Хрустальный замок

      Это больше, чем просто слух, и больше, чем разговор. Иримэ не слышит — чувствует в движении воздуха, как устало говорит Орофер, как недоумевает Трандуил. Горько становится: управляют Великой Пущей, а между собой и разговора обычного, нормального составить не могут.       Вот теперь — чувствует — ушёл, оставив отца одиноко стоять у полок со свитками, унёс с собой неразрешенный вопрос да сомнения, жизнь отравляющие.       Звёзды падают, когда владычица выходит на балкон. Ухо ласкает шум далекого Моря, успокаивает сердце. В дымке серебряного одеяния стоит впереди не гордая птица-орел — птенец, едва-едва оперившийся. Иримэ неожиданно начинают душить слёзы, и она снова повторяет мучавшую её думу: «Как скоро он вырос!»       Глазами ласкает волосы, в которых свет звёзд навек запутался, сильные, как у отца, плечи. В нём нет ни капли нолдорской крови, будто вовсе и не она его мать: говорит, чувствует, понимает как синда.       — Не терзайся сомнениями, — осторожно касается она его руки, — это ни к чему.       Трандуил не удивляется — незачем. Узы духа пострашнее да покрепче уз крови будут: не захочешь — узнаешь, услышишь, почувствуешь. Спрашивает, боясь взглянуть в лицо родительницы:       — Отчего вы такие? Это неправильно… Хворь… — и знает, что из обрывочных слов она всё недосказанное поймет.       Иримэ понимает: прикрывает глаза, тая вздох. «Каким чутким ты вырос, — гладит по волосам, — как много в тебе чистого».       — Я борюсь за тебя, сынок, — теперь её черёд ответ держать, — за твою свободу. Отец привык всё себе подчинять, над всем властвовать; он не терпит ни единого возражения. Но ты не только его, ты и мой тоже, — приподнимает правильный, будто из мрамора выточенный подбородок Трандуилов, ищет в голубых глазах что-то одно, только ей ведомое, — и должен быть всегда свободным. Всегда. Как я.       Сын молчит обереченно. Иримэ знает, почему́ молчит: трудно о таком спрашивать.       — Ты был мал, не помнишь теперь: раньше мы другие были. Но время шло, и я устала убеждать твоего отца бесконечными бесполезными уговорами и лаской. Он сам, если хочешь, воспитал во мне эту резкость. Я вспыльчива, а он знает, как вывести меня из себя.       — Но почему весь двор должен знать об этом?!       — Я… — Иримэ запинается и морщится, — я презираю синдар и авари, и тебе это доподлинно известно. Не всех, но большинство. Скажешь, — смотрит внимательно, угадывая мысли родной крови, — что это недостойно правителя? Но как у каждого родителя своеобразное представление о заботе, так и понятия о власти у владык разные. Оттого и скрывать от них что-либо я не намереваюсь и ныне, и во веки веков.       Гладит по щеке:       — Не печалься, Трандуил, моё сердце. Сегодня вечером славно поужинаем.       Снова молчание. Пронзительный взгляд. Иримэ читает в нём ещё вопрос и тихо смеётся:       — Люблю. Бесконечно люблю. И ты знаешь, как сильно. Отними у меня титул, имя, воздух, воду, но оставь его — и я буду счастлива. Но если не станет его, то и весь мир не нужен.       — Вы помирились с отцом? — не соврешь перед такими глубокими голубыми глазами, а вопрос — нож под лопатку.       Эллет улыбается любезно:       — Конечно, сынок.

***

      Владычица неторопливо спускается в роскошный сад, и в просвете меж низких кустов видит у фонтана две фигуры. Издалека чутким ухом улавливает суть беседы: то Морнэмир друга увещавает. Орофер задумчив — не слышит её шагов, не чувствует присутствия.       — Всё наставляете, лорд Морнэмир? — подойдя, ехидно спрашивает и снисходительно улыбается, не отвечая на почтительный кивок бывшего наставника.       — Оставьте нас, — повелительное движение брови.       Теперь они одни среди благоухающей зелени. Иримэ подставляет руку под прохладную струю фонтана и брызгает водой на шею.       — Однако у них жарко. Вы говорили о Трандуиле?       Орофер отвечает, хмуро глядя на мраморный бортик, украшенный затейливой резьбой:       — Ты сама слышала.       Она опускает ресницы, пряча улыбку: всё-таки её присутствие незамеченным не осталось.       Молчание длится долго, и Иримэ вновь и вновь стряхивает капли с руки. Они нехотя падают обратно в чашу, и фонтан шепчет и шепчет о своём.       — Ты знаешь, что́ я хочу сказать тебе.       Орофер усмехается:       — Знаю, прекрасная госпожа.       — И ты знаешь, как тяжело мне это делать.       — Ничего не поделаешь. Нашему сыну вы уже солгали, скажите же правду мне, — смотрит прямо на Иримэ, на каплю, что ползёт по её ключице, сверкая под солнцем.       — Значит, мой владыка меня не помилует? — смеётся.       — Нет, и не питайте надежд, моя леди.       — Я погорячилась, — выдыхает, глядя в сторону, нолдиэ и разжимает кулаки.       Орофер протягивает ей руку. Её пальцы прохладные, влажные, приятно остужают кожу. Вместе неспешно идут обратно, и Иримэ сдержанно улыбается.       — И всё же ты гордец. В крови эта жажда поклонения и подчинения.       Таур качает головой:       — Меня так воспитали.       Эти слова вызывают у эллет смех, до того они обманчиво просты и безыскусны. Она смеется, прикрывая лицо ладонью:       — Хорошо, что нашему сыну наставником иной, чем тебе, был, который вложил ему в голову правильные мысли.       — Давно ли ты стала хвалить Морнэмира? — поддерживает шутливый тон Орофер.       — Времена меняются. Я знаю, — Иримэ серьёзнеет, — Трандуил спросил тебя, отчего ты смог жениться на мне, а ему не позволяешь. И ты не ответил…       Орофер смотрит устало:       — А ты знаешь ответ?       — О, я слишком долго живу с тобой, чтобы не знать его. И мне отвратительно при мысли, что ты тако́й… Это крамольно, Орофер.       Молчит. Неторопливо идут вверх по коврам, глядя под ноги.       — Будь честен хотя бы с самим собой, — Иримэ ещё крепче сжимает ладонь супруга. — Ты живешь долго, так что пора было бы уже перестать обманывать себя. Не могу поверить, что ты способен та́к думать и та́кие цели преследовать. Он мой сын — этого не забывай — а я всегда остаюсь свободна! И его ты себе не подчинишь, игрушкой не сделаешь.       Орофер молчит, глядя на супругу: сотню раз всё говорено-переговорено. Пустая болтовня.       — Хотя порой я думаю, — продолжает она устало, — что и меня ты себе подчинил, сломал, перекроил так, как хотел… Оттого и бешусь, и мучаюсь… — совсем близкие тёмные глаза.       — Тебя нельзя подчинить, Иримэ, — пожимает плечами синда.       — Или всё это иллюзия?..       Орофер оборачивается к ней, смотрит на тонкие сжатые губы пристально. Иримэ краснеет и отворачивается.       — Перестань, Орофер…       Он осторожно ведет пальцем по запястью, выше, выше по руке.       — Прекрати! — Иримэ со смехом руку выхватывает и уходит.

***

      В чуткой дреме лежит Таурэтари на постели до утра, и едва первые лучи солнца касаются земли, поднимается. Упрямо сжав губы, тянется она за гребнем, расчесывает и без того гладкие волосы, медленно вплетает ленты: синяя, коричневая… Зелёная режет глаза яркостью: такая чужая среди нежно-голубых, иссиня-чёрных, бирюзовых, тонких и широких.       «Если они полагают, что королям дозволено так шутить, то тебе бы всё равно, — строит рожицу, показывает язык своему отражению, — стоило быть умнее. Глупая! Ах, какая глупая! И какая доверчивая! Что теперь станет думать Трандуил? Как будет смотреть?»       Морщится, вспоминая, как гордо, с показным небрежением положила перед ним, невозмутимым, синеглазым, обручальное дорогое кольцо.       «Полно убиваться, сестра», — голос Миримона в голове облегчения не приносит, и Таурэтари отмахивается: «Я такая глупая! Такая…»       Появившееся в этот момент в распахнутом настежь окне лицо зеленолесского аранена заставляет эллет тихо вскрикнуть. Поспешно поднявшись на ноги, она чувствует неловкость за небрежность обстановки в комнате: смятая постель, оставленное шитье, на котором сверху пристроился гребень, ленты, которые не успела убрать в шкатулку, ещё не заплетенная коса.       Румянец заливает щёки: даже Миримон не входит в её комнату, а сейчас не брат — чужеземец видит её неодетой в полумраке светлицы.       — Зачем вы здесь, светлейший аранен? — не смотрит — боится, смущается. Сжимает пальцы, теребит сорочку.       — Думаю, мне стоит извиниться, — в голосе Трандуила — пустота и сухость, скрашенные лишь едва заметной горькой надеждой. — Шутка… Поступок моего отца был неуместен, и я понимаю вашу обиду, как и желание разорвать помолвку и всякое общение.       Слова даются ему с трудом, и Трандуил громко сглатывает, поджимая губы и отводя глаза — сил смотреть на Таурэтари нет. В голове проносится резкая усмешка: знал ведь, с самого начала знал, что ничем хорошим не окончится, не выйдет, не сложится; лишь вопрос времени был, когда все рухнет карточным домиком при порыве ветра, — отцовского упрямства и твёрдости. Что ж, так и случилось.       — Не смею вам больше докучать. Всего наилучшего.       Трандуил отворачивается, твёрдо решив уйти, не оборачиваясь — быть может, им обоим будет так лучше. Валар, всем будет лучше, если он уйдёт: отец и матушка, как он надеялся, наконец разрешат свою ссору, начатую лишь по его вине; улягутся и исчезнут появившиеся было споры среди свиты: союз синды и фалатрим — подумать только, какой скандал, какая глупая нелепица и затянувшаяся шутка… Таурэтари ведь и самой так будет лучше: годы или века пройдут, и она, быть может, встретит равного себе, достойного, коим Трандуил себя едва ли мог считать.       Он знает, что смирится, знает, что попытается забыть и забыться, знает, что вполне возможно даже это и удастся ему. Вот только возглас Таурэтари, заставший его, когда хотел он уже, будто в омут, обратно спрыгнуть на землю, в одно мгновение разрушает построенный, но всё ещё такой хрупкий хрустальный замок стерильно идеального будущего для них обоих:       — Думаю, мне стоит сказать, что я люблю вас, аранен.       Трандуил медленно разворачивается. Отчаяние внутри схлестывается с надеждой. Таурэтари глядит с вызовом, гордо задрав подбородок и сверкая глазами.       — Мне, ваши… твои извинения не нужны. Я тебя люблю. И мне жаль, что я позволила насмешливым речам таура Орофера отравить свой разум, не разгадав злого умысла, пусть и знала, что он против нашего брака, и…       Она говорит ещё что-то, говорит сбивчиво, торопливо, словно боясь, что он уйдёт, уйдёт и не вернётся больше; Трандуил не слышит. Несколько растерянно думает о том, что не только отцовские речи, но и его собственные несдержанные, наивные слова и обещания отравили смертельным ядом не разум Таурэтари, но и сердце, и всю жизнь.       А она смотрит, чего-то ожидая. На лице — нетерпение, полное осознание собственного достоинства и страх. Мнёт пальцами сорочку, не решаясь подойти ближе, хмурит брови — по всем представлениям Таурэтари на подобные признания девичьи положено отвечать хотя бы благодарным жестом; принц же застыл, как скала.       Из пучины сожалений и самоукорений Трандуила вырывает повисшее неловкое молчание. Он смотрит в диковинно тёмные глаза сумасшедшей фалатрим, а сам над собой издевательски смеётся: «Что, струсил? Когда в первый раз её невестой назвал, страшно не было…» — сам не замечая, что манера укора переняты от бывшего наставника — Морнэмира.       Таурэтари сама порывисто шагает навстречу, берет в тёплые, нежные ладони — Эру, какие у неё руки! — лицо аранена, шепчет: — Твоя… До скончания времён.       Трандуилу хочется погладить её запястье, но не позволяет стыд, заливший краской щеки: «До скончания времен… На что ты её обрёк?»       Лёгкий поцелуй оставляет на его бледном лбу тепло. Таурэтари стоит совсем близко, и можно различить, что пахнет от неё диковинными ароматами: не душистой смолой, какую часто подкладывают в светильники в далёком Зеленолесье, не цветами полевыми, а чем-то горьким, едва уловимым.       Ороферион сует ей в руку отвергнутый вчера матушкин перстенёк и абсолютно постыдным образом сбегает, пораженный той бурей мыслей, что в нём признание эльдиэ вызвало.

***

      — Матушка!       Элоре оборачивается, недоверчиво оглядывая дочку с ног до головы; нарядилась, будто сегодня — под венец: в косе затейливо вплетённых лент так много, что тёмные пряди просто исчезают, а расшитое жемчугом платье лучше вчерашнего. Через плечо у Таурэтари спускается до земли голубуй шарф, и родительница недоуменно спрашивает:       — Владыка Кирдан звал тебя? Отчего ты по-придворному оделась, звёздочка? — а сама расправляет незаметные складки кисеи на узком плече дочери.       Таурэтари улыбается широко и беззаботно, показывая зубы:       — Вот причина такой изысканности, матушка.       И на раскрытой ладони сверкает на солнце всеми гранями камень в том самом перстне, какой зеленолесский принц подарил.       Элоре недоверчиво улыбается в ответ:       — Когда ж ты успела поговорить с милордом Трандуилом?       Таурэтари, плутовски улыбаясь, молчит, только брови поднимает, отчего всё её острое лицо принимает умильное выражение.       — А отчего бы вам теперь и не поговорить с будущими родичами?       В ответ эллет всплескивает руками:       — Да разве возможно такое, звёздочка?!       Той уже нет рядом: схватив со стола яблока, она бежит прочь из дому, пьяная счастьем, полная смутных надежд.

***

      Жарко. Янтарная смола течет по свежим брёвнам, ветер едва-едва касается растянутой в воздухе парусины. Весело стучат топоры — обтёсывают новый лес дружно, легко.       Гэлрэн касается плеча брата, спрашивает, оперевшись на низкий стол, где разложены небелёные холсты:       — Что жених?       Гэллаис морщится:       — Звёздочка отказала. Глупая история приключилась, брат, — и вкратце пересказывает весь вчерашний разговор. Гэлрэн фыркает, качая головой, закрывает ладонью глаза:       — Ай да владыка лесной! Ай да!..       Гэллаис трясется от беззвучного смеха вместе с родичем, но быстро серьёзнеет:       — Звёздочка плакала… Скорей бы принц этот залётный ей всё растолковал.       — И отдашь, если попросит? — щурится корабел.       — Сердцу не прикажешь, не запрёшь… Да и имя, — щурится, глядя на сверкающую воду, — имя, брат, неслучайно ей выбрано было. Хотя и потешались мы все над этим, а выходит, что быть ей, если не владычицей, то принцессой лесной.       Присутствие Элоре ощущается теплом на сердце. Гэллаис смотрит на спуск, по которому идёт дорога к верфям, ищет среди буйной зелени бледное пятно одеяний жены. Вон она! Торопится, бежит легко, едва касаясь ногами земли, за спиной вьются тёмные буйные кудри, лентой собранные.       — Гляди! — Гэлрэн тоже замечает невестку и оживляется, — давненько она к нам не заглядывала. Разве случилось что?       Гэллаис молится, чтобы Миримон снова не совершил необдуманный поступок, и косится на весёлого и беззаботного брата, как на назойливую муху.

***

      — Сердце моё, — Иримэ садится подле мужа, льнёт к его плечу, наблюдая, как осторожно Орофер подравнивает ногти при помощи алмазной пилочки.       Пилочка — предмет зависти всех придворных, в том числе и самой владычицы — изящная, миниатюрная, лёгкая и служит хозяину на славу уже которое столетие.       Владыка в ответ косится на супругу, щёточкой смахивая пыль с ногтей, и с долей облегчения вздыхает: бурь не предвидится, если только этой безумной нолдиэ не придёт в голову сообщить сейчас о дворцовом перевороте.       — Что такое, любовь моя?       Иримэ лукаво щурится:       — К нам сегодня гости пожалуют.       — Кто такие?       Жена мысли свои упрямо прячет, только смеётся, не давая Ороферу в голову пролезть.       — Родичи Таурэтари.       На какое-то мгновение пилочка замирает в воздухе, а потом с тихим стуком опускается на дно шкатулки, обитое бархатом. Синда хмурится, думая, что дворцовый переворот был бы лучше, чем ужин с этими невежами.       — Разве помолвка состоялась?       Эльдиэ прячет глаза, улыбаясь, и молчит, перебирая пальцы мужа.       — Иримэ… — в голосе требование, почти приказ.       — Состоялась, мой свет, — тёмная голова клонится ещё ниже, так, что Орофер видит, с какой тщательностью заплетены сегодня сложные, хитрые косы.       — Когда? Она ведь отказала, — он недоволен. Больше — взбешён. Просто вне себя.       — Ничего не поделаешь, — в карих глазах напротив — невинность, — смирись с этим, мудрый властитель.       Яда и злой насмешки в одной улыбке Иримэ больше, чем во всех придворных сплетнях. Это оскорбляет.       Таур, выпрямившись, напрочь забывает о красоте своих ногтей, чем владычица и пользуется. Пилочка изымается из бархатных недр и послушно ровняет края чужих красивых пальцев.       — И когда же они придут?       — Вечером.       Иримэ отлично видит, как негодует муж, и довольно улыбается: редко можно видеть его таким. За тысячелетия выдержка крепче алмаза.

***

      За столом повисает неловкая тишина. Орофер, показательно поджав губы и сложив на груди руки, буравит гостей долгим, тяжелым взглядом, всем своим видом выражая если не недовольство, то раздражение сложившейся ситуацией.       Королева застыла рядом с супругом в точь-в-точь такой же позе, пристальным и несколько снисходительным взором скользя по сидящим напротив Гэллаису и Элоре. Глядит в упор, будто даже не моргает, просто молчаливо смотрит, словно цепко обыскивая на пример любых, самых мельчайших недостатков; по лицу её ничего не прочесть, ни единой эмоции нет и во взгляде.       Никогда не понять, не разгадать, какие мысли эти двое разделяют, — Элоре против воли ежится да улыбку робкую выдавить силится. Слухи ходили, что раздор был меж супругами царственными; даже сын их, чудится, говорил о том, лихорадочно глазами сверкая на своего спутника… Но теперь глядишь, и будто бы едины оба — смотрят холодно одним взглядом, держатся зеркальными отражениями и, кажется, едины в мнении насчёт брака сыновьего.       Всё меньше эта затея нравится уже и Элоре, но говорить она себе едва ли о том когда позволит — раз уж дочка счастлива, раз выбор сделала, значит и закончены об этом должны быть всякие споры да разговоры. Будто угадав её мысли, вдруг разрушает тишину Гэллаис, хмурясь:       — Таить не стану, Ваши Величества, — непривычное обращение дается ему с трудом, но поморщившись, продолжает: — Мне и самому союз этот не по душе был…       — Вот оно как, — отчего-то насмешливо прищуривается лесной король, обрывая на полуслове. Он замокает, качая головой, и бросает быстрый, полный ликующего превосходства взор на супругу, смысл коего, верно, им лишь одним ясен. Королева подымает глаза к высоким сводам, неслышно шепча что-то.       — Что ж, сказать следует, что я все ещё против этого брака. Но мой дорогой наследник, очевидно, считает себя достаточно взрослым, чтобы принимать решения без оглядки на мнение отца, и…       — И, очевидно, знает, что всегда найдёт себе в том поддержку в моем лице, — сладко улыбается Иримэ, на мужа даже не взглянув. — А я, в свою очередь, способна сделать все, чтобы переубедить его не в меру упрямого отца. Не так ли, mela en’ coiamin? — с упором произносит она со всё той же улыбкой, медом сочащейся. Наконец она оборачивается к гостям, сменяя прежний лед во взгляде на мягкую теплоту:       — Мой дражайший супруг хотел сказать, что этот союз более не будет иметь препятствий, я сама об этом позабочусь. Могу сказать вам больше: мы обеспечим молодым всяческую поддержку, помощь и все, что только может понадобиться. Правда ведь, милорд Орофер?       Король криво усмехается. По одному только тёмному блеску, вспыхнувшему в его очах, становится ясно, каково его истинное мнение на этот счёт.       — Однако, милорд, миледи, — Гэллаис чуть поморщился, но решился наконец заговорить, обращая твердый взгляд на царственны супругов. — Меня терзает и иной вопрос: найдет ли счастье Таурэтари, дочь моя, в этом союзе?       — Трандуил упрямо настаивает на том, что любит её, — с явной досадой в голосе отвечает таур, с некоторым изумлением глядя на него.       — Любовь и счастье, разные понятия, о владыка, — качает головой Гэллаис, мягкую, успокаивающую улыбку бросая жене, опешившей и словно бы тоже не понимающей истинного смысла, в эти слова им заложенного.       — Оглянитесь: всего лишь несколько дней назад на собственного сына, наследника, вы обрушили свою ярость, убить клялись, разве не так? И всё из-за того, что случилось аранену полюбить нашу дочь. Что же станет, когда покинет Таурэтари наш дом и этот край, последовав за вашим сыном в земли, где всё вам подчинено? Вы ведь с первого мгновения отнеслись к ней с… предубеждением и заведомой неприязнью лишь потому, что именно в неё влюбился наследник ваш, которого вы за то проклясть готовы были. Против сына, родного дитя и собственную кровь вы хотели было меч обратить, что же сотворите с Таурэтари, что прикажете сотворить, дабы не марать руки и зная, что приказ исполнен будет, — ведь в королевстве своем вы, как думается мне, и король, и судья, и власть в одном единая, — стоит только ей оступиться, ошибку глупую совершить и вызвать там ненароком ваш гнев?       Король молчит; устало и отчего-то обреченно улыбается королева. Ответа будто бы нет ни у кого из них, иль напротив — оба уверены в едином, никому другому не доступном, не достойном.       — Дочь моя, наша дочь, будет без сомнения любима, — горечью пропитана усмешка Гэллаиса; прячет глаза Элоре — он знает, жена о таком думать не хотела, и услышать то было чересчур больно. — Это — по глазам да речам вашего сына ясно, словно день, становится. Но отыщет ли она счастье, покой и мир? Отыскали ли вы этот мир и покой сами, отыщет ли ваш сын? У вас семья иная ведь, иная жизнь и будто мир иной, и словно бы даже ничем не хуже и превосходит наш во многом, но счастью-то, счастью есть ли в нем место?       Иримэ не меняет выражения лица, слушая Гэллаиса, и глаз не отводит — всё это верно. Чудится скрытый упрёк в словах наглеца-корабела, обжигает, как удар кнута, и владычица едва заметно вздрагивает.       Шипит в мыслях в сторону мужа, застывшего подобием статуи самому себе: «Будет в нашем мире счастье, когда ты на сына руку поднимаешь! Убить грозишься! Эру Великий, порази моего мужа молнией, чтобы более не случалось мне терпеть такого позора: от корабельщиков — славься, Ульмо! — слышать о собственных недостатках!»       Молчание Орофера окончательно выводит нолдиэ из себя. Элоре кажется, будто в глубине её тёмных глаз она видит отблеск минувших войн, а потом — грядущих, по вине неразумия и дерзости её мужа случившихся.       Однако неожиданно единодушный ответ венценосных особ избавляет Элоре от мук совести, а Гэллаиса — от смертных мук.       — Разумеется, есть.       Это произносится с одинаковой интонацией раздражения и недоумения, и отец невесты склоняет голову, как бы извиняясь за неосторожность и поспешность своих выводов.       Элоре в этот момент становится тяжело дышать, будто что-то неправильное повисло в воздухе.       «Невинное лукавство… И мы охотно это признаем, принимаем», — пальцами мнёт шарф, с плеча опущенный, блёкнет улыбкой. Осознание, что так легко и просто владыки и их оплели этой паутиной лукавости, недосказанности, душит, и даже шум Моря не прибавляет сил.       «Такой выбор сделала наша звёздочка», — и теперь все чаяния сердечные и мысленные устремляются к принцу Трандуилу.