Хрустальный замок

      Таурэтари не пугается: сплетенные пальцы не позволяют и мысли допустить о беде, со стороны жениховых родичей грозящей. В нежном взгляде, поднятом вверх, к резко очерченным скулам, бледной кожей обтянутым, читается безмятежное спокойствие: «Разве могу я бояться подле тебя? Нет, ты не таков… Не таков… Не позволишь, не дашь в обиду».       — Докладывайте, — наглая девчонка из фалатрим одаривает высокородного синду насмешливой улыбкой, — это ваше право.       Трандуил чувствует, как Таурэтари всё крепче прижимается к нему; её тёплое дыхание греет плечо, и, кажется, затихает от этого лютый морской ветер, бьющий в нос резким запахом неведомых растений.       Морнэмир воздухом давится, но отчего-то больше ни единого слова не произносит, укоряюще поджимая губы. Мгновение он смеряет бывшего ученика и его дикарку полным неизвестной причудливой эмоции взором и, покачав головой, молчаливо уходит, печатая шаг.       Стоит только ему скрыться из виду, оба заливаются безудержным хохотом.

***

      Вино ласкает стенки бокала, плещется, колеблется, такое зыбкое, чуткое к любому движению.       Иримэ улыбается, поднимая глаза от причудливой игры света в глубине жидкости к бушующему за окнами Морю. Они, нолдор, всегда любили Его, любили как саму жизнь, и никакие невзгоды не могли заглушить вечнозвучащий зов вод, стоило раз только взглянуть на эту стихию, свободную и прекрасную.       Орофер этого не понимает, не чувствует; он вопреки всем законами это самое Море ненавидит, и владычица прячет усмешку в глазах: «Не по сердцу всякому властолюбцу придётся то, что сына родного из подчинения ему вывело», но не торопится сегодня упрекать — впереди ещё целая вечность, которую с лихвой хватит и на упрёки, и на нежность.       Подняв руку (голова её покоится на коленях мужа), гладит Ороферову щёку, подбородок, губ касается, долго-долго смотрится в синеву глаз.       — А что, моё сердце, всё думаешь о Таурэтари?       Таур морщится, а Иримэ торжествует: непроницаемая маска спадает в такие минуты с его лица, и можно разглядеть другого Орофера, беззаботного родича Тингола, с каким и в огонь, и в воду идти не страшно.       — У них здесь другие нравы, — кубок допит, последняя алая капля медленно стекает вниз, — но она не станет мучить Трандуила так же, как я мучаю тебя.       Оба смеются, и нолдиэ удобнее устраивает голову на родных коленях.       — Она ещё совсем дитя, ей нет и тысячи (Эру, ей нет и полтысячи, нет и двух сотен!) — делай, что хочешь, лепи, как воск, — а Трандуил это отлично умеет, хотя и не подозревает. Это твоя кровь, — снова ехидство во взгляде. — Оттого она не станет причинять нам больших тревог и хлопот.       Решительные шаги в коридоре заставляют выпрямиться: владычица, поднявшись на ноги, отходит к окну, оттуда сверкает смеющимися глазами. Не сговариваясь, оба произносят вслух одно:       — Морнэмир.       Один — с пренебрежением, второй — со смешанным чувством.       Морнэмир на сей раз изменяет себе: он едва кланяется, приветствуя таура, а в сторону леди Иримэ и вовсе не смотрит. Выражение лица хотя и ровно, но губы поджаты — редко, редко когда увидишь таки́м друга и советника лесного короля.       — Ему вздумалось оставить оружие на берегу, — почтительности в голосе бывшего — «Хвала Элберет, бывшего!» — прячет улыбку Иримэ — наставника след простыл, — а самому раздеться и…       Взгляд двух пар глаз прикован к его фигуре, замершей посреди покоев, и больше нет ни усмешки, ни иронии — тревога: на какую ещё глупость оказался способен царственный отпрыск.       —…и пойти купаться вместе с… — отчаянно стараясь сдерживать себя, Морнэмир не находит ничего лучше, как только отхлебнуть обжигающе крепкого, сладкого вина из кувшина, — этой дикаркой.       Ожидаемо молчание Ороферово перебивается звонким, громким смехом его супружницы. Та отставляет свой кубок, подходит ближе, улыбаясь, и осторожно берет разгоряченного обидой синду за руку:       — Но ведь он жив, не так ли, лорд Морнэмир?       «Хотел бы я сказать обратное», — мелькает в голове, но тяжёлый взгляд таура заставляет говорить прямо:       — Жив, моя госпожа.       — Он видел вас? — пальцы у владычицы тёплые, нежные; успокаивающе гладит его запястье, взглядом указывает на кресло. А дыханье спирает от негодования с новой силой.       — Видел?.. Видел… Она, — сквозь показное равнодушие на лице пробивается румянец — никогда доселе не приходилось испытывать ему, лорду зеленолесскому, таких унижений, — сказала, что не находит в этом ничего страшного. А Трандуил… поддержал её.       Охотно делится на осанвэ картинкой недавно минувшего, и Иримэ прячет улыбку под ладонью: ненаглядное чадо, сердце золотое, не выглядит ни утопленником, мгновение назад на берег вытащенным, ни несчастным, что хотели в жертву Ульмо принести. Таурэтари — дикарка? — нет, само очарование юности — льнёт к нему со спины, сжимает пальцы и, ах, как уверенно речь держит.       — Разумеется, это недопустимо, — угадав настроение мужа, отвечает, не раздумывая.       Морнэмир удивлённо замирает в кресле, ища скрытого подвоха, ловушки, на которые так искуссна светлейшая: «Давно ли стали вы быть так согласны друг с другом? Или в вине яд?».       — Найди его и приведи сюда.       И этот категоричный приказ отдан — что переменилось в мире? — не владыкой — всё той же супругой его.       Когда двери закрываются за спиной советника, Иримэ опять смеётся, весело глядя на мужа:       — Разве станешь ругать сына за то, чем сам грешен? — щурится, щурится лукаво, пряча искорки смеха в глазах. — Вспомни себя, когда в озёрах Дориата, в тенистых тихих заводях, под ивами укрывшись, мы были счастливы…       Подойдя, ладонью касается щеки, чарует, навевает воспоминания о прошлом, которые давно уже заперты в короб да спрятаны в самом потаённом уголке сердца, где нет места ни чужому взгляду, ни родному, а ключ от которых брошен на дно самой глубокой пропасти.       — Вспомни, — глядят прямо блестящие очи, — вспомни, Орофер, как ночами душными перед грозой мы приходили в тайный грот и ты пел мне, скрывая голос свой за журчанием серебряных струй… Вспомни же…       Но вспоминается вместе с тем и другое: как кровь окрашивала садовые фонтаны в винные чаши поминальной тризны, как, застигнутые смертью, расстилались в ней бессмертные тела.       Леди опускает руку, отходит, морщась: она тоже помнит, она, из народа нолдор, даже винит себя за грехи чужие.       — Не ругай его, — шелест — не голос, — он юн.       Орофер помнит, — помнит, как забыть? — и выдавливает кривоватую улыбку. Вновь ссоры затевать желания нет; супруга хмурится, глаза отводит и кивает.       — Я, быть может, ругать и не стану, — деланно насмешливо произносит, ловя её удивлённый взгляд. — Но лишь если говорить с ними об этом досадном происшествии сама будешь.       Взор Иримэ проясняется, светлеет и звенит прежним, спокойным и знакомым обоим смехом.       — Желаешь, чтобы научила я их скрываться лучше?       Орофер глаза не по-королевски закатывает и кривит уголки губ — приличия ради, нежели из истинной досады.       — Пусть так. Главное, Морнэмиру чтоб на глаза не попадались более.

***

      — Дитя моё, — Иримэ улыбается нежно, тянет руки к Трандуилу, по старой ли привычке иль из собственного желания — не разобрать.       Сын появляется на пороге покоев, взъерошенный, раскраснейшийся, блестит глазами и на отца своего в это мгновение ничем не походит вовсе — Иримэ тихо смеётся, невесть отчего рассмешенная этой мыслью, приглаживая растрёпанные, всё ещё хранящие соленый запах моря волосы.       Трандуил в первое мгновение замирает на пороге, удивлённый тем, что матушку застал в собственных покоях, неуловимо напрягается, но, едва разгадав её истинные настроения, легко улыбается в ответ, осторожно обнимая.       — Nana? — шепчет в её плечо, зарываясь носом в волосы. Иримэ слышит мерное, покойное биение его сердца совсем рядом, и это отчего-то умировторяет. — Не думал вас здесь увидеть…       Иримэ отстраняется, глядит с ребяческой усмешкой, прищуриваясь. Сын, диковинным образом угадав природу её улыбок, заливается краской смущения, отводя глаза.       — Морнэмир рассказал, так ведь? — вопрошает робко, будто и сам до конца не верит в то, что сотворил.       «Будто на грех какой несусветный пошёл, — со смешливым раздражением думает эльдие, улыбаясь ласково. — Ороферово это воспитание, Моргот бы его побрал…»       — Морнэмир, кто же ещё, — фыркает, перебирая пальцами белокурые локоны. — Давно, сказать начистоту, я его таким… нервным не видела.       И лукаво усмехается, заметив, как сын морщит нос и едва заметно кривится.       — Злитесь?       — Отчего бы? — щурится Иримэ, думая, что не дай Эру посмеет муж сказать что лишнее, и сыну их известна станет пара занимательных родительских выходок под покровом ночи. — И мы молоды были, ion nin… Отец твой бушевать не будет, не тревожься.       Глаза Трандуила вспыхивают любопытством, но отчего-то вопрос, готовый уже сорваться с языка, он давит, кажется, решив приберечь на потом и расспросить родителей в более подходящее время для пущего эффекта.       — Главное, — с ухмылкой произносит Иримэ, вновь скрывая вуалью лицо да уже почти выйдя из комнаты — замирает на пороге, обернувшись. — Коль в следующий раз соберётесь, от свидетелей лишних лучше сразу избавляться.       И с этими словами прикрывает за собой дверь, оставляя вновь покрасневшего сына наедине с самим собой.

***

      Не спится в эту ночь Элоре. В неверном свете лампады лицо её тревожно, то и дело оборачивается она к Гэллаису, что дремлет так спокойно, будто завтра ему не свою дочь с принцем лесным обручать.       Дрожит на ресницах слеза, а руки ещё кажутся стянутыми теми путами невинной лжи, что Владыки за ужином наплели искусно да крепко. Тихо откидывает крышку шкатулки Элоре, бессмысленно перебирает широкие ленты, украшенные зайтеливой вышивкой. Вот белая, расшитая серебром, украшенная жемчужинами морскими, крупными, драгоценными, — такую невестам в косы вплетать повелось у их народа. Такую завтра и Таурэтари вплетут.       Тянутся к лицу ладони, холодная огранка перстня впивается в щёку — Элоре задумчиво подпирает голову и тоскующе смотрит на розовеющий небосвод.       Что Таурэтари, звёздочка их, любимица, счастье, завтра невестой станет, в голове не укладывается. Такая юная, почти ещё несмышлёныш, будет завтра петь и танцевать — как уж водится за ней, непоседой — ликуя, и только об одном, думается Элоре, стоит молить Валар: чтобы Трандуил, принц чужеземный, оградил её от тех невзгод, какие всегда ждут чужестранок да неродных, нежеланных.       — Впереди ещё год… На то и даётся, — голос мужа звучит у самого уха, крепкие руки осторожно сжимают плечи под тонким шёлком, — чтобы уверились оба в своих намерениях.       Элоре качает головой, жмурится.       — Не хочу, чтобы разлад меж ними был, как у владыки с владычицей. Молва слухами полнится один другого краше.       — Не будет так. Таурэтари зла не помнит, а себя блюдёт: если ей кто скажет — что же ты всё плачешь, свет мой? — слово недоброе — простит; если сама обронит по глупости — прощенья попросит. Да ведь и имя…       Элоре согласно кивает, уткнувшись в плечо супруга: имя судьбой их дочери обернулось.

***

      Таурэтари не сидится на месте, и она, пока мать тщательно, волосок к волоску, заплетает ей косу, все трогает что-то: то украшения, то ленты, то потянется к лицу своему. Пальцы едва заметно дрожат.       Лента белая пока простенькая: без украшений, без вышивки. Другую, тяжёлую, сверкающую, вплетут, когда официально принц её невестой своей наречёт. При мысли об этом сладко замирает сердце в груди, и камень в перстне помолвочном подмигивает на солнце переливами.       Наконец, отходит матушка, и Таурэтари, сдерживая улыбку, вертится перед зеркалом, гордая и довольная. Миримон смотрит из-за двери недовольно, хмурится и, когда сестра выпархивает из комнаты, перехватывает её руку:       — Я теперь с тобой ходить буду.       — Ходи, — та улыбается насмешливо, — только на глаза не попадайся. И когда целоваться станем, ты не гляди, — щёки при этом вспыхивают румянцем.       — Вот ещё! — брат фыркает, — целоваться! Он тебя и пальцем не тронет, пока не поженитесь. Уж я прослежу.       Эллет смотрит недовольно, хотя в глубине глаз и затаился смех:       — А сделаешь глупость какую, я тебя с собой не возьму в Зеленолесье, так и знай. Знай и помни, братец, — и, высвободив руку, убегает на улицу.       Миримон кисло смотрит на мать, кланяется и вслед за сестрой не спешит: коль уж он ей ненужен и в обузу, так к чему забота. Сломает она себе и принцу шеи, очередную потеху затеяв, забаву опасную, так он и плакать не станет.

***

      Когда на пороге появляется бледный и непривычно встрепанный Морнэмир, Кирдан молча кивает своим мыслям и ухмыляется уголком губ — и вновь он оказался прав.       — Чаю? — предлагает, с любопытством оглядывая нежданного гостя. Морнэмир кривится словно от вспышки мигрени.       — Лучше Айвендиловой грибной настойки, — фыркает он, пытаясь улыбнуться. Выходит дурно, и Морнэмир лишь тяжело вздыхает, потирая переносицу.       — Прости, одна бутыль была да и та закончилась, — Кирдан качает головой и жестом предлагает старому другу пройти внутрь. — По истечению первой же недели пребывания одного чудного семейства в моих мирных, безмятежных владениях.       — О.       Морнэмир вновь кривится, с лёгким интересом осматривая комнату, в которой оказался. Светлая, чистая, с окном, выходящим на Море — ту самую тошнотворную лужу в каждой мельчайшей детали. Воздух и тот пропах морской солью, вызывающей не то отвращение, не то вовсе тошноту.       Без труда разгадав мысли дальнего иль не слишком — никто уж не старался вспомнить да разобраться, — родича, Кирдан хмыкает, со стуком опуская на стол чайник и чашки. Морнэмир кривит губы, молчаливо наблюдая за тем, как тот разливает чай.       Тишину заполняет шум прибоя, за прошедшие дни набивший Морнэмиру оскомину; проносится волной крик чаек. Исподлобья он глядит на Кирдана, рассеянно подмечая те немногие изменения, что исчертили его облик за прошедшие столетия с последней встречи. Разливается слабый аромат чая, обволакивая и дурманя взбудораженный разум.       Против воли поднимаются замутненные, выцветшие воспоминания первой встречи, сотен бесед и незаметно завязавшегося приятельства. Сдружились они по причине нелепой — повстречавшись однажды в Дориате, невесть как в разговоре своем перешли к обсуждению несколько безумного королевского семейства, неожиданно сошлись во мнениях да остались друг о друге самого приятного впечатления.       — Они сведут меня с ума и если уж удосужатся заметить, то лишь рассмеются, — хмуро произносит Морнэмир, с опаской отпивая из чашки.       Спустя мгновение он кривится в гримасе ужаса и отвращения, спешно отставляя с давних времен ненавистный чай куда подальше. Оставаться трезвым в обществе Его Величества Орофера идеей было глупейшей, и потому довольно быстро он когда-то пристрастился к вину, силясь сохранить душевное равновесие. Не помогло.       — Они? — Кирдан невозмутимо делает глоток из собственной чашки, глядя куда-то в пустоту и размышляя над невесть чем. Морнэмир предлагает, что тот пытается понять, каким образом, Моргот возьми, они дошли до этого.       — Орофер, его полоумная жена-нолдо, их безумный сын да его любимая дикарка, — цедит он сквозь зубы, в который раз морщась. — Все они окончательно обезумели.       — О. — Кирдан обращает на него задумчивый взгляд. — Тебе не надоело?       Морнэмир молчит, лишь выразительно глядя в ответ. Глаз у него куда выразительнее дёргается.       — Понятно, — вздыхает Корабел, крутя чашку в руках. — Если решишь поступить разумно, то в который раз напомню: с десятком кораблей на выбор и мирной, тихой жизнью в благословенном Валиноре я помочь могу.

***

      Совсем неподобающим невесте принца — да ещё и зеленолесского принца! — образом Таурэтари бежит, между садов петляя, к дому ненаглядной наперсницы и во всяких забавах первой помощнице — Эариэль.       Та встречает новость смехом, хватает за руки, кружит:       — Стало быть, невеста?! А меня с собой возьмешь в земли дальние?!       Таурэтари отвечает тем же безудержным хохотом, закидывает голову вверх, к яркому солнцу, безоблачному небу:       — Возьму! Возьму! А Миримона — и не подумаю!       — И поделом!       Когда утихает восторг, обе садятся на нагретые ступени, что в сад на взгорье ведут, и Эариэль, любуясь белой лентой в косе подруги, начинает мечтать:       — Стало быть, скоро пир, а после — танцы до утра. Вот и узнаем, что там у них, в Пуще, танцуют. А вдруг, — наклоняется ближе, шепчет лукаво, — он танцевать не умеет?! Дикарь ведь!       Таурэтари смеётся и толкает её с притворным ужасом.       — Ну, а как целовать его станешь? — блестящие черные глаза рядом, румяные губы изгибаются в ехидной улыбке.       В ответ краснеют щёки, новоявленная невеста отворачивается, ребром ладони лицо от виска до скулы прикрывая:       — Рано тебе о таком говорить! Лучше скажи, во что одета будешь?       Эариэль вскакивает тут же на ноги, от нетерпения притоптывает каблуками:       — А вот и не узнаешь! Вечером, вечером увидишь! И уж такое я платье красивое придумала!       Таурэтари смотрит, щурясь на солнце, улыбается, и жизнь в этот момент кажется ей самой прекрасной, милой и доброй. Охватывает с головы до ног восторг, прилив неудержимой радости, и, тоже поднявшись, хватает Эариэль за руки, тащит за собой вниз, поддаваясь безудержному желанию не бежать — лететь, лететь вперёд к солнцу, к родной воде, и каждому, каждому о своём счастье рассказать.