Хрустальный замок

      Эариэль бесцеремонно оттирает плечом Халлона, статуей застывшего за плечами зеленолесского жениха, и тянет Таурэтари за рукав:       — Идём купаться! Ночь какая, ты посмотри только!       Таурэтари с трудом отводит взгляд от лица наречённого и влюбленно смотрит на небосвод, что сегодня ясен и чист и весь покрыт алмазными россыпями — будто и он тоже празднует, торжествует, ликует.       — В самом деле… — морщит нос, смеясь, — пойдём! Нельзя не купаться сегодня! — и, не выпуская руки Трандуила, тянет его в темноту, к одному ей известному месту, где ничего, кроме неба, воды и смеха друзей.       «Местом» оказывается помост на верфях. Эариэль и с нею ещё неизвестные нолдорской наружности, к которым весьма доброжелательна Таурэтари, лавируют между котлов и брусьев, столов и огромных свертков, упрямо пробираясь к замершим на стапелях белых птицах — кораблях. Трандуилу и странно это, и чуждо, но он не противится, охваченный куражом; особый азарт делу придаёт завтрашняя словесная баталия, которую предстоит — непременно предстоит! — выдержать с отцом.       По поскрипывающим лесам взбираются на уже просмолёный парусник, и всё та же неугомонная Эариэль решительно распоряжается, сидя на правом борту, под которым — тёмная вода:       — Первыми мы с Таурэтари прыгнем, а вы уже следом.       Таурэтари скидывает платье легко и быстро, совсем не заботясь об аккуратности, и ленты разноцветными полосами едва различимого цвета падают ей на плечи.       Она вновь удивительно органично смотрится стоящей на отшлифованной поверхности борта, готовая упасть в объятия к её Морю. Трандуил морщится от непроизвольного представления каково это — лететь вниз к воде. Отчего-то ему, во все дни жизни своей не боявшегося сорваться с обрыва оврага на твёрдый суглинок, сейчас жутко.       Таурэтари, обернувшись, смеётся, призывно машет рукой, а затем с весёлым визгом прыгает. Слышен сильный всплеск, минутная тишина. Сердце против воли начинает встревоженной птицей биться о ребра: мало ли опасностей на дне морском таится. Подойдя ближе, Ороферион видит лишь разбегающуюся кругами черную воду.       Думает: до чего странен и насмешлив мир в известной своей переменчивости.       В той воде он видит клубящиеся тени, далёкие яркие искры да звёзд призраки; глядит, пытаясь отыскать собственного лица тонкие штрихи — тщетно. Впереди — тёмная неизвестность; Трандуил ухмыляется — так, пожалуй, сказать мог бы об излишне многом в чудной своей жизни. И, вдохнув полной грудью, делает шаг, почти привычно следуя за той, кто ворвалась в размеренное и четкими линиями расчерченное бытие его.       Вода встречает его цепкими, жадными объятиями; облачается неизведанное будущее в выцветающие одежды настоящего, теряя темные краски — те растворяются, точно яд, в мутной воде. Трандуил делает первый вдох, смеются над ним, — над ним ли? — звёзды во взоре Таурэтари.       Шум Моря стирает всё, смягчая, размывая блеклые, робкой акварелью вырисованные грани. Кожей Трандуил чувствует воды ночной холод, щедрое тепло невесты (теперь уже — да!) рук и тяжёлую черноту грядущего, знакомо ужасающего в своей неизведанности. Солёная морская вода на языке горчит кровью.       Трандуил знает: будущее ему предвидеть не дано; Таурэтари нонче улыбается неуловимо иначе, но по-прежнему — жемчужной, точно звёзды в морских глубинах погребённые, улыбкою; и — на заре завтра перемениться суждено слишком многому. К своему стыду думает он, и что, быть может, больше уж Моря, причудливо любимого сердцем в ядовитых объятиях прежней ненависти, ему не увидеть вовек. Думает, и…       Мысли задыхаются: Таурэтари, залившись серебряным смехом, тащит его против вновь сменившегося течения. Кровь на языке вновь сменяется солью, а горечь на душе — азартом да дрожащим восторгом.

***

      Отец глядит на него с причудливой, доселе невиданной эмоцией во взоре. Трандуил того не понимает и на всякий случай отвечает взглядом упрямым, гордо вздергивая подбородок.       Родитель снисходительно фыркнув, закатывает глаза. Оба думают о произошедшем накануне; гадают, кто первым решится о том заговорить и решится ли вовсе.       — Забавно, право слово… — в голосе отца стучит рассеянное удивление и почти искренняя растерянность.       Трандуил хмурится, складывает руки на груди, силясь разобрать, что за мысли отца терзают.       Тот лишь слабо улыбается невесть чему в ответ и глаза отводит, пустым взглядом блуждая по складкам тяжёлых портьер. Выглядит таур непривычно усталым и в той усталости диковинно умиротворённым.       Трандуил гадает: причина ли тому отъезд матушкин?       — Знаешь, ion nin, все кругом твердят, что ты повзрослел, — Орофер хмыкает, усмехаясь отчего-то, и вновь обращает отрешенный взор на сына. — А я словно бы и не заметил вовсе. Вот умора…       Он ловит себя на холодным ветром просвистевшей мысли, что будто в зеркало глядит, с полувзгляда узнавая собственное неуступчивое выражение лица, прочертившее морщины на лице сыновнем.       Трандуил изумлённо вскидывает брови: видит Эру, не это он услышать ожидал.       Взор отца вдруг твердеет, пролегает у рта жёсткая складка, и ледяная сталь в глазах плещется, рваными узорами морозной паутины подёрнутая, словно вуалью траурной.       — Выбор ты свой сделал, мой сын, — не кричит — раскаленным добела железом припечатывает, что на вкус Трандуила куда хуже. — Помехи уж больше чинить не стану, твоя жизнь, тебе с тем жить. Пути назад не будет, а если отыскать попытаешься, поняв вдруг, что будто не того хотел, — то не сын ты мне больше. Раз ступил на эту тропу, идти придётся до конца.       Трандуил в молчании кивает. Что-то, что ощущается не на словах — будто в самом воздухе, меж ними неуловимо изменяется с тихим, больным хрустом. Однако не знает он — к добру ли.

***

      Морнэмир удивляется — до сих пор, после стольких-то столетий под одной крышей! — повадкам королевы. Леди Иримэ, по скромному, но неоспоримо верному мнению советника, не знает меры ни в чём: будь то тщеславие или безбашенная удаль — всё в ней превосходит эталонный образец.       Вот и сейчас она так несётся на лошади, как будто это конь неведомой валинорской породы, оставляя далеко позади свиту. На ветру развевается за её спиной плащ, и рукава платья, задравшись, обнажают старые широкие полосы от шрамов, что так тщательно владычица скрывает.       «А более всего любит свободу, — выносит приговор синда, — которой у неё меньше всего, потому как и титул, и семья налагают свои ограничения. Впрочем… Когда она знала смысл этого слова? Что такое для неё «граница»? Нет, воистину, уверенная в своём высоком уме, она считает себя всеведущей, и ей нет дела до бунтов и заговоров, какие могут вспыхнуть по её гордости».       «Корко пишет, — мысли о тяжёлом сейчас, на ветру, на солнце, становятся необычайно лёгкими, — и опять волнения… Сомнения… Бесконечные претензии, бесконечные обиды. Нельзя мирно поделить между столькими детьми такой большой кусок пирога — кому-то всегда будет мало».       От нерадостных — об обыденности будней владчних — мысли переметаются к помолвке сына, и на сердце теплеет. Мелькает в памяти образ сына, полный спокойствия и твёрдости намерений; Трандуил будто преображён: нет ни брони язвительной насмешливости, за какой обычно прячет он все свои истинные чувства, нет и отстранённости, столь свойственной его родителю.       Иримэ сдерживает коня, треплет рассеянно пышную гриву и затаённо улыбается — воздух вокруг звонко-радостен, разливается благоухание некошеного поля, и новый день ощущается на языке золотисто-тёплым медовым вкусом.       Лес полон ласкового ветра; гладит по волосам, целует глаза. Дурнопьян трав отдаётся в горле жжением материнской тоски, волнением сердца — будто вина глотнула добрую меру.       Протянув руку, Владычица подставляет палец ловкой бабочке, что — вот диво — голубым крыльев отливом напоминает ленты в волосах Таурэтари. Та садится послушно, замирает, и нолдиэ удовлетворённо вздыхает: не один у неё сын — два. Этот могучий зелёный великан тоже её семья, и с ним она тоже повязана кровью и духом.       Обернувшись, она видит, как отстала её свита, и объявляет привал, во время которого всё её внимание направлено на советника, имеющего несчастный и суровый вид.       — Друг мой, — мягкий бархат плаща стелится за фигурой нолдиэ дымкой разнотравья, — что так тревожит вас? Быть может, вы судьбой аранена обеспокоены, в Митлонде наедине с Халлоном и Таурэтари оставленного?       Иримэ знает, хорошо знает, как груба эта манера, как недостойна, но, не питая к Морнэмиру ничего, кроме снисхождения к слабейшему, и сдержать себя не может. Да и не желает, если говорить по чести.       — Выпейте, мой друг, крепкого нашего вина, и пусть оно ослабит вашу тоску и боль.       За обжигающим гортань глотком тянутся вновь горько-яркие размышления об искусстве власти. Не позволяя себе сомневаться в своём праве на трон, нолдиэ повторяет давно известную формулу: «Эти дикари должны быть нам благодарны. Мы́ их научили ставить искусные ловушки, резать камень, ковать звонкую сталь. Благо тем, кто принял нашу власть, а те, кто противится и в чьих сердцах гордость затмевает ум и порождает недовольство и упрямство, понесут наказание в свой час».       Грозная сентенция, однако, никак не отражается на ровном лице Владычицы, и подошедшему Охтарону она миролюбивым тоном поручает блюсти паче самоцветов сокровищницы владычней лорда Морнэмира, что «в омраченном тоской разуме на многое способен».

***

      Уходят они с первыми золотыми лучами рассвета зари. В воздухе шелестит плач прощаний, носимый ветром перемен — столь ярких, столь разимых, что кажется, будто сам мир кривят, под себя изменяя.       Таурэтари знает: ничего уж больше не будет, как прежде. Пред ней на сотни лиг простирается новая дорога — дорога в иную жизнь, бок о бок с молчаливыми, незнакомыми и закованными в звёзд сияние чужаками, коим не Море — Лес жизнь даёт.       Дорога, словно из самых чудесных снов сотканная, да с темным, неизведанным концом, и — что сердце в груди биться сильнее заставляет, — рука об руку с женихом, тем, кого совсем скоро мужем и семьёю назовёт.       Шум моря разносит тихий звон подков и подпруг скрип; ложится утренний туман плащом на плечи, а роса на коже блестит слезами самоцветов. Трандуил улыбается ей; улыбается безмятежно, привычно ласково, и сжимает пальцы в руке, пытаясь успокоить, утешить.       Таурэтари, внезапно отчаянием охваченная, оглядывается назад, туда, где сияет в мареве восхода Митлонд, блестит светом первых солнца лучей залив Лун, такой родной, до тянущей боли на сердце любимый…       В воздухе липким медом разливается утренняя, звенящая холодом и отголосками ночного покоя тишина.       Впереди их процессии снежным серебром маячит король Орофер. Но и тот Таурэтари кажется в этот час неуловимо иным, совсем незнакомым — величественным в сиянии королевском, возвышенно умиротворённым в священном знании своём: не минует и нескольких дней, как ступят они под сень верных да великих лесов Эрин Гален.       Она бросает робкий взгляд на Трандуила и тихо вздыхает: и он чудится теперь ровно другим. На лице его прядёт золочёную маску Ариэн, трепетно лаская каждый луч.       С грохотом обрушивается понимание: далёко остался родимый дом, сединой прошлого обратилась прежняя жизнь.       Таурэтари отчаянно хочет верить, что впереди её ждёт лишь счастье. Но отчего-то, глядя на будто из равнодушного мрамора выточенные фигуры спутников, бегут мысли о том, что единственное, что ждёт её — навеки запечатленная в камне жизнь.

***

      Когда ввечеру у Эариэль иссякает запас прибауток, и уже Халлон — едут они рядом — начинает немногословно излагать свои истории, Таурэтари пересаживается со своего коня — страшный зверь для девочки, привыкшей управляться с парусом, но не с поводом — на лошадь Трандуила.       Смутное беспокойство от предстоящего знакомства с неведомым Лесом, неведомыми синдар, настолько же загадочными, насколько и пугающими, притупляется, когда, плечом прижимаясь к груди наречённого, она бесконечно долго смотрит на тонкие черты его лица.       Глаза заплывают слезами, и Таурэтари утыкается носом в мягкий плащ, жмурясь.       — Ветер злой… — оправдывается, зная, что прочтёт её Трандуил в один счёт.       Он обнимает, придерживает так осторожно, так нежно, что сердце щемит.       — Я уже люблю твою Пущу, — шепчет эллет, как бы желая отплатить за ласку, и совсем не слушает россказни Халлона, от которых Эариэль едва на землю не падает со смеху.       Холодные сумерки и роса опускаются на траву чересчур быстро, изукрашивая ту причудливыми тенями-очертаниями, и усталым коням дают роздых. Не оглядываясь на царственную спину adar, что всем своим видом немой упрёк выражает, Трандуил протягивает Таурэтари обе руки и помогает сойти на землю с лошади.       До Зеленолесья ещё далеко, но глаза невесты наречённой горят нетерпением; она не говорит, и он только может думать, что отчего-то знает, как волнительна ей эта предстоящая встреча.       Таурэтари и отойти от Орофериона на шаг не решается, следуя повсюду послушной тенью да сопровождая взглядом тёплым, ласковым.       Им не мешают. Она пользуясь случаем, плетёт из поспешно сорванных трав и цветов венок, он с ласковой усмешкой наблюдает за этим священнодействием: лицо у Таурэтари подвижно и каждую минуту изменяется, и по нему охотно можно прочесть всё, что она сейчас о своём занятии думает. Мурлычет под нос старую песню — аранен успевает выхватить только «Море», «по волнам», «за горизонт» — и морщится, если что-то не нравится в венке, широко улыбается, если работа удалась, удивлённо раскрывает глаза, найдя новый цветок.       Тени всё удлиняются, и Ариэн золотит её косу, вплетая в ленты свой дивный оттенок. Отмахиваясь от мух, Таурэтари протягивает венок и, краснея, просит надеть. Смеётся, стряхивая с подола росу и мокрые листья, и, в наступающих сумерках кружась в своём голубом облачении, кажется диковинной птицей, что залетела в далёкие неродные края.       На языке её имя Трандуилу ощущается восковым запахом, мягкой податливой лесной ягодой, протяжным криком ночной птицы. Отчаянно хочется верить — всё будет хорошо, непременно будет. Но ветер заунывно поёт в ушах, звенит, плачет и падает: всё будет иначе, сложнее и путанее.