Хрустальный замок

      Дождь застигает их всё там же, у озера. Когда первые крупные капли с шумом падают на землю и в верхушках сосен с пущей весёлостью запевает свою извечную балладу ветер, Таурэтари вскакивает на ноги и со смехом начинает кружиться под уже настоящим ливнем. Ноги скользят по траве, платье липнет, намокая, к телу, а ей весело, весело, весело!       Трандуил смотрит на неё через просвет в соснах, с блаженством ощущая запах свежести, что с собой принёс дождь, и крепче прижимается спиной к дереву: Таурэтари дивно прекрасна. Она без сомнения танцует и танцует даже лучше, чем на празднике.       Тогда — Трандуил припоминает прикосновение её теплых пальцев к его руке — она была подчинена танцу, движениям сверстниц, а теперь — свободна. Свободна. Движения рук у неё лёгкие, платье, прилипшее к тонкой фигуре, повторяет каждый её шаг, каждый изгиб на теле вырисовывает, не пряча, не скрывая.       Красивая, — думает он уж в который раз. Ей к лицу во́ды, дождя ли, моря — не столь важно. Это её жизнь; в воде и есть сама жизнь её, сама она. И это до чарованного прекрасно.       Синда различает слова, выпеваемые красивым голосом эллет. Новая странная песня: «Обернуться бы лентой в чужих волосах, плыть к тебе до рассвета, не ведая страх. Бурунами морскими…»       Море. Опять море. Всюду море! Даже в этом лесу, среди этих высоких сосен, среди мха, черничника — оно! Проклятое, колдовское! «Как танец,— замирает от неожиданно удачного сравнения Ороферион, — как танец дикарки…» И едва удерживается, чтобы не прибавить, подчиняясь какому-то уж совсем безумному порыву, «моей».       И очарование леса, свобода, на миг попавшая в лёгкие, отступает, растворяется в брызгах дождя. Это не его лес, не его милое Зеленолесье, что иногда Дориат до боли напоминает. Это лишь лес в Гаванях. И рядом — морготово Море. И странная девчонка из фалатрим, за это Море готовых жизни отдать.       Таурэтари обрывает песню на полуслове и оборачивается к своему гостю, чьи глаза неотступно следуют за каждым её движением. Он смотрит при том так, что она невольно краснеет и стыдливо прикрывается рукой, перекидывая через плечо косу.       — А у вас, что же, светлейший аранен, и дождей не бывает?! Или вы и дождевой воды боитесь?! — и за громким смехом хочет скрыть смущение и робость, что нашли на неё внезапно.       — Отчего же, — с доброй насмешкой фыркает Трандуил в ответ, откидывая с лица мокрые пряди. Теплые капли дождя омывают щеки да застилают взор. — Только вот немного иного толка. Да и, признаться, едва ли во время наших дождей можно встретить столь чудное создание.       — Вы, аранен, право слово, льстите мне, — со все тем же смехом отвечает она, внезапно заливаясь краской. Отворачивается, встряхивая волосами, и, лукаво усмехнувшись напоследок, скрывается за деревьями, только пятки сверкают.       Просто игра, лёгкая, детская и непозволительно простая, словно и они сами всего лишь дети, живущие в таком же детском мире, далёком от традиций и условностей. И Трандуил с охотой принимает правила этой игры, скидывая сапоги с ног и пускаясь вслед за нею. Отчего бы и нет? В конце концов, жизнь у них всего одна, сколько бы тысячелетий не было впереди.       Бежать весело, легко. Таурэтари, быстро перебирая ногами, стрелой несётся по прихотливо изгибающейся, едва заметной тропе, и намокший подол юбки то и дело хлещет её по лодыжкам.       Она не оборачивается — и так прекрасно слышно, как бежит за её спиной зеленолесский синда — и только смеётся, не прикрывая рта, громко, заливисто. Азарт, волнение в крови, будто огоньки… Такого с ней раньше не случалось. Никогда. А этот принц… Этот принц залётный, выходит, весь мир её с головы на ноги перевернул.       И она позволяет себе замедлить бег, чтобы с замирающим от любопытства сердцем почувствовать прикосновение его пальцев к своей руке. Они оба молоды, не запыхались, и страшно весело им сейчас. Таурэтари, пряча алеющие щёки, смеётся в ладонь, но пальцев не отнимает: пусть, пусть держит…       «А если?.. Если — судьба?» — и эта мысль заставляет эллет враз сделаться серьёзной. Таурэтари замирает, глядя на красивую — идеальную! — улыбку Орофериона, видит вновь — и вновь сходит с ума! — его глаза сапфировые и низко-низко наклоняет голову. Холёные Трандуиловы пальцы, унизанные перстнями — среди них и её, её колечко простенькое! — ещё сжимают её запястье, ещё дарят тепло…       — Вечером. На берегу, — роняет тихо и, подхватив юбку, бежит прочь от высокородного гостя, путая след в высоких соснах. Смеяться уже не хочется.       Её поражает мысль, что если всё-таки сбудется странное предначертание, в её имени запечатлённое, то уже будет не до шуток. Придётся взрослеть. Стремительно взрослеть.       С размаху падает Таурэтари в высокую траву, замирает, разгоряченным лицом прижавшись к влажной, сыро пахнущей земле, и слушает долго гомон птиц в воздухе.       «Разлука? С Морем разлука? С домом?» — в пальцах оказывается сорный цветок, сорванный по случайности да в задумчивости, и фалатрим прижимает его к сердцу. Она согласится и на разлуку. Согласится всё променять на тепло чужих холёных пальцев.

***

      «Дорогая матушка…       Перо в пальцах предательски подрагивает, будто бы он сейчас совершает нечто совершенно непозволительное, неправильное, пусть и прекрасно понимает, что не так то, не так. Валар, ну что за чушь?       Чернильная клякса лужицей расплывается на пергаменте, и Трандуил раздраженно выдыхает, кляня себя за внезапную слабость. И что за глупости, право слово?       Он боится, словно дитя малое, разбившее любимую материну вазу и гнева родительского страшащееся. С недовольством Трандуил комкает в руках листок, отбрасывая тот в сторону, и, взяв новый, вновь выводит аккуратные строчки, из последних сил пытаясь мысли собрать воедино.       …надеюсь, поймёте вы меня, как понимали всегда, пусть, быть может, и не заслуживаю я сейчас того, и поступком своим достоин лишь вашего праведного гнева…       Невдалеке раздаются тихие пока что шаги — возвращается отец, и Трандуил нервно сжимает перо. Он явно не обрадуется, если узнает, чем это отпрыск занимается, а то, что он узнает — несомненно. Если увидит, заметит, найдет — да. Следовало бы поторопиться.       …но все же прошу вас, заклинаю, смилуйтесь, если не ради меня, так ради данного когда-то обещания, пришлите, молю…       Последние строчки выходят кривовато неряшливыми из-за спешки; времени переписывать у него нет, нельзя допустить, чтобы отец обнаружил. Разозлится — предельно ясно; да что там: в бешенство придёт. Запретит, накажет, ещё что сделает — у короля выбор большой, да финал всё один.       …Искренне ваш…».       Трандуил наспех сует бумагу в конверт, быстро капает воском да, неаккуратно приложив печать, с облегчением прячет в карман куда подальше. Спустя мгновение в покои входит отец, со скучающим интересом окинув сына взглядом. Но, как кажется, не найдя ничего стоящего внимания, вопрошает привычно бесцветное о самочувствии, бросает что-то напоследок о дурной погоде и «этих диких фалатрим» да уходит, плотно закрыв за собою дверь.       Трандуил выдыхает, откидываясь на спинку стула. Угроза позади и едва ли теперь что-нибудь удержит его от принятого решения. В поддержке и одобрении матери он не сомневался ни мгновения, прекрасно зная, что та поймет и с родительским умилением воспримет любую затею сына, лишь оказав всякое содействие.

***

      Мама качает головой, созерцая мокрый вид ненаглядной доченьки, и на лбу её появляется та самая строгая морщинка, которою так не любит Таурэтари.       — Ты опять бегала под дождём?       — О, матушка, я совсем недолго, — Таурэтари делает мученическую гримасу на своём лице и хочет поскорее убежать в свою комнату, чтобы остаться наедине со странным теплом в груди и необъяснимой радостью от предвкушения скорой встречи с этим странным, таким странным синдой. Но мать смотрит строго, грозит пальцем:       — Ах, доченька…       — Ох, матушка…       Избавившись, наконец, от родительских расспросов, эллет запирается в комнате и опускает шторы, чтобы свет солнца не перебивал путаных мыслей.       Перед закрытыми глазами бегут мечты — воображаемые картины предстоящего ночного свидания: вот она кланяется ему, так насмешливо-иронично, будто это она здесь принцесса, а не он; вот он берёт её за руку (щёки вспыхивают румянцем), говорит. И всюду, всюду его глаза. Дивные глаза.       Таурэтари тянется за зеркалом, чтобы взглянуть на изменённое сумерками своё лицо: оно самое обычное, с тонкими губами, с некрасивым, по её мнению, носом, широкое. Совсем не синдарское. В нём и десятой части нет той утончённости, что в чертах аранена Трандуила и его спутников навек запечатлелась.        И отнюдь не нолдорское. Эариэль, наперсница и почти сестра, из нолдор, и Таурэтари восхищается ею: глаза у неё, как и у всех, во время Войны Гнева рождённых, горят ярче, чем у других; Эариэль высока, на голову выше своей подруги, и танцевать умеет так, что кажется, будто совсем пола не касается. Эариэль всё в руки ложится: перо ли, лютня ли, охотничий нож, и всё у неё совсем другое. Совсем.        Эльдие вздыхает, откладывая лукавое стекло, и перебирает тонкими пальцами ленты в раскрытой шкатулке, что здесь же, на тумбочке, примостилась.        Ленты разные: чёрные, синие, сине-зелёные, серые, но нет среди них ни одной, что могла бы цвет дивных глаз аранена Зеленолесья повторить. Все они тусклые, все не те, не те!.. А Таурэтари так хочется — смертельно хочется! — найти похожую, чтобы никогда, никогда не забывать, не терять в памяти…       Тот же чистейший сапфир ищет она и среди своих многочисленных нарядов, а когда убеждается, что нет ничего похожего, с отчаянием опускается на пол: отчего-то кажется, что она потеряла что-то весьма и весьма ценное, и больше никогда не найдёт.       Миримон подозрительно щурится на взволнованную сестру, подмечает румянец, блеск глаз и — вот странное дело! — угольную подводку на веках. Взгляд от этой нехитрой женской уловки у Таурэтари становится совсем другим: неожиданно волнующим, таким взрослым, что Миримон дивится: да его сестра ли это в самом деле?       Таурэтари рассеяна. Она ничего не ест, отвечает невпопад и торопится уйти к себе раньше, сославшись на усталость. Провожают её дружным недоуменным взглядом, и в душу близнеца закрадывается сомнение: уж не этот ли беловолосый зеленолесец всему виной?       Сердце бьётся быстро, чего с Таурэтари отроду не случалось, когда она спускается к неспокойному морю, в сумрак ночи задёрнутому. Дорожка лунного света колеблется, поднимается и пропадает вместе с волнами. Таурэтари улыбается, не замечая ветра, дёргающего её за платье, счастливо жмурится, прислушиваясь к Великой Песне.

***

      — Мне это не нравится, — с плохо скрываемой досадой в голосе произносит Орофер, отставляя в сторону не тронутую чашку с травяным настоем, которым столь старательно пытался споить его Кирдан в течении последнего часа. Тщетно, к сожалению, последнего.       — Что именно? — не отрываясь от ленивого разглядывания вышивки по краю рукова своего камзола, вопрошает тот самый Кирдан, подавляя зевок.       Беседа у них, откровенно говоря, не клеилась, во многом из-за того, что оба собеседника предпочитали бы компании друг друга совершенно иное общество. Но традиции и порядки требовали исполнения, и потому они битый час подряд сидели в саду с давно оставшим чаем, в редких попытках найти тему для беседы. Все дела политические, экономические и даже общественные были давно уж обговорены до мельчайших деталей, и, как следствие, абсолютно себя исчерпали, к не слишком явной горечи обоих.       — Эта твоя сумасшедшая девчонка, что недавно едва не стала причиной смерти моего сына, и сам факт того, что она продолжает крутиться вокруг него.       Кирдан ехидно ухмыляется. Как трогательно, право слово, приятно видеть нечто настолько постоянное в извечно меняющемся мире. Орофер и здесь не изменяет своим привычкам контролировать всё и вся, приходя в настоящее бешенство, как только что-то идёт не по плану.       — Трандуил не дитя малое, — меланхолично произносит он, потянувшись за своей чашкой. — Сам разберётся с кем общаться, а кого стороной обходить.       — Очевидно — нет, раз он не в состоянии понять, что от этой, Моргот её раздери, Таурэтари следует держаться подальше.       Весь облик Орофера буквально пылает гневом и недовольством, и Кирдан в удивлении вскидывает брови. Если уж его собеседник снизошёл до того, чтобы запомнить имя той, кто для него по сути пока ещё ничего не значит, то дело действительно серьезно. Забавная выходит ситуация.       — Орофер, повторяю, твой сын давно уж не мальчишка, который без возражений подчиняется каждому твоему приказу; пойми ты наконец: вырос он, вырос, — эти слова он произносит с абсолютным удовольствием, с неменьшим восторгом наблюдая за тем, как в один миг кривится визави, словно от приступа внезапной боли. — Тут уж решать будет только он, если ты понимаешь, о чем я.       По совершенно каменному лицу Орофера становится ясно, что понимать он не желает. Какая досада. Бедный Трандуил, — с искренним сочувствием думает Кирдан, со стуком опуская чашку обратно на стол. Чай безнадежно остыл.

***

      Трандуил в сердцах пинает песок и тихо чертыхается. Проклятый песок, сухой иль отвратительно тяжёлый от воды, мертвый. Совершенно непохожий на живой, зеленью дышащий чернозём их леса, мхами памяти поросший.       В их земле — их сила, их жизнь. А песок… Этот песок едва ли многим от обычной пыли отличается; Трандуил, впервые в жизни увидев его несколько дней назад, не мог подумать иначе.       Он не любит пыль: слишком уж много воспоминаний, прошлого она несёт в себе. Пыль все равно что старость, излишне яркое отражение смерти, течения времени. Эльфы не стареют, и, что больнее, никогда ничего не забывают. И потому он старается держаться от песков подальше, с безумной остервенелостью стирая и пыль до кровоточащих мозолей. Его маленькое безумие, впрочем, не слишком заметное на общем… фоне.       Но все же он здесь сейчас, в пурпурных сумерках, на берегу беснующегося моря, ночи чернее, идёт по песку, босой, у самой кромки ледяной воды. Отчего же? Причудливое предчувствие и необъяснимая нужда её увидеть. Сдержать всё же данное обещание (пусть всего несколько часов назад по возвращению с неожиданной прогулки, оно и казалось бредом, ребячеством). Нельзя так, нельзя… Но отчего-то нет прежнего желания бороться, пытаясь пересилить самого себя.       Трандуил, в странной одержимости своей, до боли хорошо знает, где найти ее, когда, как, пусть о точном месте будущей встречи никто и ни слова не сказал. Она знала, что он поймет. В этот час Таурэтари всегда на морском берегу, острое лицо подставляет свету звёзд и луны да улыбается так истинно, ярко и диковинно, как никогда никому не улыбнется, даже ему. Особенно ему.       Отыскать её особого труда не составляет и вовсе. Тонкая фигурка, в ветрами развеваемые туманы белоснежного, воздушного солнца укутанная, четко выделяется в вечерней тьме надвигающейся ночи. Буре быть, — мимолётно отмечает Трандуил, кривя губы.       Таурэтари, — до чего же имя странное для девы из тэлери, — и сама точно буря. Бешеная, волосами и душой своей, им ненароком увиденной, черная темнотой водных глубин и столь же ужасающе красивая в абсолютной смертельной опасности.       Ему, жизнь в мраморных палатах Дориата да под зачарованной кроной Эрин Гален прожившего, таким не стать и вовеки, не понять, не осознать в полной мере. Никогда.       Но у синдар к красивым и в особенности опасным в своей неизведанности диковинкам всегда была особая тяга, и едва ли Трандуил мог ей противиться, в Таурэтари абсолютно погрязнув. Слишком разные и схожие лишь в одном: безграничной любви к своему дому. Ему никогда моря не полюбить, не оценить красы истинной, ровно как и ей не понять Леса. Но важно ли то на самом деле?       Нет, — как он думать желает, а принцы, как известно, желаемое получают всегда.       Трандуил давно уж стоит совсем рядом, за самой спиной Таурэтари — лишь пальцы протяни и кожи, звёздным светом изрисованной, коснешься.       — Пришёл, — не спрашивает — утверждает Таурэтари, словно ни секунды и не сомневалась, что так и будет.       Трандуил молчит, не найдя в ответе нужды, и все стискивает в пальцах тонкий ободок колечка. Он будто бы все никак решить не может, всё больше путаясь в этом. В самом себе, в ней, в море, в лесе, в той буре проклятой…       Им не быть вместе — не должно этого по всем канонам, правилам, порядкам да обычаям. Но принцы ведь всегда желаемое получают; речь о цене же пойдет многим позже.       — Окажете ли вы мне честь, чудная дева, чуть погибелью моей не ставшая, приняв руку и сердце, что я вам вручаю абсолютно бескорыстно? — Трандуил пытается усмехнуться и голосу смешливое выражение придать, но отчего-то не удается.       Таурэтари так и не оборачивается, чуть приобнимая себя за плечи. Он собирается уже неловко рассмеяться да, извинившись, и вовсе убраться восвояси, но прерванный ее тихим голосом, замирает:       — Только если пообещаете не пытаться мне мир подарить, светлейший аранен. А то, боюсь, погибните, подвиг во имя моё совершая, а траур мне не к лицу.