Хрустальный замок

      Трандуил обреченно вздыхает и наконец стучит по двери. Краем глаза он замечает, как морщится Морнэмир — понять бы, от близкой ли компании нолдо, или предстоящей встречи с фалатрим.       На периферии сознания зудит неприятная мысль о том, что если уж дома, в Эрин Гален, синдар кое-как, но с нолдор уживались, то теперь все они наверняка забудут свои дрязги, выступая вместе против незнакомых и заведомо презираемых фалатрим.       — Тебя точно ждут, Высочество? — раздраженно вопрошает Халлон, покачиваясь на пятках. Трандуил закатывает глаза, но ничего не отвечает. И ровно в это мгновение дверь с тихим скрипом отворяется. Трандуил тут же напрягается, пристально глядя на стоящих напротив. Отец и мать Таурэтари.       Механически, сам того до конца не осознавая, он склоняет голову в знак приветствия.       — Elen sila lumenn omentielvo*, — подавляя невесть откуда взявшуюся дрожь в голосе произносит он. — Рад наконец встретиться лично. Мое имя Трандуил...       — Что они наверняка и так знают, — неожиданно резко обрывает его Халлон. Трандуил морщится и устало улыбается. Морнэмир фыркает. Достаточно тихо, чтобы услышал Трандуил и мог догадаться Халлон, но не достаточно, чтобы то было замечено хозяевами. Трандуил вдруг думает, что ничем хорошим это не закончится.       — Гэллаис, — представляется, криво улыбаясь мужчина, чем перебивает Халлона, вновь открывшего рот, чтобы что-то сказать. — Пойдёмте в дом.       Молчание затягивается.       — Король Орофер и леди Иримэ не присоединятся к нам? — наконец с лёгким удивлением вопрошает назвавшийся Гэллаисом, — отец Таурэтари, как понял сам Трандуил. Сам аранен от этого вопроса невольно морщится, бросая косой взгляд на своих спутников, чьё присутствие и привело родителей его невесты в такое недоумение.       Халлон, не слишком довольный обществом недавно появившегося Морнэмира, упрямо молчит, умудряясь вместе с тем не терять обычного для себя нахальства. А почтенный наставник закатывает глаза, фыркая под нос что-то о проклятых нолдор, но вежливо улыбается, легко склоняя голову в знак приветствия и уважения к хозяевам.       — Их Величества заняты разрешением одного вопроса и посему присутствовать не могут. Нас послали вместо них; я выступаю со стороны владыки Орофера, а мой юный спутник, в свою очередь, представляет королеву.       Трандуил давится воздухом и оборачивается на говорившего со взглядом, полным неприкрытого ужаса, который, впрочем, отчетливо отдает смехом.       — Одного вопроса? — повторяет он, словно напрочь забыв об остальных свидетелях этого странного разговора. — Лорд Морнэмир, вы помните, что произошло за вчерашним обедом? Несколько часов назад мне самому удалось стать свидетелем довольно… интересного события между матерью и отцом. Мне сложно понять их нынешние настроения; вам же, кажется, они, напротив, хорошо известны, и потому хотел бы узнать: не стану ли я ненароком сиротой? Методы решения проблем у Их Величеств весьма своеобразные, вы не хуже меня это знаете.       — У тётушки Иримэ всегда выходили отличные яды, мой дорогой кузен, — нараспев произносит Халлон, сладко улыбаясь. Трандуил кривится, давно привыкнув к подобным внезапным проявлением… семейной гордости по отношению матери от родича, но с немалым удовольствием отмечает, что глаз у Морнэмира дёргается. Лицерзрение извечное противостояние между семьёй матушки и отцовскими приближенными едва ли могло надоесть.       — Ваша фамильярность не уместна, — рассеянно одергивает его Трандуил, кивая головой в сторону наблюдающих за ними в немом изумлении фалатрим. Споры спорами, но перед чужаками они приличия соблюдать обязаны. Стоило хотя бы попытаться создать видимость нормальной семьи.       — Принц Трандуил, ваши родители в состоянии разрешить свои разногласия без постороннего участия, рукоприкладства и, как могу надеяться, без применения различных талантов, как любезно напомнил лорд Халлон.       Морнэмир презрительно кривится, бросая полный недовольства и раздражения взгляд на воспитанника, а тот хмыкает, не особо впечатленный — мог бы и лучше постараться. О родителях принц старается не думать, боясь даже представить, в какую крайность они могли удариться на этот раз.       Элоре смотрит из-за плеча мужа внимательно — сама она видела принца Зеленолесского и его свиту лишь мельком — сдержанно улыбается, как велят обычаи гостеприимства.       «А сами не в ладах между собой», — делятся мыслями с мужем, — «стоит ли ждать от таких воспитателей доброго плода?».       Гэллаис молчит, прислушиваясь к лёгкой поступи дочери, что спускается вниз. Вот-вот появится она на пороге залитой розовым солнечным светом комнаты, лукаво улыбнётся гостям, и не станет слушать ничьих доводов влюбленное сердце.       — Аранен.       Трандуил оборачивается на шелест лёгких тканей и слепнет от блеска — так много на Таурэтари драгоценных камней надето, так сверкает, купаясь в солнечных лучах, серебром расшитое её платье, по подолу цветами живыми украшенное.       Молчит Ороферион, позволяя себе любоваться красотой нареченной, замерли и его спутники, почтительно склонив головы. Бьётся в Таурэтари другая, чужая красота: не гордая и сильная, как у нолдор, не вычурная и будто отшлифованная — синдар, не дикая, странная — авари, а какая-то своя, такая же неясная, как и песня Великого Моря.       — Леди, — опомнившись, прижимает, наконец, аранен ладонь к груди, где неожиданно часто бьётся сердце. Отступают мысли об отце и матушке, что, быть может, сейчас снова многозначительно молчат, гадая об исходе сыновнего паломничества в дом фалатрим, мелькает в голубых глазах тень улыбки.       Миримон, стоящий в углу комнаты, выглядит нахохлившимся птенцом, которому задали хорошую трёпку, и в отличие от своей родни казаться доброжелательным не торопится.       Усаживаются за стол, уставленный непривычными яствами: крепко пахнет морской солью от разного цвета и вида нитей, лежащих на большом блюде в центре стола — это водоросли; рядом с ними — яркие спелые яблоки, на аккуратные дольки порезанные; черные, отливающие драгоценным аметистом сливы; рубиновые вишни под изумрудной зеленью. Последнее — единственное, что напоминает гостям о доме: свежей листвы там много, а вот вишни и яблоки дикие помельче, чем эти, на жарком солнце выращенные, овеянные дыханием бриза.       Халлон осторожно подносит ко рту вилку с резко пахнущими зелёными водорослями ко рту, кладёт, глазами отчаянно косясь на аранена, и неторопливо жует.       Морнэмир тянется к фруктам, берёт самое сочное яблоко, кусает с жадностью. В следующее мгновение Трандуил догадывается, что отец с матерью позаботились, чтобы их отпрыска не отравили, и велели каждый своему посланцу блюсти наследника больше, чем венец владыки.       Элоре — это от неё у Таурэтари такие нежные красивые губы и проницательный взгляд — улыбается, спрашивает у Халлона:       — Неправда ли, необычно, лорд?       А у того на лице написаны все оттенки эмоций, и меньше всего в них радости.       — Весьма, — скрипит, наконец, он и ищет глазами на столе привычный кувшин, а Таурэтари вместо этого подвигает ему изящный чайник и наливает светлой жидкости в широкую пиалу.       Нолдо выпивает её залпом, морщится ещё больше и давится, чем вызывает снисходительную усмешку у Морнэмира.       Разговор не клеится. Таурэтари сидит притихшая, а Гэллаис не знает, о чем заговорить с гостями — такие уж чудны́е они.       — А что подают у вас, лорд? — задает Элоре сугубо бытовой вопрос, — какие травы, напитки?       Халлон, уже прожевавший необычные водоросли, торопится ответить, бросив на Морнэмира тяжелый взгляд:       — Вино. Его у нас необычайно много, леди, всех сортов.       Посланец Владыки торопится вмешаться, не желая упускать возможность уколоть нежеланного спутника:       — Лорд Халлон прибыл из дальних краев, леди, и не до конца знает, чем потчуем мы друг друга.       Таурэтари морщится, но молчит, ниже клоня голову.       — И всё же кое-что и я могу поведать, — натянуто, не скрывая неприязни, улыбается нолдо. — Как мне известно, леди, — переводит взгляд на хозяйку дому, — лорд Морнэмир на завтрак предпочитает яблоки, а на обед не прочь съесть целого зайца. Ужинаем мы все вместе, и в лорда Морнэмира вмещается добрая бочка вина.       Лицо последнего после этих слов принимает то самое неописуемое выражение, появление которого всякий раз служило предупреждением о начале скандала. Трандуил нервно вздыхает, силясь выдавить улыбку.       — Халлон, я буду чрезвычайно признателен, если вы прекратите, — Таурэтари поднимет голову, удивлённая тем, как странно звучит голос её жениха — значения диковинного переплетения интонацией она понять не может, в отличии от его спутников. Советник Морнэмир скупо ухмыляется, но взгляд его не предвещает ровным счётом ничего хорошего.       — Морнэмир, пожалуйста, — едва не шипит Трандуил, продолжая натянуто улыбаться. — Я могу догадаться, о чем отец вас попросил, но… пожалуйста. Халлон просто шутит и только, правда ведь?       Нолдо вместо ответа красноречиво закатывает глаза, позволяя себе, впрочем, довольно усмехнуться. Трандуил выдыхает. Невольно он находит взгляд Таурэтари и кривит уголки губ в виноватой улыбке. Морнэмир со все той же кровожадной ухмылкой тихо бормочет что-то под нос, чем заставляет бывшего ученика побледнеть.       Трандуил обреченно думает, что, как он и страшился, все вышло как нельзя хуже. Возможно, стоило в самом начале сбежать от Халлона, а после и от так не вовремя появившегося наставника, сказав им в оправдание какую-нибудь нелепицу. Едва ли они бы поверили, но попытаться стоило.       — Прошу прощения за это, — слабо улыбается он родителям Таурэтари. — Боюсь, мои дорогие отец и матушка, отправляя таких провожатых, забыли, что у них могут появиться небольшие разногласия на почве некоторых неразрешенных вопросов в прошлом…       Про себя он обречённо думает, что отец-то наверняка подобный исход предвидел. И, судя по изрядно побелевшему лицу Таурэтари и необычной для неё молчаливости, сделать дражайший родитель успел ещё что-то.       Недобрая ухмылка наставника вырывает его из размышлений. Трандуил с отчаянием понимает, что являться сюда в такой компании было одной из худших его ошибок.       Хозяева едва заметно улыбаются: в Халлоне видна стать нолдор, и это многое объясняет. Только вот странно, что принц так равнодушен к соседству с давними врагами его народа.       «Впрочем, — припоминает обрывки сплетен Элоре, — его матушка, кажется, тоже нолдиэ. Как же тесно им, должно быть, в одних владениях».       Таурэтари поднимает глаза на жениха, но тут же испуганно отводит их в сторону и выглядит совсем не как невеста на выданье.       — Скажите, лорд Морнэмир, — и этой неожиданной репликой спасает, вероятно, всех подданных владыки Орофера от глубочайшего падения в глазах фалатрим, не дав Халлону возможности высказать в адрес своего зазнавшегося спутника новую колкость, — как много крови в вине, что вы пьете? — поправляется: — Крови людских младенцев.       Все затихают, смотрят на неё с изумлением, а сама Таурэтари пристально глядит на синду, ожидая ответа. Взгляд у ней недобрый, полный неведомого, жестокого — не такой, каким должен быть у счастливой невесты.       — Простите, леди, — Морнэмир приподнимает брови, — вы спросили, много ли крови человеческих младенцев в вине?       — Да, именно так.       Обескураженный — у этих фалатрим все такие сумасшедшие? — советник ищет на её бледном лице тень усмешки, но не находит и такой.       — Ни капли, леди.       Таурэтари молчит, кивая, и опускает глаза на свои руки. Халлон хочет вновь сострить, что его сотоварищу и людские младенцы не нужны — хватает крови собратьев, но не успевает, его вновь прерывает невеста.       С гулким стуком опускается на стол перед Трандуилом дорогое вычурное кольцо помолвочное, и торопливо, прерывисто слетают с губ слова:       — Я благодарю вас за оказанную мне честь, милорд. Помолвки не будет.       В голубых глазах напротив — в тех самых, которые, верно, равнодушно смотрят, как убивают неповинных смертных женщин — удивление и испуг.       — Узнай я раньше о ваших диких обычаях и буйных нравах — не пустила бы и на порог, — зло чеканит Таурэтари, — уходите.       И сама уходит первой, юбкой хлестнув Халлона по ногам; слышатся торопливые, удаляющиеся вверх по лестнице её шаги.       Все молчат; Гэллаис выжидательно смотрит на зеленолесского принца, Миримон сжимает кулаки, чувствуя всем своим существом отчаяние Таурэтари.       — Вероятно, Таурэтари неверно поняла… — начинает Элоре, но сын не позволяет ей договорить: стремительно поднявшись на ноги, кидается он к виновнику страданий его сестры, и натыкается на выросшую перед ним фигуру Морнэмира. Халлон за спиной принца руку положил на украшенные затейливым узором ножны. Мгновение — ссора вспыхнет.       — Миримон!       Отец смотрит недовольно; он тоже выпрямился, поджал губы.       — Не забывай о наших обычаях. Сядь.       Морнэмир повторяет тише, сжимая локоть сумасбродного фалатрим:       — Сядьте. Ссоры нам ни к чему.       А Миримон тянется к ненавистным серебряным волосам, хрипит, тяжело дыша:       — Пусть, пусть объяснит!       А Халлон внезапно фыркает в кулак, оборачиваясь к Морнэмиру.       — Кровь младенцев в вине, — повторяет он голосом, полным смеха. — Смертных младенцев, которых мы, насколько помню, ещё и похищаем.       Трандуил молча глядит на тихо смеющегося родича, отрешенно размышляя над тем, когда его жизнь успела превратиться в это. Странное поведение и отказ Таурэтари не сильно взволновывают его, лишь сбивая с толку — по сравнению со всеми остальными событиями дня это выглядит вполне нормально.       — Мы не крадем младенцев, — выделяя каждое слово медленно произносит он, в упор глядя на Халлона. Но тот на эти слова внимания и вовсе не обращает, глядя лишь на Морнэмира, но отчего-то даже без прежней враждебности.       — Кровь в вине, — снова настойчиво произносит он, задорно сверкая глазами. — Мы крадем людских младенцев и пьём их кровь, невест воруем, помните? Это уже становится традицией.       Морнэмир вдруг замирает и раздраженно выдыхает, кривясь.       — Идиот, — коротко бросает он, разворачиваясь к Трандуилу. — Я не должен так говорить, но твой отец просто…       На полуслове он замолкает и закатывает глаза. Трандуил издаёт несколько истеричный смешок, закрывая лицо руками. Наставник качает головой и вновь возвращает взгляд к хозяевам дома.       — Произошло чудовищное недопонимание, — Морнэмир морщится, словно униженный одним только фактом того, что должен сказать нечто подобное. — Боюсь, владыка Орофер посчитал уместным повторить весьма неудачную шутку собственного родителя.       Халлон удовлетворённо ухмыляется, очевидно решив, что победа в этом раунде их странного соревнования за ним.       — Синдар всегда были снобами, зацикленными на чистоте крови, — хмыкает он. — Вы, возможно уже поняли, леди Иримэ не относилась к этому, без сомнения благородному роду с рождения, являясь дочерью народа нолдор.       Морнэмир игнорирует подкол, но отчего-то вдруг Халлона перебивает, кажется, не позволяя ему тем самым наговорить лишнего.       — Отец короля Орофера выступал против их с королевой брака по нескольким причинам, к делу отношения не имеющим, но главной все же было её происхождение. Убедить сына у него не вышло, и потому он попытался было… запугать миледи Иримэ рассказами о наших ужаснейших традициях — кровь младенцев в вине, похищении девиц и юношей для жертвоприщений и прочее. Стоит сказать, что у него почти получилось, и…       — И лучше бы получилось, — сладко улыбаясь обрывает его Халлон. — Проблем от этого союза вышло больше, чем блага, и главная сейчас стоит рядом с нами.       Трандуил не обращает внимания, привыкнув к подобной манере обращения от поголовного большинства материнских родичей, и лишь молча пытается уложить в голове сказанное. И мертвенно бледнеет, сжимая пальцы в кулаки.       Морнэмир быстро взглянув на него, тяжело вздыхает. Трандуил думает, что наставник, пожалуй, знает его чуть лучше, чем хотелось бы.       — Прежде чем ты сделаешь очередную глупость, принц, хочу напомнить, что отцеубийство не входило в перечень ваших семейных традиций.