Хрустальный замок

      Иримэ хмурится — на душе отчего-то становится горько. Ей тошно — тошно от того, чем обернулось так легко брошенное некогда «да» в ответ на, пожалуй, самый важный вопрос; тошно от мыслей о ясных, сверкающих первородным счастьем глаз ороферовых, тошно от того, во что превратился их брак, какую форму незаметно для обоих любовь приняла.       Подумать только, чужак, которого и встретили они впервые, — незнакомец сущий, о Эру! — и тот увидел, понял да сказал тут же, не таясь, то, что услышать она, они оба, так страшились. «Не должно так быть, дурно, неправильно!», — звучит голос в голове слишком уж похожий на почти забытый, строгий, но извечно заботливый — отцовский.       Она тянет Орофера за руку, в смятении губы кусает — привычка старая, что всё никак покинуть не желает. Орофер подчиняется покорно, без раздумий за нею следует; это неясно отчего успокаивает. Останавливается, лишь убедившись, что нет рядом чужих ушей да глаз, оборачивается и молчит, в несвойственной себе растерянности. Смотрит, жадно глазами блуждая по родному лицу, всё ищет, ищет…       — Есть ли у нас любовь, владыка? — то говорит тихо, к стыду своему так позорно желая не произносить тех слов вовсе. Сомнений Иримэ себе не позволяет, уж тем паче никогда — в Орофере. Супруг давно знаком, известен и понятен, пусть отнюдь не прост.       Тот, будто скрывая собственные тревоги, насмешливо усмехается и бровь изгибает, как делал когда-то, смеша её.       — Я люблю вас, миледи, и, осмелюсь надеяться, куда сильнее, чем наш сын свою дикарку.       — Зовешь дикаркой её, а сам не гнушаешься отцовские сказки повторять, запугать пытаясь? — Иримэ ухмыляется, но уж без былого упрека, с каким вспоминала раньше глупый поступок. — Ради первых звёзд, и после этого ты ещё себя королем мудрым называешь?       — Быть может, я сына для тебя сберечь пытался?       Орофер тихо смеётся.       — Скажи уж лучше, словно устроил это всё, желая меня позабавить, — качает Иримэ головой, но улыбки утаить не может иль вовсе не хочет.       — Да разве поверишь мне, a’maelamin?       В глазах Орофера будто лёд тает, в буйстве водопада мешаясь с медовым золотом песчинок, щедро подаренным полуденным солнцем, всё больше к закату клонящемуся. А глядит он в упор, цепко да слишком уж пристально, с неожиданной силой сжимая запястье жены, но боли не причиняя.       Иримэ смотрит в ответ, гордо задрав подбородок да сузив глаза, смотрит, ищет и с лёгкостью находит свою причину. Кажется, она всё же любит, и, быть может, это и счастьем прозвать можно.       Орофер вкрадчиво улыбается:       — Мa'arlath, cormamin*.       Нужен ли им пресловутый покой, мир да тишина? Едва ли.

***

      Бесшумной тенью проскальзывает к нему в покои Морнэмир, когда солнце клонится к самой кромке горизонта да седым серебром вспыхивают первые звёзды. Мгновение молчит, шагами меряя комнату; лицо его принимает раздраженный вид. Орофер склоняет голову — то выражение ему знакомо, пусть едва ли понятно.       Со скучающим интересом он наблюдает за тем, как Морнэмир вдруг замирает и бросается к окну, резким движением распахивая ставни, и, глубоко вздохнув, наконец утихает. Орофер лишь хмыкает, устало расплетая косы, да куда подальше откладывая королевский венец; ждёт, когда друг соберётся с мыслями и обратит будущие чувства, — знать бы, гнев ли, беспокойство или ещё что, — в, по своему обыкновению, речи пылкие.       Ждать приходится недолго: Морнэмир вздыхает, фыркает невесть отчего и всё-таки заговаривает:       — Твой сын занимается не тем, чем нужно, — едва ни шипит с легко различимым раздражением; обращая взор на горизонт — к морю. Море Морнэмиру всё же не нравилось — слишком шумное, слишком переменчивое, слишком непохожее ни на чащи давно ставшего родным Леса, ни тем паче на светлые луга Дориата.       — Не поверишь, но я заметил, — в голосе Орофера тлеющая ярость мешается с обречённостью, нагоняя на странную мысль о том, что таур будто бы в самом деле смирился со столь диковинным выбором единственного наследника спутницы жизни. — Что прикажешь делать мне? Трандуил ведь, видишь ли, вырос, самостоятельный стал, к чему ему мои советы да просьбы?       Меж слов сочится яд, губы невольно кривятся в презрительной улыбке лишь с лёгкой, почти незаметной тенью тревожности. Одно дело сказать, другое — принять и понять самому. Вырос?.. Трандуил? Орофер не знал толком, что делать с этой навязчивой мыслью, пришедшей с кривой усмешкой супруги.       Мог ли вырасти сын так быстро, повзрослеть, незаметно для него самого? Иримэ считает, говорит, едва на крик не срываясь — да, мог. А глазами-то как сверкала, как шипела, слова сквозь зубы цедила, будто уверенная в том, что он слушает, да не слышит. Впрочем, такое у них случалось часто, даром, что заканчивалось каждый раз одним.       — Мне не нравится эта его дикарка, не нравится складывающаяся ситуация, и то, как ведёшь себя ты, король, — всё продолжает Морнэмир. Орофер морщится — вроде и друг, но отчитывает, словно провинившегося мальчишку. — Что ты делать станешь, если завтра эта Таурэтари вновь твоего отпрыска к лу-… морю, потянет, топить? Один раз ведь было уже, кто знает, не попытается ли снова?..       — Валар, тогда следи ты за ним, — вспыхивает Орофер, раздраженно комкая в пальцах край туники. — По пятам ходи, ни на миг не оставляй, делай, что сердцу угодно, но меня не обвиняй после в том, что никто никого топить так и не собрался и ты зря время потратил.

***

      Тоскливо поглядывая на стену, украшенную гобеленом, Трандуил старается подсчитать, как долго уже длится ужин, без сомнения полный опасностей для фалатрим, которые со своеобразными манерами поведения владык не знакомы.       По подсчёту получается не слишком долго, но на сердце такая тяжесть, как будто этот приём, навязанный традицией, длится вечность. Никак не меньше.       Аранен прикусывает кончик пера — старая привычка — признак волнения, и опять опускает глаза на чистый пергамент: мысли никак не складываются в слова, в образы — полный хаос и разорение. Горящий Дориат…       Тихий шорох за дверью отвлекает. С интересом Трандуил косится на замочную скважину, стараясь предположить: это Халлон пришёл сказать о новых проделках несравненной своей тётушки, или Монэмир решил доложить о дворцовом перевороте?       Таурэтари стоит на пороге в диковатом, но, очевидно, по здешним меркам приемлемом наряде, и Ороферион оглядывает её с головы до ног: на ней будто бы и не платье вовсе, а несколько отдельных кусков ткани, чудно задрапированных и скроенных.       — Пойдём плавать, — эльдие, не замечая совсем этого взгляда, осторожно касается расшитого серебром рукава зеленолесского царевича, — нет сил боле здесь сидеть.       И так переживание за судьбу родичей разделяется между двумя пылкими сердцами: Трандуил, шагая по песку к покачивающейся на воде лодке, предполагает, о чём сейчас идти разговор в гулкой зале, и молится; Таурэтари, то и дело скашивая глаза в сторону своего спутника, осторожно улыбается. Сердце сжимает тревога.

***

      Ходить по песку непривычно: при всяком движении воздуха эта сыпучая погибель движется вниз, норовя обнаружить чужое присутствие. Впрочем, всё волнение о бесшумности своего передвижения Морнэмир оставляет, когда впереди показываются заросли сухого камыша. В них можно великолепно укрыться, не мешая воспитаннику совать голову в пасть опасностям.       Море не будит никаких тёплых чувств, только тоску по родному лесу, по тихому краю, где нет песков, где только еловые лапы, высокие могучие дубы и солнце, не отражающееся, впрочем, от воды так, что можно ослепнуть или добровольно выколоть себе глаза.       Но Трандуилу — этому ходячему горю и безумию всей Великой Пущи (впрочем, каковы родители, таковы и дети) — оно, кажется, нравится. В нём он находит какую-то особую прелесть, хотя Морнэмир и не склонен идеализироваиь происходящее: не волны и шум морской привлекли аранена, а эта дикарка.       Дикарка тоже не впечатляла. Кареглазая, тёмноволосая, не имела она ни стати, ни хоть какой-нибудь степенности. Волосы всегда так переплетены лентами, что и косы не разглядишь, а платья — голубые да синие — всё норовят то с плечей сползти, то вовсе к ногам упасть.       Было странное подозрение, что сам Трандуил Таурэтари не надобен — нужны его богатство, слава, титул. Ведь кто разберет этих фалатрим, засевших в своём благословенном Митлонде: близкая дружба и смешение с нолдор могли их переменить, сделать опасными, особенно опасными для таких доверчивых синдар вроде влюблённого аранена.       Сидеть в камышах тоскливо, но глядеть на влюблённого воспитанника, опасности не чующего, ещё тоскливее. Отлично слышно Морнэмиру каждое слово, дикаркой пророненное: говорит об ужине родичей своих да королевских, смеясь, надеется, что всё разрешится благополучно, и это раздражает.       Морнэмиру не нравится её тон: немного насмешливый, какой-то поверхностный, как будто не понимает, что дело может, в самом деле, далеко зайти.       Стоят у самой кромки воды. Таурэтари подбирает косу (ранее такого не доводилось Морнэмиру видеть), неведомым образом закрепляет её на голове и неторопливым движением опускает платье с плечей.       Лицо принца нельзя разглядеть, и Морнэмир хмурится: застыл, будто столб, смотрит на фигурку в белой сорочке перед ним.       «Любуется», — и это слово в мозгу плюётся ядом, отдаётся горечью на языке. Не чует беды, околдован принц и лужей этой шумящей, и дикаркой весело хохочущей.       Вот схватила за руку, тянет в воду. Ладонь сжимает рукоять верного кинжала, в золочёные ножны спрятанного; Морнэмир, как барс, напряжён, готов в любую минуту из убежища своего выбежать.       Предчувствие неминуемого дурного конца всё больше и больше овладевает синдой. Кажется, вот, сейчас прыгнет, увлечет за собой на дно морское или хуже того — околдует, вовек в свою власть заберёт, закабалит.       Видит, как, мешкая, снимает с себя Трандуил расшитый серебром наряд, опускает на песок оружие верное, в Дориате руками лучших выкованное.       Морнэмир до скрежета зубного сжимает челюсти: «Родитель твой пусть и сердцем пылок, но умом холоден да осторожен, не то что ты! Но дай срок — узнаешь, как перед незнакомцами раздеваться да оружие без присмотра оставлять».       Таурэтари ступает в воду и зовёт аранена неразумного — «Хвала Эру, что твой отец будет жить вечно, Трандуил, и мы не узнаем, насколько ещё ты глуп!» — с собой:       — Вода тёплая! Не бойся!       Морнэмир шипит в ответ сквозь зубы:       — Тёплая, потому что вы в ней великое множество таких же доверчивых дятлов перетопили…       А Трандуил идёт, послушно идёт, словно зачарованный, в эту проклятую тёмную воду, так противно шлёпающуюся о берег и камни.       — Не бойся… Дай мне руку! Дай мне руку! — дикарка уже в воде, сорочка прилипла к её ногам, к бёдрам, и негласный соглядатай подмечает малейшие недостатки её фигуры. Мысленно про себя помечает: «Не самая красивая».       Горе-воспитанник уже в воде. Идёт, держась за руку Таурэтари, всё глубже и глубже, дальше и дальше. Волны мочат его длинную льняную тунику, и сиятельный лорд молится, чтобы сейчас какая-нибудь из них не захлестнула вверенного его заботе дятла с головой.       Некстати вспоминается разговор с Орофером. Морнэмир досадливо фыркает, не спуская, впрочем, пристального взора с Трандуила — если морготов мальчишка всё же утопнет, его не менее несносный отец едва ли будет в восторге.       Пусть Орофер никогда не блистал здравомыслием, но до такой глупости и вовек не опустился бы. А этот… олень, в котором неспокойная отцовская кровь смешалась с материнской, нолдорской, что и вовсе звучит проклятью равносильно, один ведь раз уже почти утонул, зачем снова полез?       — Нолдор, — зло шипит Морнэмир сквозь зубы, прихлопывая невесть откуда взявшегося жука, посчитавшего уместным и безопасным приземлиться именно на его руку.       От Орофериона видна теперь лишь голова, дикарка заливисто смеётся над его хриплыми, булькающими словами, — проклятая лужа шумит слишком уж громко, почти заглушая речь. Морнэмиру становится тошно. Скользит ленивая мысль, что если олень, — дятел? — утонет сейчас не без помощи своей дикарки, то все они разом лишатся двух проблем и мигрени. Морнэмир прищуривается, оценивающим взглядом цепляясь за белокурую макушку.       Волна бьёт в спину, но Таурэтари стоит на ногах твёрдо — эти волны и не волны вовсе, ей, к такому с младенчества привыкшей, всё смешным кажется. Пальцы у Трандуила от воды холодеют, и она крепче сжимает их, боясь отпустить: не хватало ещё утопить жениха и наследника. Шепчет, глядя в сапфировые глаза:       — Не бойся… Не бойся…       Улыбается, как дитю неразумному, ласкает лицо взглядом, теперь замечая только, какой разной бывает красота: здесь, в Гаванях, всё больше тёмноглазые, лицом иные, а у Трандуила каждая черта — на шею и плечи смотреть Таурэтари стесняется и краснеет — будто искусным скульптором вылеплена. Все они такие, весь их род.       Рождается обжигающая дерзостью и новизной мысль: «А ведь когда станет мне мужем, тогда Море нам даст ребенка. Такого же прекрасного». Это откровение перед самой собой поражает, восхищает и пугает: ребёнок? У них? Таких молодых и глупых?       Вода уже по шею, а принцу зеленолесскому только по грудь. Таурэтари, сдерживая смех, говорит негромко:       — Ложись на воду. Не бойся, я держу тебя.       В глазах синды отражается отчаяние, и смешка сдержать нельзя: до чего же пуглив!       — Ложись на воду, глупый! Нечего бояться! Ну, смелее!       Волна снова бьёт в спину, мочит затылок, попадает в уши, а ей всё веселее и веселее.       Морнэмир холодеет, когда знакомая макушка исчезает и, забыв о скрытности, бежит к воде, расстегивая находу пуговицы камзола. Вот! Свершилось теперь самое страшное! Осталось только поймать эту дикарку, уличить в коварном замысле!       Таурэтари фыркает, отплёвывается, по-прежнему сжимая избранника ладонь.       — Высокая волна. Ничего, это ничего, — зачарованно смотрит в глаза напротив, чувствуя, как гибнет, тонет, тонет в их глубине. Становится жарко посреди неприветливого морского ветра. — Не бойся, я рядом. Держись за меня и болтай ногами. Не забывай дышать.       Легонько оттолкнувшись от дна, тут же попадает в сильнейшее течение, которое и несёт обоих вдоль берега к далёким скалам. Расплавленным серебром плывут вслед за едва ли верно понимающим действительность Трандуилом его роскошные волосы.       Море держит его или Таурэтари — Трандуил не понимает. Он просто плывёт, плывёт по тёмной воде, и где-то под ним есть песок, водоросли, рыба. Всё это ново и дико: и близость Таурэтари, и песнь Моря, и новое ощущение, будто он лист, упавший в лужу, и теперь покачивается, покачивается на воде и не тонет.       Говорит хрипло, сплёвывая горькую солёную воду:       — Ты кудесница.       Таурэтари мотает голову, мокрые пряди прилипают к её бледному лицу с огромными глазами: кажется сейчас ему совсем иной, не такой, какой днём была.       — Дыши…       Морнэмир проклинает день, когда Эру Великий решил разделить единой народ на несколько племен, в число которых попали и фалатрим. Он желает погибели всем их кораблям, хочет, чтобы пересохло Море, сбивающее с толку, молится, надеясь ещё увидеть неразумного ученика живым.       Но Трандуил будто бы не показывается. Взору мешают, путают, проклятые волны; усиливается резкий, холодный ветер невесть откуда явившийся и до глупости неуместный. В ушах стучит сердце. Морнэмир с лёгкой растерянностью думает, что, кажется, Орофер всё-таки потерял сына.       В чёрных объятиях Моря Таурэтари выглядит диковинно правильно, — так думает Трандуил, не обращая уж больше внимания на горький привкус во рту, резь в глазах и странное, тянущее чувство недоброго на душе. То глупости да игра старых страхов теней, — хочет верить.       На грани сознания кричит, разрываясь материнский голос об опасности и том, что быть ему здесь, сейчас и с Таурэтари, в особенности в таком виде, не полагается; кричит, что против правил это, что отец в бешенстве будет, коль узнает. Так звучит голос его собственного сознания, окрещеный Морнэмиром голосом «здравого рассудка».       Трандуил невольно смеётся, хрипло да надрывно, смеётся обжигающим холодным страхом мыслям и яркому пламени в глазах Таурэтари, едва не захлебываясь.       Думает, что глаза у неё в это мгновение будто светятся изнутри невиданным огнём и оттого кажутся ещё больше, ещё краше, ещё любимее. Думает, что зверством было бы оторвать, увести её прочь от Моря к далёкому и, к его собственной горечи, совсем ею нелюбимому, неизвестному и чужому Лесу. Думает, что будто бы ненароком отыскал очередной недостаток их союза: Таурэтари любит Море слишком уж сильно, чтобы полюбить Лес, а он жизни не видит вдали от родной чащи.       В шуме волн на миг проскальзывает чересчур знакомый возглас — то словно бы кричит в краткой спышке испуга и отчаяния наставник, Морнэмир, и Трандуил невольно отвлекается от путаных, больных мыслей.       Плыть против течения тяжело: Трандуила приходится тянуть за собой, и Таурэтари, прикусив губу, ищет под ногами дно. Пусто. Волны теперь бьют в лицо, перехлёстывают с головой — не до смеху, но ещё хватает смелости да сил шептать:       — Не бойся… Не бойся… — и в глубине глаз, над которыми стрелами — длинные ресницы, задорный огонёк.       Вот оно дно. Наконец. Таурэтари непроизвольно захлебывается водой, фыркает, тянет Трандуила к себе:       — Вот и закончилась морская прогулка. Только ступай осторожно, здесь скользкие камни, — и смотрит, смотрит с восхищением, улыбается смущённо. Добавляет, движимая не стремлением угодить, сладкий мёд лжи в уши влить, а только настоящей любовью и искренностью: — Славно плаваешь, будто родич наш.       Волна снова бьют, норовя с ног повалить да за собой увлечь и Таурэтари толкает вперёд, к гостю чужеземному. Миг — и по коварной воле шумящей воды стоит оба, прижавшись друг к друга, что совсем уж неподобающе, неприлично.       Эллет вспыхивает, услышав, как тяжело бьётся сердце аранена под её ладонью, и поднимает глаза, но только для того, чтобы опять увидеть бездну тёмных в ночи Трандуиловых глаз.       — Ах! — отворачивается, но при том только крепче сжимает его руку, боясь отпустить, — пойдём скорее на берег.       Остановившись у кромки воды, подбирает и отжимает подол сорочки, фыркает, мотая головой — славное выдалось купание. Посылает благодарный, полный нежности взгляд к Морю, благодарит Ульмо.       — Скажешь, будто это было плохо? — щурясь, улыбается Трандуилу. Ветер холодный, в мокрой одежде стоять несладко, да близость Орофериона и тепло в груди, что при взгляде его чудных глаз возникает, греет. Снова берутся за руки, и щёки уже не ошпаривает румянцем — в этом жесте столько правильного, щемяще сердце нежного, что смущение и глупо, и нелепо почти что.       Аранен задумчив, и Таурэтари торопится отвлечь его, чтобы не терзали напрасные сомнения да страхи, кои Море навеяло. Осторожно ступая по прибрежной гальке, тихо смеётся:       — Когда подумаю, сколько ещё вокруг неизведанного, страшно становится. Есть и твой Лес, и острова за горизонтом, и горы, и города людские, и царства гномьи… А я ничего, ничего кроме воды не видела. А ведь там хорошо, верно? — заглядывает в глаза своему спутнику с детским интересом, — там всё не так, как у нас… Скорей бы увидеть твой лес. Он ведь не таков, как наш, нет там этих бесконечных корабельных сосен, верно?       — Не таков, другой, — рассеянно повторяет Трандуил, пальцами по волосам проводя. Чувства внутри, вторя морю, бушуют самые диковинные — восхищение схлестывается с морозящим кожу ожиданием дурного. Отец узнает, непременно узнает; узнает и матушка, и в этот раз едва ли заступится. Убьют, — проскальзывает мрачная, твёрдая мысль.       — Так расскажи, какой он, твой лес, — вдруг просит Таурэтари, лукаво блестя глазами. Трандуил растерянно смотрит на неё и хмурится — слова разбегаются, нужных никак не найти.       — Он живой, — невольно срывается фраза, что отчего-то кажется вдруг единственной верной, единственной правильной. — Он дышит, глядит, чувствует и, быть может, любит… Ты увидишь, сама увидишь совсем скоро — словами такое не передать. Он, Лес, наш Лес, живёт в каждой травинке и листке, в каждом звере да птице, в воде и воздухе…              Этого нельзя представить глазами, можно только понять, почувствовать, и Таурэтари старательно пытается так и сделать. Мелькает в тёмной голове мысль, что оба они — кто Лес, а кто Море — чувствуют и любят одинаково.       — Он прекрасен, Таурэтари, — неожиданно серьёзно говорит Трандуил, пристально вглядываясь в её лицо. Поймёт ли, сможет? — Красив, до безумия красив, пусть и тёмен, страшен, опасен порою…       Договорить он не успевает, оборванный внезапным и донельзя недовольным возгласом:       — Трандуил! Не можешь объяснить, какого Моргота здесь происходит?!..       Откуда-то из зарослей камыша появляется разъяренный Морнэмир. Трандуил обречённо думают, что его всё же убьют.       Таурэтари же на Морнэмира смотрит из-за плеча Трандуила не испуганно, а скорее с любопытством: как этот диковинный лорд из того самого Леса будет с ними расправляться.       — А что в этом вы видите такого, что стоит ссориться?       Её звонкий голос перекрывает шум волн, а пальцы против воли крепче сжимают ладонь Орофериона.       — Что такого?.. — повторяет с изумленной усмешкой Морнэмир. Неужто шутит иль попросту безумна? Взгляд переводит на Трандуила: ученик, мгновение назад залившийся краской, стремительно бледнеет, узнавая угрожающе-мягкие интонации.       Равно таким же тоном да со сладкой улыбкой впридачу он обращался к подопечному, когда тот явился однажды на занятие спустя час после положенного, перемазанный в грязи и глине, и сбивчиво бормотал что-то про оленей, людских охотников и ямы. Помнится, еще и виновато прошептал тогда, что где-то обронил меч, — что и стало причиной гнева наставника.       «Олень, — мрачно думает и теперь Морнэмир, глядя на горемычного и неприлично мокрого бывшего, — хвала Валар, что уже бывшего! — ученика. — Что сын, что отец, оба олени. Благородные олени». Пролетает мысль, которая с каждой секундой нравится ему всё больше и больше, что лучше б малолетний олень утонул в проклятой луже.       — Что такого, — вкрадчиво повторяет он, позволяя себе кривую улыбку. — Что именно такого вам в красках объяснит наш дражайший таур Орофер, которому, разумеется, обо всем в подробностях будет доложено.       Пусть два оленя разбираются сами. Единственной его, Морнэмира, задачей — было проследить, чтобы младший ненароком не убился. Что ж, Трандуил жив. А с него довольно.