состояние, чем за повреждение. Руки перестали трястись уже на втором стежке, не зря всё-таки я ходил на те семинары. Получилось, возможно, не так ровно, как вышло бы у медика, но для человека, делающего это в первый раз, вполне неплохо. Проходной вариант.       После лидокаина Юра затих, только лежал неподвижно и смотрел на меня через плечо любопытными глазами. Моргал медленно, внимал каждому моему слову. В основном я его хвалил и рассказывал, что порез заживёт быстро. Инфекция не пройдёт, я не позволю.       Я позволил себе чуть расслабиться, только наложив повязку и заклеив всё это безобразие липким бинтом. Только тогда я понял, сколько адреналина у меня в системе. Голова гудела, в ногах и спине всё ещё было ощущение, что надо бежать, спасаться.       Юра проследил взглядом, как я снимаю пропотевшую футболку:       — А будет шрам? — спросил он с непонятной интонацией.       — Будет, извини.       — Не извиняйся. Я давно хотел от тебя ещё какой-нибудь подарок, — Юра расплылся в улыбке, у опухших глаз собрались первые мелкие морщинки. — Как раз запомню, что бывает за всяких Арсениев.       — Дурак, — я не мог не отзеркалить улыбку. Поцеловал его так нежно, как только мог. Юрий ответил с жаром.       Хорошо, что завтра выходные. Можно будет как следует позаботиться о своём раненом мальчике, уделить ему время. Отдать ему всего себя.       Наутро ранка выглядела уже получше, спали отёк и краснота. Юрий двигался немного неловко, щурился при резких движениях. Но это ничего, на нём всё заживает, как на собаке.       Да и чувствовал он себя неплохо. Плотно позавтракал, даже умудрялся что-то планировать на эти и следующие выходные, предлагал посмотреть фильм.       Плохо себя чувствовал я. Просто невероятно дерьмово, как будто третий день с гриппом лежал. Я повторял себе, что я не виноват в случившемся, что это неудачное стечение обстоятельств, но всё равно злился на себя за весь вчерашний вечер. А ещё злился на Юру за вчерашнюю выходку. Я чувствовал это в теле: стискивал зубы, не мог нормально жевать. Мышцы окаменели, а голова гудела. Но ведь дом-дропа ведь не бывает, верно? Этого говна не существует, не меня же били.       Я так привык давить всё в себе, что на автомате улыбался Юре в ответ, ел через силу и делал всё так, как положено. Будничная жизнь казалась неправильной, слишком картинной, приторной и не-нашей, и я никак не мог обработать контраст вчерашнего вечера и сегодняшнего утра. К полудню я чётко понял, что мне нужно продолжение банкета. Но какое, нахуй, продолжение, когда он еле двигается?       Я осторожно промывал подзатянувшуюся ранку. Юрий сидел ко мне спиной, но то и дело неудобно оборачивался, чтобы взглянуть в зеркало на то, что вскоре станет новым шрамом. И не подозревал о моих желаниях. Впрочем, я и не собирался их реализовывать. Переживу.       — Подожди, не клей пока, — обернулся он. — Хочу поближе рассмотреть.       Он подошёл к зеркалу вплотную, неудобно вывернув голову. Выгнул руку и потянулся к ране пальцами.       — Куда лезешь, я только всё обработал! — прикрикнул я. Даже такое действие, как окрик, помогает. Я сразу почувствовал больше контроля. Хорошо.       Юрий послушался тут же. Пристально рассмотрел швы.       — Красиво, — констатировал он, разворачиваясь ко мне и приземляя осторожный поцелуй на мою щеку. — Спасибо.       — Пожалуйста. Садись.       Наверное, что-то в моём голосе всё-таки проскальзывало и передавалось Юре. Он внимательно смотрел на меня вполоборота, пока я лепил липкий бинт. К моменту, когда я поднял взгляд, я уже чувствовал от исходящее от него недовольство. Сейчас что-то будет.       — Я вот только одного не понял. Может, ты мне разъяснишь… — начал он, поджимая губы. — Почему я за переписку с Арсом так получил, а ты продолжаешь общаться с этими… Ну, простые такие имена, с Таней и Сашей?       — Миша. Его зовут Миша. И ты частично обязан ему жизнью, потому что без него на ваши поиски даже миротворцев бы не отправили.       Вместо благодарности Юра закатил глаза, и у меня внутри снова всё загорелось. Не хватило мне вчера. Не добил. Всё ещё злюсь. А он это знает и специально заводит такие разговоры.       — Я не хочу, чтобы ты с ними общался, — заявил он серьёзно, повернувшись ко мне всем телом. Судя по его прыткости, не так уж рана и болит.       — А это не твоё дело.       — Как это «не моё». Я твой партнёр. И я не хочу, чтобы ты общался с теми, с кем ты спал без меня. Я прекращаю общение с Арсом, ты — с ними. Всё честно.       — Нет, — вырвалось у меня мгновенно. — Они мои друзья.       Юрий тоже вспыхнул, сложил руки на груди:       — Валь!       — Нет. И не надейся. Они хорошие люди, я хочу продолжать с ними общение.       — Спать ты с ними тоже хочешь продолжать?       Я снова услышал в его тоне капризные нотки, и мне сразу стало ещё лучше. Да, давай, продолжай концерт. Я посижу послушаю.       — А почему нет?       — Да потому что я тебя прошу!       — Ты кое-что забываешь, Юрий. Я не обязан тебя слушать. Своё право на равенство и моногамию с моей стороны ты благополучно проебал в первую же ночь с этим… как его, выебистое такое имя? Есением?       — Очень смешно, — съязвил Юра. — Мне так не подходит. Я не смогу жить, зная, что ты там переписываешься с… этими. И на работе эта Оксана вечно вокруг тебя крутится…       — Сможешь, куда ты денешься. C'est ta vie.       Юра вскочил, всё ещё в одном только белье. Смотрел на меня зло, искоса. Я иногда чувствовал себя чёртовым энергетическим вампиром: мне нравилось смотреть, как он бесится. Особенно зная, что скоро я всё это пресеку.       — Нет!       — Можно подумать, у тебя есть право выбора, — усмехнулся я, растягиваясь по кровати. — Твой голос в наших с тобой отношениях — максимум совещательный.       — Значит, меня не устраивают такие отношения, — он сверкнул глазами. Открыл комод, достал кофту. Смешной. — Для меня такое неприемлемо. Валь, ну неужели ты можешь со мной так поступить?       — Ты же со мной смог. И я смогу, почему нет? Назови мне хоть одну причину, по которой я буду слушать раба.       Последнее слово стало ему поперёк горла. Он весь нахохлился, начал быстро надевать ту же кофту, что и вчера.       — Я не этого хотел! — ответил он, просунув голову в горлышко водолазки. Ошейник оказался под тканью.       — Ты мне говорил, что ради меня готов на «всё, что угодно». Ты хотел «реальнее» и «по-настоящему». И сейчас я по-настоящему тебе говорю, как всё будет. Я буду делать что угодно, когда угодно и с кем угодно. И ты не имеешь права возражать.       Юра лихорадочно мотал головой, натягивая брюки.       — Так нельзя. То, что я один раз ошибся, не означает, что тебе… — он запнулся. Ширинка ему не поддавалась, застревала на полпути. Глаза уже на мокром месте. Пообижайся мне ещё.       — Далеко собрался-то?       Он наконец-то застегнул штаны, сглотнул.       — Я пойду прогуляюсь, голову проветрю.       И так я знал, что ему тоже не хватило вчерашнего. Он прекрасно знает, что никуда я его не пущу, особенно в таком состоянии. Ещё натворит глупостей.       — Сидеть, — приказал я твёрдо, указывая на пол рядом с кроватью, между моих ног.       Юра сомневался меньше секунды, просто подошёл и рухнул передо мной на колени, опустив голову. Я мгновенно вплёл руку в его волосы, заставляя посмотреть в глаза.       — Ты забываешься, Юрий. Ты мне не партнёр. Ты — вещь. Я буду делать с тобой всё, что только захочу. Это может включать в себя других людей. С ними могу воздействовать как я, так и ты. И ты будешь делать всё, что я тебе прикажу.       — Или что? — бросил он с вызовом.       — Или я заставлю. У меня большой арсенал методов, — я отпустил его волосы и спустился рукой ниже, на спину. А, нет, рана всё-таки болит, вот как взвыл. Закусил губу, сдерживая крик.       — А если я не хочу больше быть твоей вещью?       — Во-первых, такого быть не может, потому что ты по природе своей — раб. А во-вторых — я тебя просто не пущу. Даже если мне придётся постоянно держать тебя на цепи.       Дыхание у Юры сбилось, а глаза теперь заблестели возбуждением. О, да ему происходящее нравится не меньше, чем мне. Его действительно беспокоит возможность присутствия других людей в нашей с ним жизни, но я знал, что он согласен и на это — если я постоянно буду рядом. Держать, заставлять и приказывать.       — Пойдём, I’ll give you a taste, — я взял его за ухо, поднял на ноги и потащил за собой. Юра только шипел сквозь зубы, но шёл. Послушно переставлял ноги и не жаловался.       В подвале он сам снял одежду, сам сложил её на стул. Смотрел на меня умоляющими глазами, но продолжал двигаться. Он знал, что это ещё одна проверка для меня, чтобы я убедился, что он действительно этого хочет. Пусть и говорит обратное.       — Залезай, — я открыл дверцу клетки. Юра зажмурился, всхлипнул что-то неразборчивое, а потом встал на четвереньки и полез внутрь. Клетка была небольшая, как собачья конура, но развернуться в ней можно, места хватает.       Я закинул внутрь ещё один плед, закрепил цепь, тянущуюся от стены к его ошейнику, и закрыл дверцу на замок. Юра так и остался стоять в коленно-локтевой, глядя на меня с неприкрытым ужасом. Погасив весь свет, кроме одного настенного светильника у меня над головой, я развернулся в сторону выхода.       Сердце неожиданно ёкнуло, однако я знал, что всё будет в порядке. С ним только так и надо. Мысль о том, что он будет сидеть в клетке у меня в подвале, грела душу. Головная боль прошла почти мгновенно. Теперь жизнь шла правильно.       Я начал смотреть трансляцию с камеры сразу же, как только вышел из подвала. Оставшись в одиночестве, Юра дал волю слезам. Поплакал на боку, попытался перевернуться на спину, вернулся на колени. Потёр пальцами лоб, стёр полосы влаги со щёк. Он коснулся лбом пола, и я насторожился, привстал с дивана. Если он сейчас ударится головой об пол — то это всё, это full stop, больше таких экшенов, вытекающих из вполне реальных ссор, не будет. Если ему действительно так плохо, то никакого ему «реального» подчинения.       Юра полежал так немного, приподнял голову, опустил её — но не ударился, просто легко положил лоб на пол, как бы раздумывая, стоит ли ему это делать. Он знает, что я слежу за каждым его движением, и знает, что я мгновенно прибегу, если он так сделает.       Но нет. Полежал так ещё и перевернулся на правый бок. Снова скрыл лицо в руках, а когда отнял их — я увидел, что этот засранец едва заметно улыбается. Улыбка росла всё шире и шире, постепенно перерастая в смех. Юра смотрел прямо в камеру, ласково трогая свой ошейник и тянущуюся от него цепь.       Да, мой хороший, я тоже поверить не могу, что мы это делаем. Всё так, как ты хотел.       Остаток дня я потратил на себя: успокоил головную боль окончательно, приготовил вкусный обед, успел сделать какие-то упражнения и постирать рубашку к понедельнику. Телефон с записью постоянно был включен рядом, чтобы я видел, что делает Юра. Я уже не сомневался, что он себе не навредит, но решил подстраховаться.       Ближе к вечеру я разогрел ему хорошую порцию — его любимые фрикадельки с овощами и спустился в подвал. Юра сразу оживился. И правда как собачка на цепи.       — Я понял, Хозяин, я подумал, я всё понял. Спасибо за то, что дали мне это время. Я не человек, я вещь, я ничтожество, я знаю, и я не имею никакого права…       — Ешь, — я просунул миску в широкий зазор между нижними прутьями.       Увидев, что приборов нет, Юра ещё несколько секунд смотрел на меня молча, с едва приоткрытым ртом. Он голодный, это точно. Я специально ждал до вечера, чтобы он прочувствовал голод.       — Ешь, — повторил я. — Скажи спасибо, что это нормальная еда, а не несолёная каша или пюре из брокколи, например.       — Спасибо, Хозяин, — сказал Юра тихо, нагибаясь к миске. У меня мурашки по спине бежали, когда я смотрел на ситуацию со стороны: я ведь действительно издеваюсь над своим маленьким любовником.       Когда он доел, я вытер ему рот заготовленной салфеткой, забрал миску и снова пошёл к выходу.       — Валь! Мастер! — кричал он мне в спину.       Впрочем, я вернулся быстро. Новиковы, золотые люди, сорвались по моей просьбе из Берлина и были у меня уже к девяти вечера. Долго объяснять суть дела не пришлось: у Тани сразу загорелись глаза, а Миша, фыркнув «извращенцы», облизал тонкие губы. Через полчаса мы втроём спустились в подвал.       — Ох, ничего себе вы тут наворотили…       — Я видела, что сверху хороший ремонт, а уж тут…       Я включил мягкое розово-жёлтое освещение, и Таня заулыбалась ещё шире. Миша поглаживал идеально покрашенную стену. Юра, сидевший в клетке в дальнем углу подвала, смотрел на нас огромными испуганными глазами.       — Ой, кто у нас такой маленький… — засмеялась Таня легко, подходя к клетке.       — Осторожно, укусит ещё, — предупредил Миша, сразу приземляясь на стоящую напротив кровать. Широченный траходром, а не кровать.       — Не укусит. Нельзя, — велел я, строго посмотрев на Юру. Он и правда забился в самый угол, приподнял плечи. Я видел, как до него медленно доходит, что же сегодня произойдёт. — Можешь погладить.       Таня осторожно погладила его по голове, внимательно осмотрела заклеенную ранку.       — Да, посмотришь потом рану? Я зашил, вроде неплохо, — я подмигнул ей и перевёл взгляд на Юру. Объяснил ему: — Татьяна у нас врач, хирург.       Таня едва скрыла своё удивление, только изогнула одну бровь. Она, конечно, многое умеет, однако точно не хирург. Но она быстро поняла, что это моя закладка на будущее, и не стала возражать.       — Танюш, идём, — позвал её Миша, уже целуя меня. Как же всё-таки удобно целоваться с человеком своего роста.       Мне приходилось делать над собой усилие, чтобы не смотреть на Юру в клетке. В итоге я закрыл глаза и позволил Новиковым руководить процессом. Раздевал их вслепую, трогал и ориентировался наощупь. Разрешил себе ненадолго потерять контроль и расслабиться в четырёх руках, просто наслаждаться приятными прикосновениями и двумя нежными телами.       Вскоре мы лежали на боку, мой член был внутри Миши, а Таня целовала нас обоих по очереди, лаская Мишин член.       — Пора? — спросила она шёпотом, глядя в её глаза. Я влюбился бы в её томные глаза с огромными накладными ресницами, если бы был на это способен. Но моё сердце занято прочно и окончательно.       — Да, ключ у меня в кармане брюк, — ответил я так же тихо, насаживая Мишу на себя почти до конца. Он простонал бесстыдно и немного болезненно, расслабляясь подо мной. В других обстоятельствах я бы обязательно захотел выбить из него больше таких стонов, но у меня уже был тот, кто подчиняется и подставляется мне.       — Выходи. Давай, крошка, — сказала Таня наполовину игриво, наполовину скромно, поманив Юру к себе пальцем. Она подтолкнула его к кровати.       — Иди сюда, — велел я уже жёстче, снова резко входя в Мишу. У того глаза закатывались, но он нашёл в себе силы улыбнуться и протянуть Юре руку, затаскивая его на кровать.       — Иди сюда, — повторил за мной Миша, утягивая Юру в свои объятия. — Я так жалел, что в тот раз, в клубе, не поучаствовал…       Юра смотрел на меня беспомощно, ожидая указаний от меня. Молодец, знаешь, кто твой Хозяин.       — Сегодня ты делаешь всё, что велят Татьяна или Михаил. Их слово — это моё слово. Я им доверяю.       Он кивнул, часто-часто моргая слипшимися веками. Еле двигался, когда ложился на кровать набок, спиной к Мише и ко мне.       — Да, мне тоже хотелось его попробовать, — Таня села на кровать рядом, распределяя по двум пальцем смазку. — Подними одну ногу и держи, мальчик. Вот так. Good boy.       От английского языка Юра навострил уши, посмотрел на Таню озадаченно, а потом вдруг едва заметно улыбнулся. Говорю тебе, это свои люди. Вскоре Юра был крепко зажат между Мишей и Таней, пока я трахал Мишу сзади. Таня, иногда поглаживая вставший в клеточке член, осторожно смазала моего мальчика изнутри, а потом направила в него член своего мужа. Хотел больше чужих членов? Получай больше.       Я ускорился ещё, понимая, что с такой адской стимуляцией с обеих сторон Миша всё равно долго не протянет. Каждый мой толчок проходил через Мишу и доходил до Юры, а тот едва слышно всхлипывал Тане в рот. Она держала его крепко, прижималась к нему всем телом, прекрасно зная, что Юру не интересуют женщины. Ей просто нравилось над ним издеваться, душить собой, сжимать ногтями его яички. Юра и так терялся в чужих руках, ведь я его даже не коснулся.       — Валь, говоришь, ротик у него рабочий? — усмехнулась Таня, приподнимая юбку. Бельё и колготки мы с Мишей стянули с неё несколько минут назад.       — Рабочий. Правда, у тебя задача непривычная, но можешь попробовать.       — Посмотрим, что получится, — подмигнула она ему, занимая удобное положение полулёжа.       Юра даже обернулся, чтобы посмотреть на меня. Глаза у него были растерянные, обескураженные. Его не привлекают женщины, вот совсем. Ему вряд ли будет противно, но он точно не получит от куннилингуса никакого удовольствия. Это считается за понуждение к действиям сексуального характера? Как звучит эта статья на немецком?       Я кивнул, и Юра послушно опустил голову, осторожно касаясь губами вульвы Тани. Я смотрел, как он целовал, вылизывал все складочки, толкался языком внутрь, потом поднимался обратно к клитору. Даже помогал себе пальцами. А мой парнишка не дурак. Миша кончил первый, раздираемый моим членом изнутри, с собственным членом внутри Юры. Таня была близка, но Юре явно не хватало сноровки, чтобы довести её до оргазма.       — Ну для первого раза неплохо, — она погладила его по голове. Юра сглотнул, стирая с подбородка влагу.       Я не мог оторвать взгляда от Тани: было видно, что она возбуждена до невозможности, на постели под ней уже было влажное пятно. Мне срочно надо было внутрь неё.       — Оставлю его тебе? — шепнул я Мише, ещё не пришедшему в себя после оргазма.       — Конечно.       Я перелез через Мишу и Юру, утягивая Таню в поцелуй одной рукой и стягивая свободной рукой презерватив. Миша стянул полный презерватив с себя, одновременно притягивая Юру ближе и заполняя его пальцами.       — Смотри, смотри. Мне кажется, они очень красиво смотрятся вместе, как считаешь? — он направил его подбородок.       Юра явно не считал нас с Таней красивой парой. Не мог спрятать ужас в глазах, искривлённый в отвращении рот. Он смотрел то на моё лицо, то на Танино, то ниже, там, где мой член мерно входил в неё. Наполовину, не до конца, но Тане вполне хватало и этого. Я и так каждый раз упирался головкой в шейку матки.       Обожаю это ощущение. Люблю, когда влажно, тепло, и член скользит по естественной смазке легко. Люблю её крупное, фигуристое тело. Люблю негодующий, разбитый взгляд Юры.       — Ты хотела анал с ним попробовать, — напомнил Миша, глядя на жену. Я и забыл, какие Новиковы извращенцы. Мише очень нравилось смотреть на Таню со мной.       — Точно, — загорелась она, передавая мне бутылку со смазкой.       Смазывать много не понадобилось: из Тани и так достаточно натекло, и смазка была уже везде между её ног. Она расслабилась довольно быстро, и я осторожно, не торопясь протолкнул внутрь головку.       — Всё окей? — я чмокнул её сначала за ухом, потом в щёку.       — Сейчас, как будто смазки не хватает…       — Всего там хватает, — улыбался я. — Сейчас привыкнешь.       Я долго ждал, когда Юра расплачется. Кажется, именно эта моя фраза выбила из него первую слезу.       Погрузившись в Таню почти полностью под аккомпанемент её бесстыдных стонов, я закрыл глаза. Открыв, я увидел, что Миша шепчет что-то Юре на ухо. Юра вдруг улыбнулся и решительно покачал головой. Ответил тоже шёпотом, но моё чуткое ухо всё уловило, пусть и обрывками:       — Всё хорошо, правда. Мы с Валей всегда так играем. Вчера это… просто случайно так вышло. Волноваться не о чем. Я сам так хотел. Мишка, молодчина какой. Проверяет, не издеваюсь ли я над пацаном. Правильно делает, наше с Юрой взаимодействие со стороны выглядит совершенно дико.       Таня была уже близка, судя по звукам. Анал ей всегда нравился, она заводилась даже от разговоров об этом. И вот — сбылась мечта. Миша снова подтолкнул Юру лицом к её промежности, и во второй раз Юра уже не сомневался. Широко провёл языком по её губам, толкнулся внутрь, а затем спустился ниже. Обвёл её растянутый анус и мой член по кругу. Я кончил, едва почувствовав губы Юры на основании. Таню тем временем доводил до финиша Миша — тоже языком и пальцами. Охуенно, как же охуенно.       Потом наконец-то произошла рокировка. Юра оказался в моих объятиях, Таня — в Мишиных. Новиковы хихикали и шептались о чём-то своём, в то время как Юра жался ко мне, как замёрзший воробушек.       — Молодец, всё сделал, как я велел, — хвалил его я, приглаживая мокрые волосы. — Не так всё страшно, видишь? Таня с Мишей хорошие ребята.       Юра кивал, прикрыв глаза, а я целовал его веки.       — С тобой рядом — не страшно, — признался он.       — Ну вот. А я теперь всегда буду рядом. Никуда ты от меня не денешься. И неважно, с кем ещё я сплю, — я покрутил кольцо на пальце.       — Просто я думал, что ты с ними… Один будешь.       — Одному интересно, но ещё интереснее, когда со мной моя любимая игрушка, — подмигнул я. — Ты мой, ты всегда будешь со мной, с кем бы я ни был.       — А возможны у тебя другие… тематические отношения?       Я подумал, разглядывая Таню и Мишу. Они уже пошли на второй заход.       — Возможны тематические отношения с другими людьми. Но только сессионные. Гарема рабов мне не надо, мне хватит одного.       — То есть, я всё равно на особом положении, — Юра хитро приподнял уголок рта.       — Да. Ты моя самая любимая вещь.       Он улыбался мягко, измотанно и умиротворённо. Я держал его так крепко, как мог.       Утром я проснулся первый. Растолкал Юру, промыл его ранку — стало ещё лучше — и отправил в ближайшую пекарню за углом. За слойками и круассанами, которые так любят Новиковы.       Мы втроём уже сварганили яичницу, когда он вернулся. Таня обнимала Мишу сзади, пока тот рассказывал что-то про особенности водоснабжения в частных домах.       — О, а тут же что? — она тут же залезла в принесённый Юрой пакет, и я увидел, как по лицу Миши скользнула небольшая улыбка. На выставках в Москве я никогда не видел, чтобы Таня брала хоть какие-то закуски со стендов. Строго чёрный кофе.       — Самое классное, что у вас в душе давление нормальное, — продолжал Миша. — Удивительно, учитывая, что у вас в пригороде вроде нет водонапорной башни.       — Конечно, нормальное, это же я насос брал, — фыркнул Юра. — «Керхер», новая модель.       Миша округлил глаза, закидывая в рот кусок сосиски. Юра сел напротив, и я не стал возражать ни против того, чтобы он сидел на стуле, ни против того, что он всё ещё в уличной одежде. Мне было очень хорошо.       — А что за модель такая?       Разговор завязался быстро. Через пятнадцать минут уже Юра вёл монологи, шутил, смеялся и подливал Тане сливки в кофе. Я сидел, завтракал, переглядывался понимающими смеющимися взглядами с Таней, тоже ничего не понимающей в этой теме, и чувствовал внутри невероятное спокойствие. Никакой транквилизатор не был способен на такое.       — Раздевайся. Пошли, — велел я, закрыв дверь за Таней и Мишей.       Юра снимал одежду на ходу, следуя за мной в подвал.       — Опять? Валь, я всё понял, честно, правда…       — Если бы ты всё понял, ты бы уже перестал ныть, — отрезал я. — Ничего ты ещё не понял, слишком мало времени прошло.       В клетку Юра залез уже шустрее, чем в первый раз, но всё ещё с неохотой. Я включил над ним яркий свет и просунул меж прутьев книжку. «История О» в немецком переводе. Считай, классика. Юра как-то брался читать её и не закончил. Теперь у него будет время.       — Да иди ты, — рассмеялся он, прочитав название. — Я давно хотел дочитать.       — Читай, — улыбнулся я в ответ.       Я держал его в клетке ещё три дня, даже взял на работе пару дистанционных дней, сославшись на болезнь. Выпускал только для того, чтобы обработать швы, размять ноги, в туалет и в ванную. Дал разрешение на один звонок матери на полчаса. На ночь тоже оставлял в клетке, сам спал на кровати тут же. Кормил в основном нормальной едой, но разок не удержался — сварил ненавистную им овсянку на воде, без соли и масла. Его выражение лица надо было видеть.             Очень хотелось его выпустить. Но я напоминал себе, что в этой светлой головушке происходит очень важный процесс, к которому он и так давно был готов. К третьему дню Юра перестал перечить, перестал спрашивать, когда я его выпущу, и даже не скривился от вида разваренного безвкусного риса с таким же безвкусным тофу. Послушно вылизал дно миски, поблагодарил меня, поцеловал мою руку.       На третью ночь я лежал, смотрел на него в тусклом свете ночника и думал о том, что я хочу оставить его в клетке навсегда и доставать только по надобности. Понимал, что мысль больная и сумасшедшая, лишь развлекался ею. Всё, что я на самом деле делаю — это воплощаю в жизнь фантазии Юры. Потом расскажет, получилось у меня или нет. Хуже, чем в африканском плену, уже всяко не будет.       Юрий вдруг заворочался, заметался во сне, ударился рукой о клетку. Вот теперь всё, слишком глубоко.       Я подорвался, быстро раскрыл клетку, открепил цепь от ошейника.       — Юра, Юрочка, всё, я здесь…       — Please don’t, — пискнул он едва разборчиво, глядя на меня невидящими глазами.       — Это я, Юр, это всего лишь я. Я здесь, я с тобой. I am right here, — я посадил его, всё ещё свернутого в клубочек, себе на колени. Полусидя-полулёжа.       Наконец он проморгался, узнал меня, а потом вдруг совершенно неожиданно разразился в рыданиях. Сначала всхлипывал, а потом просто выл, помня, что подвал звукоизолирован вусмерть. Прятал лицо у меня на груди и в изгибе шеи, произносил моё имя сбивчиво и еле разборчиво. Я знал, что виноват не я и не мои гестаповские методы; это было что-то другое, проглоченное и закупоренное внутри давным-давно. Я просто нажал на все нужные точки, обеспечил выход всех этих жутких эмоций.       Юра не мог даже объяснить, из-за чего плачет. Он просто выплакивал всё, что было. Грёбаный пси-маз. Мне надо будет периодически устраивать ему такие встряски и давать сладко прорыдаться. Иначе появятся клубы, наркотики, всякие Арсении, завалы на работе и какие-нибудь мега-проекты, на которые надо обязательно положить жизнь, иначе заводы в Африке никогда не откроются без участия супер-важного начальника Нечаева.       Мне и самому такое нужно: я никогда не испытывал такого спокойствия ума, как в последние три дня. Хоть какой-то аспект этой жизни был полностью под моим контролем, хоть где-то я не сомневался в том, что всё в моих руках. Я больше не упущу этого журавля, он и так уже слишком поздно пришёл в мою жизнь и слишком дорого мне обошёлся.       — Валь, спасибо, спасибо-спасибо-спасибо, Мастер, — тараторил Юра, сжимая в ладонях моё лицо. Он был весь мокрый, периодически смешно икал и всхлипывал, прерывисто вдыхая. Я достал платок, приложил к его заложенному текущему носу.       Я даже не знал, за что спасибо. За три дня в клетке? За Мишу с Таней? За порез на спине? За то, что принял обратно?       А это и не важно. Он тает в моих руках, цепляется за меня, целует каждый кусочек кожи, который попадается ему на пути. Я обнимаю и глажу его, чувствуя где-то глубоко внутри, что он весь мой, и мне хватит сил его удержать.