Соляр

Он очнулся от еще одного удара, в этот раз обо что-то твердое и неживое. Потом опять и опять, пока он не догадался поменять положение и выпрямиться, нашаривая ногой спинки передних сидений. Со всех сторон наступала давящая своей бесконечностью темнота, и Рейнмар не сразу понял, что дело не в погоде. Щеку — там, где ее не стягивала запекшаяся кровь — оцарапала ткань нацепленного на голову мешка. Рейнмар, еще мало соображая, дернул ладонью вверх в попытках его стянуть, но за ней бесполезным грузом увязалась и вторая. Похитители на свою беду сцепили намотанной в несколько слоев бечевкой руки спереди. Салон машины встретил тишиной, сыростью и распахнутой передней дверью. Там, на улице, за непрерывным шквалом дождя громко о чем-то спорили на непонятном гавкающем языке. Рейнмар впился ногтями в ладони, задергался, сбивая остатки дымки перед глазами, заставил себя напрячься, вспомнить, что еще кроме непроглядной черноты было по пути за эти часы. Только асфальт. Длинная полоса асфальта и шум дороги, вдруг прервавшийся взрывом. Точно, у этих кретинов лопнула шина прямо на трассе! Все происходило быстро, как если бы монтажер забыл добавить замедления в итоговый вариант фильма и полностью запорол экшн-сцену; Рейнмар и сам не понял последовательности плана, вдруг созревшего и вспыхнувшего тысячами фанфар в его голове, но тут же обернулся, высматривая занятых разборкой неудачливых похитителей, дернул рычаг сбоку от сиденья, у которого была открыта дверь, в одно мгновение перемахнул через образовавшийся мост и понесся куда-то в сторону выросшего слева и справа от проезжей части леса. По пяткам стегали воображаемые пули, в самом деле врезавшиеся куда-то в промозглую землю и теряющиеся под перегнившей прошлогодней листвой. Следом рванул целый табун слонов. Рейнмар же себе чудился раненной антилопой, которую вот-вот загонят в угол кровожадные браконьеры. Он бежал, не разбирая пути, петлял, спотыкался о вырастающие из темноты толстые корни деревьев и широкие палки. Сердце его трепыхалось в груди так сильно, что вот-вот должно было выскочить прямо из горла. В висках невыносимо ухало, легкие горели, онемевшие ноги будто зажили сами по себе. Ноздри и шею со вздувшимися от напряжения венами сковало агонией боли. По лицу до крови стегали ветки, и кровь эта мешалась с каплями нещадно бьющей следом воды. Рейнмар не знал, сколько так скакал зигзагами, не знал, в какой именно момент хвост от него наконец оторвался, решив, что он сам найдет смерть в чаще от голода или дикого животного, не знал даже, почему до сих пор не может остановиться. Рубашка, цепляясь за все подряд, давно изорвалась, оставшись на перепачканном бадлоне слабо трепыхающимися мокрыми лохмотьями. Лицо превратилось в одно сплошное месиво. Ноги горели от напряжения. При каждом шаге подвернутую как минимум трижды щиколотку пронзало сотнями тысяч иголок так, что обезумевшему сознанию начало чудиться, что Рейнмар — вполне настоящая реинкарнация той самой русалочки. Он бы так и несся, не замечая ничего вокруг, пока не стер ноги до самых коленей, если бы впереди не вырос пугающе знакомый дубовый ствол. И в ту же секунду запястье под веревками защипало, как если бы на открытую рану насыпали пригоршню соли. Рейнмар дернулся, свернул куда-то в сторону и ускорился практически в два раза. По лесу за ним шествовали вскрики раненного зверя — такие, какие в самом деле и не могли бы вырываться из человеческого рта. Но горло нещадно драло, пока с губ не стали срываться одни лишь рваные выдохи и хрипы. Он не видел — стал неистово жмуриться, чтобы кровь со лба не попадала по бровям и переносице в глаза, — куда бежал долгие, превратившиеся в бесконечность минуты, пока организм его не израсходовал последние остатки адреналина. И тогда Рейнмар, уже мало отличая вымысел от реальности, тряпичной куклой свалился наземь, напоследок больно приложившись оборванной щекой к неожиданно гладкому и чистому лиственному настилу. В настигшей его черноте не было ничего, кроме адской, нечеловеческой боли. С таким же успехом ему могли сниться военные окопы, где роль взрывов гранат играла дробь по вискам. Дышать удавалось с трудом и через раз. Даже когда грудь наконец оторвалась от ребристой земли с острыми углами, а затылка коснулось что-то твердое, помогающее сидеть ровно. Рейнмар с жадностью выползшего из-под обломков концлагеря узника глотал невесть откуда взявшуюся воду, не чувствуя ни губ, ни вяло ворочающегося языка, ни даже насыщения. Все органы будто разом отказали, оставив его разбираться со всем этим дерьмом самостоятельно. Его грузно дернули вверх, вынудив снова шевелить неслушающимися ногами, дотащили черт знает куда; а потом Рейнмар, не успев порадоваться или испугаться, опять отключился. В этот раз небытие сковало его на несколько часов, а по ощущениям — суток. Черноты не было, ее место заняли неясные образы, среди которых четче всего выделялся лишь один — треск костра. И чудился он так реалистично, так живо и красочно, что Рейнмар в бреду тянулся к нему одеревеневшими пальцами, желая согреться хоть немного, дать прилипшей к коже одежде высохнуть, чтобы снимать ее было не так противно и больно. Видел он и Гаспара, и Эшли, и Биркена с Бастом, и даже ведьму, что-то увлеченно раскладывающую на пустых картах. А потом родителей, перекосившееся гримасой злобы лицо отца, Бертольда, все съемочные площадки разом и железные пути за домом. Вся жизнь, казалось, пролетала перед ним, пока не оборвалась у безлюдной дороги с лесом по обе стороны. Пожалуй, он умер еще там, у машины или даже в ней, а это — его личный и вполне заслуженный ад. И при одной только мысли об этом губы тронула едва видная, слабая улыбка. Что-что, а к соседству с чертями всех мастей он привык.