Соляр

Дверцы лифта медленно разъехались. Рейнмар, потирая разболевшиеся глаза, шагнул в темноту, небрежно бросил пиджак прямо на пол и, удивительно удачливо избегая столкновений с мебелью, зашагал влево, свернул под лестницей, толкнул тяжелую дверь гардеробной, потом еще одну, в ванную, и, наконец, щелкнул пальцами. Несколько мощных лампочек размером едва ли с ладонь на уровне практически трех метров от выложенного плиткой пола мгновенно зажглись. Широкое зеркало над длинной раковиной не порадовало. Рейнмар, показав средний палец собственному недовольному отражению, выдернул из-за стекла лакированный лист на выезжающей подставке. Итак, по пунктам. Смыть штукатурку. Большими пляшущими по бумаге буквами одно дотошно обведенное несколько раз слово:

ПОЛНОСТЬЮ!

Рейнмар тяжело, с присвистом вздохнул, настроил воду, выдавил на ватный диск крупную каплю из выставленного первым в длинном ряду бутылька и принялся выводить с кожи тональник, консилер, местами скатавшуюся пудру, полупрозрачную тушь и все прочие страшные слова. Из-за плотности слоев пришлось делать это в три захода. Следующий этап — гель для умывания. Сорок евро за сто пятьдесят миллилитров. Рейнмар растер чуть вязкую молочно-белую жидкость, сравнение для которой на ум приходило только одно, между пальцев и присмотрелся. Странно, но кусочков золота он не заметил. Зато от запаха огурца аж в носу засвербело. Третья строчка вмещала в себя пояснение — дважды в неделю — и напоминание посмотреть прикрепленный на скрепку к основному листу календарь на этот месяц. Черт. Только мигнувшая надежда тут же погасла. У грязно-фиолетового скраба аромат хотя бы был приятный — резко-сладкий, напоминающий дешевую жвачку из детства. А вот ощущения… Кожа уже и так раскраснелась от настолько частых прикосновений, а тут еще и эта пытка. Четвертым по счету шел тоник, когда-то врученный Рейнмару расфуфыренным представителем дома Диор. И если в баночке с гелем было сорок евро, то тут явно бултыхались все сто. Вут уже хотел было мысленно разбрюзжаться, как старый Эбенезер Скрудж, но вот смоченный ватный диск коснулся лица, и то на секунду парализовало блаженным спокойствием. Ладно, Диор, так уж и быть, отбил каждый евроцент. Предпоследнее испытание – патчи. Против них Рейнмар никогда не возражал – ему, тайно признаться, даже несколько нравился процесс вылавливания патча из общей склизкой кучи и дальнейшие манипуляции. Чем-то напоминало доисторический способ ловли рыбы. К слову, о рыбе… Патчи снимать предписывалось через полчаса, а за это время вполне можно было успеть поужинать заказанными еще днем суши. Рейнмар почти забыл включить свет и в гостиной. Точнее… Просто гостиной это назвать было нельзя: огромный прямоугольник вмещал в себя сразу и столовую, и кухню, и даже спальню с разными степенями зонирования. Так широкий круглый стол со множеством мягких стульев отделялся от ряда бесполезных тумб частыми балками до самого потолка, а вмонтированная в пол широкая кровать, похожий на эклер пуф и кресло, издали выглядящее как кушетка у психиатра, находились на невысоком подиуме, по которому струились полупрозрачные шторы, прикрывающие часть панорамных окон. И в центре, как изюминка композиции — полукруглые диваны, кофейные столики и телевизор над искусственным камином. И все черно-серое, будто насильно потерявшее прочие оттенки. Ад для любого ценителя цвета, но Рейнмару только так было спокойнее — глаза впервые за день могли отдохнуть от вездесущей пестрости и невыносимой яркости, потому что даже лампы в основном зале с самого первого дня были настроены на тусклый режим. А может, свою роль играла привычка. Рейнмар переехал сюда за год до выхода той злосчастной первой части. В две тысячи четырнадцатом, то бишь. До этого он снимал особняк в Целендорфе. Тоже привычка — жить в доме на земле. От нее он быстро избавился. Все это напоминало о родном — лицо кривилось само собой при этом слове — гнезде в одном из многочисленных спальных районов Франкфурта. Сам же Грисхайм ассоциировался только с узостью и пустошью улиц, аскетичностью архитектуры и долгими пешими прогулками от дома репетитора по гитаре до Фабрициусштрассе под что-нибудь вроде Eisbrecher. Единственное время, когда Рейнмар мог слушать не только классику и не прятать под подушку подаренный влюбленной в него девчонкой из параллельного класса плеер с забавными наклейками по всему корпусу. Он помнил путь в мельчайших его деталях. Мог в любую секунду закрыть глаза и увидеть все: футбольное поле меж сгрудившихся домов, множество автомастерских, небрежный склад машин, отчего-то гордо именовавшимся магазином подержанных авто, место, где можно срезать путь через железную дорогу и другой срез — уже через Аутогенштрассе. Еще минут пять попетлять меж однотипных зданий, детских площадок и нерегулируемых стоянок — и окажешься на нужном пороге. Четыре врезавшиеся в бетонные стены окна — два больших, на первом этаже, и два помельче, на втором, мансардном — все убранство лицевой части, выглядящей в точности торцевой. Сплошные углы. Ряд повторяющих друг друга в каждой детали коробок — бежевая краска, светло-коричневая полоса, имитирующая фундамент, подвальные оконца, выпирающая водосточная труба, прямоугольник гаража с некогда белыми гофрированными воротами. Нужно долго возиться со скрипучими дверями забора. Но, если приноровиться, можно, оттолкнувшись от монолита почтового ящика, перемахнуть так. В голову полезли картинки тщедушного интерьера. Рейнмар вздрогнул, ткнул палочками в пропитавшийся маслом ролл с угрем и лососем и, зашевелив челюстью активнее обычного, принялся сверлить тяжелым взглядом балки. Думать о новом доме было в разы приятней. С ним его тоже много что связывало: пробежки в пять утра по Хенриетте-Херц, вид на который открывался из одного из окон, вкуснейшие завтраки в Ритц, ночные поездки на велосипеде. От этого после пятнадцатого года пришлось отказаться, но Рейнмар до сих пор с теплотой вспоминал, как резво выруливал на Потсдамскую площадь и с час крутил педали по проложенному фантазией маршруту: до Мемориала, через пролесок к памятнику Гете, обязательно заглянуть к Вагнеру в Тиргартене, с минуту передохнуть, жалуясь его бесстрастной величественной фигуре на все те походы на «Кольцо нибелунга» с репетитором по органу, потом по Штауффенбергштрассе перемахнуть через Ландверканаль, заскочить в Бургер Кинг, сделать круг и через Кетенерштрассе и вернуться домой. Рейнмар помнил не столько места, через которые проезжал, сколько ощущения. Там, за основной частью города, когда трафик снижался, когда оказывалось, что не до всех фонарей одинаково доходит снабжение, он вдруг тормозил и долго стоял, прижавшись к обочине. Прекрасным в те минуты было все: усыпанное звездами небо, дующий в лицо ветер, ухающее чувство в груди, тяжесть в ногах. Рейнмар ощущал себя ребенком, вольным птенцом, у которого вся жизнь была впереди, который мог полететь в любую точку вселенной и самолично убедиться, что это все — небо, звезды, воздух — везде одинаковое и в то же самое время совершенно не такое, как дома. Звезды не такие, как в окне на крыше мансарды двухэтажного противно-бежевого здания на Фабрициусштрассе района Грисхайм во Франкфурте. Воздух не такой, как у железной дороги с редкими поездами, чьи бока сплошь разрисованы из баллончиков местных панков. И ухающее чувство в груди тоже — тоже абсолютно не такое. Рейнмар едва не подавился лишенной сахара кокосовой водой. Бросил в спрятанное за одной из многочисленных дверец в тумбах мусорное ведро упаковку из-под суши вместе с патчами. Неспешно прошелся до постели, попутно сбрасывая на пол одежду. Щелкнул пальцами, гася свет. За шторами фонарями и машинными фарами сиял Берлин. Рейнмар даже оборачиваться на него не стал. Период наивного юношеского романтизма давно кончился. Последний пункт в списке Джин — ночной крем из похожей на кристалл баночки. Жирный слой, ощущающийся на лице самой настоящей сметаной. Быстро вытереть руки об лежащие рядом салфетки. Забраться под тонкое, сшитое специально на летний период одеяло. Голосом попросить завести будильник. Спать. Рейнмар за все года актерства выработал привычку отключаться мгновенно. Очень полезную, стоит сказать — порой приходилось спать урывками между дублями, по полчаса в трясущихся как черт знает что трейлерах, даже стоя, если было совсем уж худо. Вот и сейчас он, только прикрыв глаза, провалился в приятную пустоту, постепенно заполняющуюся деталями. Сначала появился шум. Дождь. Капли, текущие по лбу и срывающиеся с подбородка. Устланная листвой земля. Черное блюдце неба. Дуб с рабицей. Треск. Тело не шевелилось. Идти не получалось. Рейнмар так и стоял, вглядываясь в многовековую кору, пока вода хлестала его по лицу. Даже, кажется, не дышал. Страха не было. Только невыносимая тоска и тяжесть за ребрами. Почему-то подумалось, что с тем же успехом, что и капли, по щекам могли бы стекать слезы. Но и их тоже не было. Он продрог и вдруг — совершенно случайно — обернулся. В секунду его укутал плотный кокон людей. Вместо неба над головой вырос высокий потолок. Дождь прекратился. И появился страх. Даже не так — ужас. Появился ужас, сковывающий тело по рукам и ногам. Такой, какой бывает только раз в жизни. Такой, какой становится последним. Он знал, что умер. Умрет прямо сейчас — безвозвратно, насовсем. Все, игра будет окончена. Его тело некрасиво упадет на грязный пол, растекаясь вязкой лужей. В то мгновение сердце перестало биться — вот так просто сложило с себя полномочия, как делает то отслуживший срок бургомистр, и замерло. Зачем гонять кровь по артериям, когда через секунду все закончится? Заслуженный отпуск длиною в вечность. Никто не заметит, если он начнется чуть раньше. Рейнмар захотел крикнуть, сделать хоть что-то хорошее напоследок, предупредить скопившихся вокруг женщин и мужчин, детей и подростков, но изо рта вылетел лишь шепот. Он видел фигуру. Видел очертания пистолета. Видел перекошенное от гнева бородатое лицо. Видел пояс так хорошо, как видел его и охранник на противоположном конце зала. Выстрела было два. Один — точечный. Другой — наугад. Надежда, что пуля сама найдет цель, оправдала себя не так. Перед тем, как упасть на колени и схватиться за голень, Рейнмар как на замедленной съемке увидел разлетающееся во все стороны месиво, что пару секунд назад человек гордо именовал мозгами. И все-таки он крикнул. Так сильно, как только мог. Горло засаднило. Икру прошибла невероятная боль. В детстве, очень давно, он случайно наступил на торчащий из старой доски заржавевший от времени и дождей гвоздь, и тот пробил стопу практически насквозь. Теперь таких гвоздей было тысячи сотен. Рейнмар впился ногтями в ногу, трясущимися пальцами нащупал там пульсирующую в безумном такте вену, задышал так часто, что язык прилип к небу. Боль, когда гвоздь, разрывая кожу, входит в мясо — это лишь первый из двух этапов. Затем нужно вытащить. Он заметался по постели, моля всех известных богов прекратить наконец эту пытку. Схватился за мягкое изголовье, едва не снес висящую сверху картину, по габаритам вполне способную придавить его целиком, зашипел в подушку, исподлобья смотря на издевательски мигающий у кровати будильник. Поспал всего шесть часов. Больше не уснет — не потому, что не может, а потому, что не хочет. Только не снова. Это снилось слишком часто, врываясь посреди чьей-нибудь свадьбы, пьянки или опережая гоняющегося за Рейнмаром по лабиринту монстра. Сценарий всегда один. Боль в голени — тоже. Там даже следа от пули не осталось, если не считать крохотную белую точку. Ничего, что могло бы напомнить. Кроме мозга. Иногда Рейнмару казалось, что самый главный его хейтер — он сам. Психиатр же уверял, что это вполне нормальные последствия для генерализованного тревожного расстройства, возникшего не столько из-за той ситуации, сколько из-за напряженного графика работы. После предложения сменить профессию и перечисления целой горы препаратов для психов Рейнмар послал этого хре́нового специалиста к черту. Рука сама потянулась к телефону. Можно было позвонить Ренате, с которой Рейнмар периодически спал, чтобы перебить остатки страха чьей-нибудь компанией, но он себя одернул. Уже светало, скоро должна была приехать Джин с костюмами для интервью. Стоило просто выпить и посмотреть какой-нибудь фильм. Желательно повторить первый пункт раза эдак три. Или пять, если вино окажется слишком уж вкусным.