Соляр

Первым было пламя, чьи острые языки лизали красный кирпич за закоптевшей чугунной задвижкой с неуместными вензелями. Ковер с выползшими по бокам крупными нитками. Стена из плохо обтесанного темного дерева. Сухие гербарии из бессмертника и рапса. Черно-белые фотографии каких-то достопримечательностей, среди которых смутно, но угадывались Бранденбургские ворота и Вавельский замок. Книжный стеллаж. Коробки. Набитая поролоном песья подстилка. Затем вытянутая фигура. Широкая спина. Закатанная по локти рубашка в крупную зеленую клетку. Старые потертые джинсы из грубого даже на вид материала. Темный, чуть кучерявый затылок. Свесившаяся с просевшего дивана рука с черно-бордовыми полосами от веревок. Поблескивающие камушки и пирамида прямо над вздувшейся пуще обычного и еле-еле пульсирующей веной. Рейнмар, собрав в кулак остатки сил и мужества, смог разлепить потрескавшиеся губы и выдать неясный набор звуков. Жалкое зрелище. Ему самому захотелось вырвать пистолет из рук тех ублюдков с машиной и пустить себе пулю в лоб. Однако сработало — фигура, прекратив перемешивать тлеющие угли, обернулась, но лицо ее осталось мыльным месивом. Зажурчала вода, и щеки пронзило стекольным крошевом. Вут зашипел, ощетинился, как вздернутая за хвост кошка, и заметался по дивану, сметая подстеленную парусину. В ответ что-то забурчали, недовольно и устало, без тени испуга или удивления, точно видели такое уже тысячу раз. Вытерли лицо, местами оставляя запекшуюся кровь, чтобы не оголять только-только начавшие затягиваться раны, а затем, когда дело дошло до их обработки, организм самостоятельно перевел Рейнмара в автономный режим, лишая лицезрения с первого ряда всех прелестей военных госпиталей. Пожалуй, за сегодня он узнал о способностях человеческого тела слишком уж много. Недаром когда-то слышал, что в минуту величайшей опасности люди в состоянии переворачивать машины. В очередной раз проснувшись, он обнаружил себя лежащим на полу на все той же перепачканной парусине, теперь постеленной поверх ковра. Под голову была подложена подушка какого-то ужасающе голубого цвета, а сбоку трещали дрова, что вот-вот должны были превратиться в новые угли. Согреться, однако, все еще не удавалось. Рейнмар, цепляясь местами поломавшимися и побуревшими ногтями за брюки, поднял себя в сидячее положение и, отдышавшись после такого рискового рывка, медленно, боясь отлепить ткань вместе с кожей, стянул бадлон, комком грязи полетевший куда-то в сторону посекундно разваливающегося желтого кресла. Туда же отправилась практически сорванная с шеи цепочка. Лохмотьев, некогда бывших дизайнерской рубашкой за триста евро, нигде не наблюдалось. Следующим делом Вут потянулся к сапогам, удивительно хорошо пережившим это внезапное лесное испытание. С левой ногой удалось справиться быстро, но с правой он провозился почти пять минут, стараясь снять обувь так, чтобы не взвыть от нечеловеческой боли в подвернутой лодыжке, которая теперь раскраснелась и распухла настолько, что замок совершенно не желал расстегиваться дальше середины. Он уже тянулся к брюкам, когда расслышал треск откуда-то сверху. Непроглядная темень, начинавшаяся за спинкой дивана, только усилила эффект. Рейнмар стал озираться в поисках чего-нибудь для защиты и даже приглядел одну из деревяшек в жестяном ведре у камина, как из черноты выплыла знакомая зеленая клетка. Он так и стал звать эту по-прежнему мыльную фигуру, чтобы не путаться в и без того перемешанных мыслях. Клетка — а все-таки это определенно был мужчина — уложил рядом с диваном палку с набалдашником в виде закорючки, мельком оглядел стопки разбросанных вещей, затем опять пропал и явился уже с двумя жесткими вафельными полотенцами и упаковкой льда. Вут, обессилев, упал обратно на подушки и уже так, будто со стороны, наблюдал за тем, как ему обворачивают опухшую лодыжку, и как боль, сначала взлетев до небес и заставив гортанно застонать и выгнуться в спине, постепенно унимается. Клетка тем временем, звякнув о ведерко кочергой, быстро перемешал угли, добавил еще пару деревяшек и снова скрылся, бренча где-то на потолке. Рейнмар благополучно отключился, очнувшись только тогда, когда лед пропал, а заметно сдувшуюся лодыжку стали обматывать чем-то вроде самодельного чулка из плотной ткани. Клетка, затянув ее потуже, в одно движение встал, потянулся рукой куда-то ему за голову, вынул еще две подушки таких же отвратительных цветов и уложил на них ногу. В последний раз Вут проснулся от того, что по лицу его бегал противный солнечный луч. Со звуком умирающего зверя перевернулся на бок, разглядывая собравшуюся под диваном пыль, затем нащупал по полу трость, оставленную вчера Клеткой. С помощью подушек, подлокотника и спинки в несколько этапов поднялся и уже так, ковыляя, как старик со средней тяжестью инвалидности, сошел с осточертевшей парусины, теперь напоминающей холст эксцентричного художника. В голове было по-прежнему пусто, точно все сознание его, посоветовавшись с настрадавшимся больше всех организмом, решило пока что не тревожить мучительными раздумьями и следственными выводами, оставив Рейнмара обыкновенным наблюдателем, сейчас способным разве что оценить обстановку. Не то чтобы там было много чего оценивать. Основное Вут уже заприметил: камин, коробки, лежанка, старый ковер, стеллаж, просевший диван и еще более негодное кресло. За последним — дощатый ящик с портативным проигрывателем и валяющимися рядом тыквами. Справа же тянулась небольшая обувная полка и полупустая подставка для зонтов. Потом дверь и — неожиданно — старое пианино с задвинутой лавкой да наваленными сверху коробками, свечами и неровными стопками пластинок. Через окно с полупрозрачными волочащимися по пошарпанному деревянному полу шторами Рейнмар разглядел поддерживающий скат крыши угловую балясину и лестницу. Стало быть, не земля была вчера по-странному ребристой, а это просто он грудью свалился прямо на крыльцо. За диваном обнаружилась длинная коробка, похожая на ту, которые бывают у холодильников; на ней были разбросаны какие-то чертежи, снова свечи, блокноты и ручки с карандашами, но должного внимания это совершенно не привлекло, а Рейнмар, кряхтя, со стуком прошелся дальше, до угловатой лестницы с толстыми стенками, не замечая сразу две сгрудившиеся рядом с ней двери. У накрытого зеленой клетчатой скатертью круглого деревянного столика, издали выглядящего как колесо средневековой телеги, стоял только один самодельный стул с прибитой к сидушке оранжевой истрепавшейся и ставшей плоской подушкой. У окна рядом, со стороны пианино, Вут с расплывшейся без его ведома улыбкой нашел два наставленных друг на друга ящика вина. Дальше же, за своеобразным поворотом, получающимся из-за лестницы, ютилась кухня, заслуживающая свое название только с очень большой натяжкой: две тумбы, одна из которых угловая, а на второй раковина с бачком на стене; столько же настенных ящиков с разрисованными створками; мини-холодильник с разложенными щетками, моющими средствами и прочим; плита с газовым баллоном и поставленными сверху пошарпанным ярко-красным чайником и армейской кружкой. Над мусорным ведром в углу между плитой и лестницей висели фартук, какая-то тряпка и сковороды; на самой же лестнице — полочка со всем остальным, что не вместилось по ящикам; а на углу — календарь и расписные глиняные тарелочки, мало пригодные для еды. Вут, превозмогая тянущую боль в шее, задрал голову, разглядывая два тускло-желтых плафона, низко свешивающихся со второго света, три оконца, забившуюся в угол плотную канву отблескивающей в лучах паутины и похожий на балюстраду деревянный заборчик. Дальше, судя по всему, шла мансардная комната, где и гремел вчера Клетка. Даже отсюда Рейнмар смог заметить по обе стороны треугольного потолка заляпанное после вчерашнего дождя окно, через которое светило яркое утреннее солнце на чистом голубом небе. — Вы уже проснулись? Он отшатнулся и едва не свалился на пол, проигрывая нескладную мелодию на попавшихся под руку клавишах, а затем злобно зыркнул в сторону утирающего черную краску с рук черт пойми откуда взявшегося Клетки, мягко, по-родительски улыбнувшегося в ответ. Теперь-то уж лицо его не походило на дымчатую пленку. Рейнмар осмотрел его быстро, как ювелир в ломбарде принесенное золотое кольцо: широкое и одновременно с тем несколько вытянутое лицо с мощными скулами, выразительные голубые глаза и нетронутые за все годы не менее выразительные брови, ровный нос, тонкий недлинный рот, вьющиеся у корней черно-коричневые волосы, лоб с первыми признаками морщин и чуть оттопыренные уши с забавно, почти по-эльфийски заостренными кончиками. Вут с ходу бы дал Клетке лет тридцать или немногим больше и, как выяснится чуть позже, категорически бы ошибся. Он попытался ответить, но изо рта вырвался лишь хриплый то ли стон, то ли вой, и Рейнмар испуганно схватился за горло, не понимая, когда разучился складывать буквы в слова. Клетка, отложив перемазанную тряпку прямо на белоснежные, но пыльные клавиши, прошелся до печки, где, сняв кружку с конфорки, быстро налил в нее воды. — Сп…ибо, — смог выдавить из себя Вут, почти залпом вылакав все, и тяжело задышал, точно только что пробежал олимпийский кросс. — Я оставил лекарства на столике, — Клетка махнул в сторону коробки из-под холодильника, — намажьте запястья и лицо, чтобы раны поскорей затянулись, потом стоит сделать компресс, чтобы лодыжка… Он продолжил что-то говорить, но Рейнмар, практически отбросив врезавшуюся в глиняную тарелку со скопом оплавленных свечей кружку на стол, стал хаотично ощупывать щеки и лоб, и с каждым движением дыхание его сбивалось все больше. В до этого совершенно пустой голове закрутилась одна лишь отборнейшая брань. Он завертелся в поисках зеркала, но ничего хотя бы отдаленно на него похожего на нашел, и тогда впечатался спиною в расстроенное пианино, издавшее жалобную ноту, и спрятал лицо в ладонях, убеждая себя, что это изорваны именно они, а не все остальное. Клетка замолчал и с несколько секунд глядел на него в полнейшем недоумении, а потом, сообразив, быстро отошел куда-то, дважды хлопнул дверью и вернулся уже с чем-то круглым, тут же всученным Вуту. Тот, похолодевшими пальцами вцепившись в эмалевую ручку, боязливо открыл один глаз, разглядывая исцарапанную щеку и подбитый висок. На лбу собралась целая ветка метро, а губы лопнули сразу в трех местах, смешавшись цветом с разбитым об землю или крыльцо — черт теперь разберешь — подбородком. Рейнмар, проводя рукою по борозде под носом, вдруг… заплакал. По-настоящему, как плачут дети, потерявшиеся среди оживленной толпы, что несет их все дальше от оставшихся где-то там родителей. Заплакал так, что слезы стали щипать только-только затянувшиеся раны. И осел, в который раз вырывая из пианино жуткий скрежет. Все пропало, рухнуло. Все то, что он стремился сохранить годами, часами натираясь всякой именитой херней за сотни и сотни евро перед зеркалом, сгинуло в одночасье, превратившись в мало пригодное месиво. Да его даже маньяков или бомжей играть не возьмут! Даже из жалости!.. Рейнмар отбросил зеркало к кружке, вцепился ногтями в кожу головы и затрясся в рыданиях, сквозь мутную пелену разглядывая свои босые ноги, цветом напоминающие все тот же подбородок. Клетка, опасливо оглядевшись по сторонам в поисках воображаемой помощи, аккуратно выдвинул из-под пианино лавку и усадил туда Вута, помогая ему правильно поставить правую ступню, чтобы не взвыть еще и от боли физической. Разом накатило все, как если бы на раковине сорвало вентиль, а всю кухню залило кипятком. Рейнмар плакал уже не столько из-за искореженного лица, сколько из-за пришедшего осознания. Его чуть не убили! Заставили бежать по чертовому лесу, загнали в угол, как жалкое подстреленное животное, и теперь собираются пинать его хладный труп до тех пор, пока не останутся одни лишь ссадины и кровавые гематомы. А он даже отпора достойного дать не может… Вуту стало страшно, внутри все заклокотало, словно ему пришлось снова нестись сквозь заросли, спотыкаясь и падая на каждом шагу, цепляясь за обвалившиеся стволы не выдержавших конкуренции деревцев или широкие ветки, впивающиеся острыми кончиками в кожу через брюки. Он вспомнил все это так ясно, так четко, что каждый миллиметр истерзанного этой ночью тела отозвался невыносимой мышечной болью, заставив согнуться пополам. От падения на пол спас Клетка, вовремя перехвативший Рейнмара за талию. Тот, теперь только хрипя и изредка всхлипывая, вцепился в его перепачканную краской футболку, комкая и выдергивая ее из-под пояса льняных и не более чистых брюк, и уткнулся носом куда-то в мощное плечо, улавливая стойкие запахи дерева и лакировки. Потребовалась уйма времени, чтобы истерика сошла на нет. Ему второй раз налили воды, а потом, дождавшись, как допьет, с неумело напущенной суровостью спросили: — Что вчера случилось? Вы… вы от кого-то убегали? — От террористов, — сухо ответил Вут наконец выровнявшимся голосом, не поднимая глаз и все поглаживая лопнувшую в двух местах ручку давно опустевшей кружки. Клетка нахмурился. Явно не поверил. Рейнмар, дрогнув, нехотя пояснил: — Меня похитили. Собирались убить. Я убежал. — Почему вы уверены, что это террористы, а не… — он тактично кашлянул, — просто сумасшедшие? — Такое уже было. Мне однажды… — Глаза прикрылись сами собой, а под веками вырисовались четкие контуры злосчастного торгового центра. — Меня хотели взорвать. Я кое-что сделал, а теперь это повторил. Вот снова. Клетка напрягался еще больше. Вут, хоть сознание его еще не переварило внезапный эмоциональный всплеск и мало активничало, прекрасно понимал, как это выглядит со стороны — изодранный идиот с неадекватными реакциями, лопочущий что-то про то, что его все вокруг хотят убить. Пришлось пересилить себя и раскрыть все карты окончательно: — Я актер. — Он снова едва не зарыдал на этих словах и плетью рухнувшей следом рукой провел по бороздам на щеках. — Три года назад снялся в фильме, где боролся против радикальных исламистов. Тогда… тогда повезло, того ублюдка подстрелили раньше, чем он успел подорваться или убить меня. Попал только в ногу. На днях вышла вторая часть фильма. И угадайте, что случилось. Смешок и улыбка получились болезненными, как у пытающегося сохранить бодрость духа умирающего от рака перед подписанием документов на эвтаназию. Рейнмар, поморщившись, почти дерзко вздернул подбородок, скрипнул зубами и взглянул несколько уязвленному Клетке в глаза. — Так что я не псих, ясно? Да и даже психи бы не стали связывать себе руки и бежать через весь лес. Тот понимающе покачал головой, пожевал в задумчивости нижнюю губу, машинально забрал у него кружку и, оставив ее в сторону, вдруг спросил: — Вы пришли с дороги? С которой стороны? После кивка Вут посмотрел на него самым осуждающим из всего арсенала взглядом, на который только был сейчас способен. — Ну… из какого города хотя бы вас похитили? — Берлин. Клетка, хоть и явно пытался сдерживать зрительные проявления эмоций, округлил глаза и оглянулся на окно, за которым через короткую лужайку проступал непроглядный лес. С губ его тихо, почти шепотом сорвалось шокированное: — Черт, вы бежали… да тут четыре часа идти! Неудивительно, что почти сутки пролежали. Он нервно взмахнул руками и стал ходить из стороны в сторону, как маятник на напольных часах, пока Рейнмар, не выдержав этого мельтешения, нетерпеливо не прервал тишину: — Да-да, буду эту историю внукам рассказывать. Но давайте… давайте вы позвоните куда-нибудь в службу спасения, и меня по-быстрому заберут, а? Клетка замер, запустил пальцы в кудри и будто бы виновато потупил взгляд. Вут нехотя напрягся, выпрямился, игнорируя тянущую боль в спине, и выжидающе уставился на мужчину, с каждой секундой все больше убеждаясь, что тот не скажет ничего хорошего. — Понимаете ли… Он отодвинул стул и уселся прямо напротив него, устраивая руки на спинке и принимаясь выкручивать чуть вздувшиеся от долгой работы суставы. Рейнмар сжал зубы, чувствуя, как больно теперь ощущаются проступившие желваки. — Нет у меня телефона, — наконец закончил Клетка, состроив извиняющееся лицо. — Как нет? — громче положенного спросил Вут и тут же закашлялся из-за першения в горле. — А как же… вон у вас радио же есть. — Он кивнул на белую коробку с одной переломанной в двух местах антенной повыше холодильника. — А телефона раз — и нет. Это как? — Да нерабочее это радио, висит тут уже лет десять без дела, все убрать не могу. Клетка пожал плечами и натужно улыбнулся, оглядываясь на в действительности оказавшееся обыкновенной коробкой радио. Рейнмар, не будь у него подвернутой лодыжки, на этом моменте обязательно бы вскочил и стал нервно прохаживаться по всему периметру этого чертового деревянного прямоугольника, мгновенно ставшего похожим на тюремную камеру. — Да вы что, затворник какой-то? — Не совсем. Я… скажем, выбираюсь каждое лето на пару месяцев в глушь, чтобы отдохнуть. Без связи. И… — Он будто бы с болью оборвал последнюю ниточку надежды Вута: — И без машины. Тот, вскочи до этого, теперь непременно бы осел и в растерянности стал шарить по прилипшим к ногам брюкам и теребить набалдашник палки. Без машины, без телефона, в чертовом, мать его, лесу! Четыре часа пути до дороги…. А оттуда до ближайшего населенного пункта сколько? Да он же при всем желании и с божьей — причем любого из известного человечеству пантеона — помощью с такой ногой не дойдет! Все это отказывалось укладываться в голове. После истерики внутри царил полнейший кавардак, точно организм, поняв губительность какой-либо рефлексии, завесил этот путь колючей проволокой, нацепил тысячу замков и расставил на пути противопехотные мины, чтоб совсем уж неповадно было. Да и воды на слезы катастрофически не хватало, иначе обязательно бы расплакался второй раз. Но Рейнмар мог лишь, уперевшись локтями в колени, опустить голову на ладони и уставиться на заляпанные краской дешевые сланцы с запутавшейся в одной из прорезей древесной стружкой. — Слушайте, за мной приедут недели через две, это не так долго! — постарался приободрить его Клетка, но помогло мало. За две недели Вута успеют торжественно похоронить, перемыть ему все кости, найти семьсот внебрачных детей и жен из глуши какого-нибудь Техаса, а в конечном итоге либо посмертно закидать камнями, либо канонизировать. При любом из этих двух раскладов он в проигравших. Легко будет смахнуть все на постановку и добить окончательно. А воскресших святых никто не любит, ведь они перестают быть идеальными. — У вас ж здесь есть водопровод? — невпопад спросил Рейнмар без особого интереса, пытаясь хоть чем-то себя отвлечь от бередящих душу мыслей. — А электричество? — От генератора, да, — кивнул Клетка, поворачиваясь куда-то в сторону камина. — А водопровод… Тут с двух сторон от леса деревни, трубы с запасом прокладывали, так что есть, конечно, но он… Лучше с ним не переусердствовать. — В каком смысле? — Ну, не торчать в душе больше десяти минут и не оставлять краник включенным, когда зубы чистишь. А еще лучше воду заранее набирать на ночь, а то вдруг перебои. — Он сделал небольшую паузу. — Мне, наверное, вам инструкцию составить нужно. — А это зачем еще? Вут фыркнул и потянулся к палке, собираясь подняться. Ему почему-то вдруг захотелось уйти от этого чокнутого лесника подальше, чтобы не слушать весь идиотский перечень правил. Кто в здравом уме так живет? Да и вообще — и это он всерьез принял его за психа? А сам-то! — Вы же не собираетесь с такой ногой идти через лес к дороге? Клетка снова тактично кашлянул и улыбнулся куда-то в кулак. Рейнмар стал злиться еще активней. — Да и я, при всем уважении, только нужное направление указать смогу, а до деревни ближайшей с вами не пойду, мне тут по хозяйству следить нужно. — За волками и лосями? — насмешливо цыкнул он, впиваясь пальцами в лакированный набалдашник. — За курами, — поправил Клетка без тени обиды. Будто и не заметил. — И мне, вообще-то, пора их кормить. Давайте я покажу, где душ, а то брюки у вас скоро вклеятся в кожу, по-моему. Я бы их… ну, неудобно как-то было. Рейнмар, подумав, возражать благоразумно не стал, но протянутую для поддержки руку проигнорировал и тяжело повалился на жалобно скрипнувшую трость. Клетка отошел за лестницу, терпеливо его дождался и отворил вторую из двух дверей. Сразу пахнуло и краской, и лакировкой, и деревом, и спиртовыми парами. Вут было хотел оглядеться, но ему тут же указали на небольшую — пожалуй, два на два или вроде того — пристройку в паре метров от дома. Спуститься с короткой лестницы оказалось очень даже трудной задачей, а потом объявилась еще одна, когда за спиной тактично притворили хлипкую дверь с жутко скрипящими петлями. В ванной, если это вообще можно было так назвать, на коротком расстоянии громоздились полки с пирамидами из туалетной бумаги, полотенец и порошков, унитаз годов эдак тридцатых с внушительным бачком и намертво проржавевшими трубами на деревянной стене, самодельная раковина с задвинутыми под нее ведрами с какими-то банками и тяпками, что-то вроде бельевой корзины и походная душевая кабина с обмызганными брезентовыми стенками. Хотелось скривиться и с вздохом отвращение выбежать скорее обратно на улицу, но не в его нынешнем состоянии до́лжно было выделываться и гнуть пальцы. Так что Рейнмар, выпустив воздух через плотно сжатые зубы, положил трость поперек раковины, завалился спиною на оцарапавшую кожу стену, расстегнул задубевшую ширинку и пуговицу над ней и аккуратно, сначала проверяя плотность сцепления ткани с кожей, стянул брюки и белье примерно до колен. Дальше — намертво. Зато от манипуляций этих на пол из шлифованного камня вывалились портсигар, зажигалка и пастельно-розовый тюбик бальзама для губ. Хоть какие-то блага внешнего мира. Вут, в который раз себя пересилив, дернул шуршащую занавеску у душа, быстро настроил так и оставшуюся прохладной воду, выставив руку, вошел внутрь, еще больше царапая голые подошвы о решетчатый слив, и снял буро-коричневый от свежей ржавчины шланг, принимаясь заливать воду в брюки так, чтобы ткань сама отцепилась от кожи. Повезло. Мокрая груда с трудом оказалась на полу, а он, переведя дыхание, смог смыть остатки грязи найденным на полках хозяйственным мылом, делающим кожу мерзко-скользкой, как эмалированное стекло. В ровно десять минут и уложился. Сменных вещей не было, так что Рейнмар обошелся найденным на все тех же полках полотенцем, обмотанным вокруг бедер, а затем, едва не выплюнув все органы, собрал с пола все нужное (мокрая гора грязи в этот перечень не входила, конечно же) и, опираясь на успевшую осточертеть трость, вышел наружу. В первые секунды ослеп — в «ванной» свет проникал только через небольшое оконце под потолком, а тут… Солнце палило во всю, точно бы отслуживая вчерашнее недоразумение в виде ливня. Со всех сторон накатил шум леса вперемешку с возбужденным кудахтаньем. Рейнмар, попривыкнув, разглядел протоптанную и присыпанную землей тропу до высоковатого штакетника из аккуратно побеленного дерева и угол бревенчатого курятника с немного ржавой кафельной крышей буро-зеленого цвета. Однако дальше не пошел, предпочитая хотя бы отсюда оглядеть дом, где, кажется, ему теперь предстояло провести две недели. Обыкновенный темно-коричневый квадрат разбивался одним не до конца ясным дизайнерским решением — со стороны, откуда Вут выходил к «ванной», не было практически ни одной стены, хотя несколько скошенная, похожая на амбарную крыша шла без каких-либо дроблений. Рейнмар даже, желая понять причину такого хода, доковылял до лестницы и заглянул в широкий, поддерживаемый с двух сторон толстыми балками разрез. Снова остро запахло химией, краской и деревом, и в этот раз он прекрасно понял причину. Небольшое квадратное помещение с заколотыми в стороны шторами на прорезях служило мастерской. Здесь стоял и столик для пилки, и еще много неясных приспособлений, назначения которых Вут и предположить боялся; на в несколько слоев застеленном перепачканными всякой всячиной газетами полу валялись лобзики, граверы, шлифовальная бумага, кисти, банки, упакованные по коробкам заполненные бидоны со строительной краской и эмалью, целые горы свечей в разных углах, губки, склянки, перчатки, линейки, маркеры, маски, лейки; гербарии, веники с совками и полки на стенах; множество малюсеньких растений в жестяных коробках из-под кофе; самодельная посуда, местами обшитая вязаными чехлами; рамки и холсты. Рейнмар бы обязательно стер язык, если б стал перечислять весь инвентарь вслух. Да даже от созерцания этого всего срочно захотелось упасть на стоящий тут же противно-зеленый пластиковый стул на крутящихся ножках. Ситуацию спасла одна закудахтавшая громче положенного курица, и Вут, проморгавшись, вышел из оцепенения и прямо по траве двинулся до хлипкой калитки у забора, на крохотном крыльце у которого Клетка как раз завязывал приваленный к раскладному столику у двери мешок с кормом. — Мне б это… — окликнул Рейнмар, покрепче перехватывая и без того занятой рукой полотенце. — Одежду какую-нибудь. Клетка даже не вздрогнул и не поднял головы, а степенно закончил с мешком, отряхнул руки, на всякий случай вытер их лежащим тут же на столике полотенцем, оглянулся на гуляющих под кафельным навесом у основной будки кур и лишь потом, похрустев шеей, кивнул. — А в руках у вас что? — заинтересованно спросил он после, квадратным подбородком указывая на вываливающиеся из недостаточно широкой ладони вещи. — Да в карманах было. Хрень сплошная. — А телефона там не нашлось? Показалось, что в голосе его просквозило ерничество, но Вут быстро отмел эту мысль. Зациклится — начнет раздражаться. А сейчас явно не время. — Выпал в лесу, наверное. — Вашим террористам было бы умнее выкинуть его еще до похищения. — Эти идиоты бросили меня на заднее сиденье и даже не связали ноги, о каком уме вы сейчас говорите? — фыркнул Рейнмар, еле удерживая вес на трости. Руки с непривычки уже начали затекать. — Не то чтобы вы рассказывали мне детали, — справедливо заметил Клетка и наконец сошел с крылечка, широким жестом отгоняя бросившуюся под ноги особо наглую курицу. — Пойдемте. — А тут разве пройти нельзя? — удивился Вут, указывая на дверь и располагающееся рядом плотно зашторенное окно. — Нет. У вас полно грязи на ногах, а там моя спальня, где я только что прибрался. Второй раз таскаться за веником желанием не горю. — Это, между прочим, полнейшее свинство — заставлять покалеченного человека ходить туда-сюда… Рейнмар, ворча, все же направился в сторону мастерской, показательно прихрамывая, чтобы вызвать в Клетке чувство стыда. Но идея эта провалилась с треском — он, прочно заперев калитку, быстро ушел вперед, взмыл по лестнице к двери и скрылся на мансардном этаже. Вут же остался с полными руками посреди гостиной переваривать подобную наглость. Ну хоть бы сказал чего!.. Клетка вернулся через минуты полторы с пыльной коробкой, тут же оказавшейся у ног присевшего на пианинную лавку Рейнмара, и канцелярским ножом, которым еле удалось разрезать задубевший за столько лет противно-коричневый скотч, больше походящий на ленту от мух. Внутри оказались залежи удивительно хорошо сохранившейся одежды. И даже без дырок от моли! Вут мысленно фыркнул. Уже и такой ерунде начинает радоваться. Докатился же… — Что найдете — все ваше. И с этими словами Клетка, прихватив оставленную на ступеньках корзинку с яйцами, стал возиться на кухне, пока Рейнмар обреченно вглядывался в бездну старых шмоток, купленных либо где-то на блошином рынке, либо сразу у бездомных с рук. И все-таки выбирать не приходилось. Он, чуть ли не вывернув коробку наизнанку, наконец вытянул хлопковые, почти спортивные или даже спальные темно-серые брюки, обыкновенную белую майку, малую ему размера эдак на полтора и красную рубашку с цыганскими золото-растительными узорами. Потом, тяжело поднявшись, нашел переброшенную с пола на коробку из-под холодильника цепь и застегнул ту на шее. Ну теперь уж точно цыган. Жаль, что оценить себя сейчас Вут мог только посредством опускания головы так, что взявшийся из ниоткуда второй подбородок врезался в шею. Однако подумалось, что Джин такой выбор — да еще и в каких условиях! — обязательно бы оценила. — Ну и что это за лук? — фыркнул откуда-то из-за спины Клетка, оставив яичницу доходить на сковороде. — Куда столько слоев? Жара такая стоит, вы ж спаритесь минут через пять. — Это стильно, — уверенно парировал Рейнмар, вздергивая подбородок. — Ну да, по цвету лица к рубашке, вон, очень походите. Он едва не бросил в него трость, чтобы сбить эту ехидную спесь с улыбочкой, но все же сдержался, в который раз впиваясь в набалдашник до побелевших костяшек. Представь себе, идиот, людям хочется выглядеть хорошо даже в такой глуши, а не ходить по локоть в краске и вонючем дегте! — Идите есть, а то не хочется потом еще и расстройством желудка вашим возиться. — А я вообще не прошу с собой возиться, знаете ли, — зашипел Вут, грузно усаживаясь на притащенный со второго этажа стул — копия того, куда опустился Клетка, только с не настолько приплюснутой подушкой. — Да? Повязку сами на лодыжку второй раз наложите после компресса? — Да с легкостью. Рейнмар с вызовом выгнул бровь, рывком пододвигая к себе глиняную тарелку с двумя поджаренными яйцами и одним свежим подсоленным огурцом. Клетка, забирая такой же набор, недобро усмехнулся. — Как радостно, что вы эксперт. Причем такой, что даже забыли ее снять в душе. И кивнул под стол, где с тряпки на пол до сих пор капала вода вперемешку с присохшей грязью. Вут уязвленно поджал губы и потупил взгляд. Нескоро и через силу выдал: — Ладно… извините. Я как бы немного нервничаю. Все-таки не каждый день оказываюсь в глуши после побега от террористов. — А ко мне на порог не каждый день падают их искалеченные жертвы, знаете ли. Давайте сойдемся на том, что мы оба одинаково неправы. Хотя вы все же больше. Он, только потянувшись к вытянутой руке, смешливо-обиженно насупился и отмахнулся от нее, принимаясь за завтрак. Клетка же, отхлебнув лишенный сахара чай, задал вопрос, в некоторой степени терзающих их обоих: — Как вас хоть зовут? Сперва Вут искренне и глубоко оскорбился. Как это — не знать его? Что за наглость! Потом же, немного подумав, списал такую дремучесть на слишком уж долгую самоизоляцию в лесу и все же представился. А Клетка наконец перестал быть Клеткой и оказался обладателем вполне себе человеческого имени — Эрхарт Шоберт. — Можно вопрос? — спросил Рейнмар, дожевывая яичницу. Эрхарт, уже ополаскивая тарелку, сдержанно кивнул. — Почему… почему вы вообще уехали в лес? Слишком уж странное решение для молодого человека. — Молодого? — Он едва не рассмеялся и покачал головой. — Да мне вот уж год как за сорок. Вут почти подавился, но вовремя сумел сохранить лицо. Все-таки не все актерские навыки из него вчерашняя прогулка выбила. — Серьезно? Хорошо сохранились. — Ну так природа, чистый воздух. Он сделал вид, что не заметил, как филигранно Шоберт съехал с изначальной темы, а затем и вовсе замолчал, точно бы поставив точку в разговоре, забрал у него тарелку и стал раскладывать оставшиеся в корзинке яйца по нижней полке холодильника, где помимо всего прочего лежали какие-то консервы и овощи. И именно сейчас Рейнмар, краем глаза оценивая все это не сказать чтобы богатство, вдруг задался еще одним фундаментальным вопросом: хватит ли им еды на двоих? В теории… кур много, яиц, соответственно, тоже, но питаться ими каждый день… Да он же вздернется! Ну хорошо, допустим, раз в какой-нибудь период получится варить суп, запекать мясо или обходиться консервами, а потом? Все-таки две недели — срок немалый. Эрхарт, в этот момент убравший корзинку на крючок у лестницы, будто бы считал его задумчивость и указал на крохотную дверцу, походящую на нору Джерри, под все той же лестницей: — Здесь есть погреб с картошкой и прочим. А еще рассада. С голоду не умрете, не бойтесь. Вут что-то облегченно пробормотал и заковылял в сторону дивана, стуча палкой. Шоберт же, задрав голову, взглядом бывалого оценщика прошелся по ступеням и вдруг нарушил только-только установившуюся тишину: — На втором этаже есть кровать. Я вытащу матрас на улицу, выбью пыль. Приберете все остальное? Рейнмару очень хотелось спросить, что он имеет в виду под всем остальным, но Эрхарт, не дождавшись его ответа, уже затопал на потолке. Что-то усиленно заскрипело, потом упало, передвинулось и так далее, пока со второго света, едва не снося висящий на лестнице календарь, аккуратно не спустился темно-серый матрас на полутороспальную кровать. Вут брезгливо потыкал в него пальцем и, наморщившись еще больше, отошел обратно. В спину со ступеней раздалось: — Сходите возьмите ведро, тряпки и моющее средство. Там пыли — жуть. Он так и замер, вполоборота смотря на продолжающего возиться с матрасом Шоберта. Сделать что, простите? Тряпки, ведро… он в действительности хочет заставить его драить полы? Его, человека, не так давно номинировавшего на Каннском фестивале? Человека, в этом году получившего Bravo Otto? Ну это совсем уже за гранью! — Я инвалид, — но он, маскируя взмывшую до небес гордость фиговым листочком, указал только на освобожденную от повязки все еще красную ступню. — Попрыгаете на одной ноге, не умрете, — пожал плечами Эрхарт, в один мощный рывок выталкивая матрас из двери мастерской. — Или вы предлагаете сделать все за вас? Знаете, раз уж лето на дворе, можете вообще спать на улице. И он кивнул на распластавшееся по яркой траве темное пятно. Вут содрогнулся, представив все прелести такой ночевки: комарье, ползающие по рукам и лицу жучки и батальоны муравьев… Мерзость. Хотя бы воду помогли донести, поставив жутко дребезжащее ведро у самодельного кресла-яйца из толстых деревянных прутьев. Рейнмар, оставшись один, стукнул по его красной подушке, выбивая в воздух облачко пыли. Затем, пронаблюдав за тем, как та медленно опускается в солнечном свете на ступени, нехотя повернулся на основной скоп. Если бы было слово, способное описать то, что находилось там, то произносить его подобало бы исключительно со звуками очищения желудка где-то на фоне. Свалка. Многовековая, никем не тронутая свалка. И это если еще смягчить. Причем очень сильно. Вут осел в то самое кресло, обреченно взирая на горы коробок, пустой каркас низенькой кровати и качающиеся от легкого ветерка деревья за тремя оконцами на уровне, пожалуй, полуметра над полом. Сверху же, через еще одно, уже куда более крупное окно глядело безжалостное солнце, теперь похожее на желток яичницы. Рейнмар снова едва не заплакал. Потом со скрипом встал, отложил трость, допрыгал до первого ряда коробок и, сжав зубы, принялся за работу. Никто не сделает это за него, как и сказал Эрхарт, которого теперь ему назло хотелось звать исключительно Клеткой, потому что звучало это несколько обидно. Особенно если сделать вид, что речь идет не о принте на рубашке. Нужно было уже смириться с нынешним положением, пусть на словах это сделать в разы проще, чем на деле. Рейнмар до конца и поверить не мог, что вот он, в лесу, что это не сон и что ему действительно придется торчать здесь две недели, пока за тем возящимся на первом этаже психом не приедет кто-то там извне, более разумный. Звучало как бредовый сон, очередной кошмар, после которого он наверняка увидит тот торговый центр и темную фигуру с поясом шахида. Это было логично — и тут, и там в качестве коронного блюда подавалась невыносима боль в ноге. Может, не выбежал он все же ни к какому дому, а сгинул в лесу, и это все — предсмертные бредни угасающего сознания? А был ли тогда смысл разгружать коробки? Рейнмар фыркнул и осел на откопанный старый пузатенький телевизор, утирая проступивший пот со лба, борозды на котором стало щипать с удвоенной силой. Чего только не придумает, лишь бы не работать. Даже смешно. Пожалуй, стоило, как в детстве, когда родители заставляли убираться в комнате, обмануть мозг, превратить все в игру. Да, именно так — сделать вид, будто это… роль. Вот он, режиссер за кадром, вот вся королевская рать в виде съемочной команды, вот камеры. Только свет выставлен паршиво — бьет в глаза, и приходится щуриться. А это дополнительные дубли и… — Да сука! Он отскочил, ощутимо врезаясь голенями в каркас кровати, и завалился на спину, скуля от адской боли в теперь уже нездоровой ноге. А старый толстый вентилятор, переживший, пожалуй, все известные миру диктатуры, остался ехидно лежать у коробки, из которой и выпал. Рейнмар, свернувшись калачиком на врезающихся в ребра шпалерах, задрожал и обессиленно, уже без слез, зарыдал, всматриваясь в вывернутый треугольник потолка из-за перегородки из собственных рук. Он только едва убедил себя, что так жить можно, что конец света от этого уж точно не наступит, что он обязательно выкарабкается, как вселенная смачно и с превеликой охотой харкнула ему прямо в лицо. Издевательство. Лучше бы уж сдох там, в машине, чем калекой лежать черт-те где и надеяться, что самовольно запершийся в глухом лесу человек не окажется каким-нибудь маньяком. Вот видит бог, так оно и будет — Вут подлечится, остатки токсинов из организма выйдут, а потом его освежуют, и будет он тетрисом валяться в том сраном подвале рядом с картошкой. Вот тебе и конец сказочки про попаданца. Братья Гримм кровавыми слезами от такого сюжета расплакались бы. По полу прокатилось гулкое эхо. Эрхарт, привлеченный внезапным шумом, взлетел по ступеням и с несколько секунд искал затерявшегося на общем фоне Вута, чья вырвиглазная клоунская рубашка осталась висеть на последней лестничной балясине. — Вы что, за столько времени только коробки передвинули? Он смешливо цыкнул и покачал головой, смотря то на нетронутые тряпки на краю самолично поставленного ведра, то на сверлящего пустым взглядом стену Рейнмара. Только потом уж заметил вентилятор и рассыпавшиеся карточным домиком коробки вокруг. — А по одной религия не позволяет?.. — уже под нос спросил Шоберт, отмахиваясь от слабо шевельнувшегося Вута, непреминувшего упомянуть свою пусть и временную, но все еще самую настоящую инвалидность. Он в пару движений протер многочисленные полки притулившегося в самом углу невысокого книжного шкафа и водрузил наверх телевизор уже без слоя многовековой пыли. Рейнмар, медленно принявший сидячее положение, слабо улыбнулся — смотрелось так, словно бы тот и впрямь работал, хотя ни единого провода или хотя бы розетки рядом не было. Тут, на мансардном этаже, вообще ничего связанного с электричеством не наблюдалось. Вентилятор лопастями к кровати Эрхарт поставил на крупную пластиковую коробку рядом с напольным зеркалом и чемоданом с наваленными сверху небоскребами книг, затем перекатил толстые блины давно испарившегося тренажера к стеллажу, положил на них гантели и, быстро осмотрев остатки неупакованных по коробкам вещей, сказал: — Из тяжелого вроде все. Сами-то дальше справитесь? Рейнмар смерил его тяжелым взглядом, протяжно вздохнул и, в этот раз не брезгуя предложением помощи при вставании, наконец ответил: — Ага. Принесите только мне клей, скотч, маркер какой-нибудь и ножик. Потом, передернувшись всем телом, нехотя буркнул: — Пожалуйста. Шоберт, окинув его странным, почти осуждающим взглядом, послушно удалился, а он, перепрыгивая к ближайшей коробке, снова взялся за дело. И все-таки он недооценил потенциала этой помойки. Ее при должном желании и множестве времени (второе вполне компенсировало Вуту первое) с титаническим — и, пожалуй, местами даже сизифовым — трудом, но удалось превратить во что-то более-менее стоящее. Тошнить при одном только взгляде, по крайней мере, хотелось не так активно. А это уже рассматривалось как абсолютная победа. Среди тщательно пересобранного и подписанного мусора Рейнмар нашел почти сценическую вешалку и радостно отъехал на ней до лестничных перил, собираясь сортировать позже, как отыщет плечики, нормальные или хотя бы приемлемые вещи. Потом случайно отрыл нерабочий обогреватель, протертый от пыли и оттащенный в противоположный стеллажу угол, чтобы продолжить начатое Эрхартом дело — создать видимость полноценного жилья, а не каморки. Вут даже книги из небоскребов разложил по полкам, чтобы не мешались и какой-никакой уют навевали. В одной коробке он отыскал забавные шторы из толстых синих бусин и увесил одно из окон; в другой — застекленное панно, тут же присобаченное скотчем и клеем на стену, и цветастый ловец снов с плакатами каких-то рок-групп, нашедшими свое место над кроватью; в третьей — ведро, куда скидал все, что могло бы в теории пригодиться, и календарь за девяносто четвертый год с милым котом на обложке, которого выбрасывать в мусорку было бы просто кощунством, а потому тот остался сторожить комнату между панно и длинными полками с неэлектрическим утюгом и прочим хламом, в предназначении которого Рейнмар не очень-то и разбирался. Из еще двух плотно набитых бумагами коробок он сделал себе прикроватную тумбочку, из третьей, опустевшей, — полочку для несколько большой ему обуви, а из ящика для инструментов — подставку под ноги у кресла. Обнаруженный под всей этой грудой аляпистый ковер протер тряпкой, снимая паутину и пыль, и скинул на первый этаж найденные простыни, пледы и наволочки, предоставив поиск стиральной машины Эрхарту. Сам же занялся трамбовкой просто отряхнутых вещей на вешалке. В конце концов он так загорелся всем этим, что, когда сурово осмотревший новый интерьер и выдавший сухое «неплохо» Шоберт возник на лестнице, искренне, по-детски оскорбился. Неплохо? Да он из дерьма за пару часов конфетку сделал! С такой-то ногой! Захотелось срочно затыкать лесника тростью до состояния шницеля, но Вут отделался лишь поджатыми губами и нервным мотанием головой. Да разбирался он в дизайне, конечно… Ему, Рейнмару, было хотя бы с чем сравнивать! И то вон загордился проделанной работой, а этот… Идиот несчастный. Ударил бы его, не накладывай он сейчас ледяной компресс ему на ногу. Но потом, как еще бинтом утянет, — обязательно ударит! — У вас машинка-то стиральная есть? — угрюмо спросил Вут, оглядывая занявший свое законное место пустой матрац. Отошедший к оставленному у зеркала ведру Эрхарт неоднозначно пожал плечами. — Она старенькая, больше таза вещей за раз не постираешь. Рейнмар, пропустив мимо ушей такую нетривиальную единицу измерения, все ждал, когда Шоберт разродится информацией о том, когда станет стирать сброшенные вещи, но тот лишь кивнул сам себе и ненадолго исчез на первом этаже, оставляя Вута в гробовой тишине с постепенно тающим компрессом на щиколотке. Вернулся он нескоро, но со стопкой и небольшой коробкой. Первое отправилось на середину постели, второе — на оставленный у ее же угла квадратный ящик. Рейнмар, нахмурившись, следил за тем, как Эрхарт достает невысокую баночку, вставляет в нее толстую свечу и проделывает так как минимум трижды, пока все они не оказываются в разных концах комнаты, включая прикроватную тумбочку, полки и даже стеллаж. Потом, уже со дна той самой коробочки, на кровать высыпалось все то, что не так давно лежало на каменном полу в ванной, а в руки полетела зажигалка. — Носите в кармане. Свечи вам зажигать бегать я не буду. Вут почти обиженно засопел и стал крутить посеребренный металлический корпус между зудящих от былого усердия и сухости пальцев. Кремов тут явно не водилось. — Откуда у вас их вообще столько? Везде эти сраные свечи. — Сам делаю. Еще вопросы? Он стал раздражаться все больше от этого менторского, снисходительного и тоже явно недоброго тона. Шоберт, передернув плечами, уже подхватил коробку, как Рейнмар зло затараторил: — И тарелки сами делаете? И шкафчики вы расписали? И картину вон ту нарисовали? Он тыкнул пальцем на умощенное за вентилятором полотно с походящим на картины какого-нибудь Адольфа Бока изображением. Эрхарт, до этого сдержанно кивавший, на следующем же вопросе это делать резко перестал. — И хлам весь, поди, тоже сами сюда стаскали? — Не весь. Я этот дом выкупил, половина вещей уже была. Вторым этажом не пользуюсь, разбирать не стал. Все? Вут, взъевшись еще больше, подался вперед, но тут же айкнул и упал обратно в кресло, хватаясь за полусогнутое правое колено. Компресс чуть сполз, и он только поэтому вспомнил, что сидеть с ним надлежало еще минут двадцать. Одному. В тишине. На пустом чердаке. Кажется, мозг его, не собираясь пускаться в объяснения, дал отмашку бескостному языку любыми способами задержать единственного имеющегося в радиусе ближайших километров собеседника. И Шоберт будто считал эту мысль, сейчас так ясно отразившуюся в каждой черте исцарапанного лица, а потому, бросив жалобный взгляд на такую близкую лестницу, тяжело уселся на постель и как бы нехотя произнес: — Значится, вы, говорите, актер… Нигде вас, честно признаться, не видел. — Еще бы… Вы ж в лесу живете, как вы меня увидите и где? Только разве что буклеты рекламные ветром притащит, — надменно фыркнул Рейнмар и, вспомнив одну интересную деталь из ближайшего прошлого, следом горделиво вздернул подбородок. — Я недавно, кстати, парфюм от Gucci рекламировал. Если пользуетесь чем-то помимо краски и еловых шишек — могли заприметить. Улыбка получилась как никогда ехидной. Эрхарт, единожды шевельнув мощными желваками, ответил ему с тем же, пусть и без нужного артистизма. — Я не всегда живу в лесу, чтоб вы знали. Но вот смотря на вас… лучше бы все-таки всегда. Возьму на себя смелость предположить, что вы либо чертовски знамениты, либо нахрен никому не сдались, раз тут почти сверхновой ваше эго сияет. — Первое. Я же сказал — я рекламировал… — Я не знаю этот бренд, — грубо перебил он его, уже далеко не улыбаясь. — Это же бренд? Ну и вот. Для меня это как набор звуков, уж извините. Рейнмар, мимолетно закатив глаза, такой удар по самолюбию пережить не смог и уже вновь подался вперед, чтобы во всех красках расписать важность такого сотрудничество и как следствие неоспоримое доказательство его авторитета, как Шоберт вдруг невпопад заговорил: — Знаете, я, конечно, по доброте душевной не отпинал вас от греха подальше обратно в лес, как почти труп на крыльце нашел, но теперь, раз такое дело… У вас будут обязанности, герр Вут, и плевать мне, что вы там рекламировали и где снимались. Можете теперь хоть «Гамлета» перед курицами репетировать, как яйца утром собирать будете. Он поднялся, показательно неспешно отряхнул перепачканный въевшейся в ткань краской подол футболки от невидимой пыли и подхватил ведро с тряпками, уже на лестнице небрежно бросая: — Я принесу будильник с батарейками. И бога ради — не разбейте (и яйца, и будильник), иначе останетесь без ужина. Он ушел, а Рейнмар так и остался с поджатыми губами и впившимися в ладонь поломанными ногтями. И что этот деревенщина о себе возомнил?! Да, ладно, Вут ему благодарен за помощь и все такое прочее, но этот тон… он же не школьника у доски за незнание примера отчитывает, мог бы и повежливее разговаривать! Хотелось нервно пройтись по комнате, но на ноге все еще лежал противный укутанный в полотенца пакет со льдом. И Рейнмар, пересчитав брусья на потолке как минимум дважды, быстро заскучал и даже — чего только в голову от безысходности не приходит — мысленно попросил Шоберта вернуться. Колкостями с этим придурком обмениваться всяко поинтересней, чем просто молча пилить стену взглядом. Секунды тянулись так медленно, что Вут наверняка смог бы поймать их в воздухе, не будь так ленно поднять руку. Уже хотелось не ходить, а с гортанным аканьем раскачиваться из стороны в сторону, как самые безнадежные пациенты психбольниц, лишь бы гадкое время сжалилось и хоть чуть-чуть ускорилось. В перечеркнутом солнечными лучами воздухе летала поднятая уборкой пыль. Рейнмар дул на особо наглые хлопья, когда те подлетали слишком уж близко к лицу, и следил за тем, как они наворачивают почти авиационные кульбиты. В голове опять стало пусто, как на банковском счету церковной крысы. Эрхарт возился на первом этаже. Отсюда было слышно, как он хлопает дверьми и полочками, потом стучит тяпкой (тут Рейнмар засомневался, но звук напоминал только это) по полу, опять куда-то ходит, что-то отсыпает и передвигает. Ладно, хорошо, хрен с ним. Он был прав. Обязанности делегировать все же стоило. И Вут непременно ему об этом сообщит. Если он вернется! Он аж подскочил, наплевав на плюхнувшиеся с ноги на пол полотенца и пакет уже скорее с водой, чем со льдом, когда на лестнице послышались долгожданные шаги. Эрхарт, неся в руках другой, чистый бинт и ярко-желтый будильник, неспешно прошагал до тумбочки, завел механизм и, оглядев воодушевленного Вута так, словно бы впервые видел, пододвинул одну из оставшихся без дела в коробок так, чтобы сделать из нее второе кресло. — Давайте, — только и сказал он, устраивая его стопу у себя на бедре. Рейнмар крайней мыслью отметил его твердость — почти каменную — и откинулся на спинку кресла, со скуки принимаясь вертеть трость. Шоберт делал все быстро, как привыкшие к бесконечному потоку медсестры в госпиталях, и пришедший на ум после этого сравнения вопрос вырвался сам собой: — Много практиковались? — У меня два младших брата с усидчивостью на уровне попрыгунчика, — устало отмахнулся Эрхарт, аккуратно опуская его ногу на пол. — Так что да, приходилось с растяжениями дело иметь. Он снова встал, явно собираясь уходить, и Вут вскочил следом, едва не падая с издевательски подкосившейся трости. — …Спасибо, — утвердительно-вопросительным тоном выдал он и постарался нацепить самую дружелюбную из всего своего арсенала улыбку. Шоберт как-то отстраненно кивнул и стал спускаться по лестнице с такой искренней невозмутимостью в лице, точно его каждый день благодарили голливудские звезды. Ну что за кретин! Рейнмар поверить не мог, что пять минут назад всерьез хотел, чтобы он вернулся. Да лучше рот себе зашить, чем с подобными общаться. Возможно, то были первые признаки активно прогрессирующего на фоне общего стресса биполярного расстройства, но Вут смахнул все на зверскую усталость после испытания уборкой и пообещал себе, что спать ляжет с заходом солнца — как только свет перестанет так активно и нагло бить в глаза, то бишь. Но времени до того было… пять с половиной часов. Стрелка на будильнике едва перевалила за три после полудня. Рейнмар валко, трижды чуть не полетев кубарем по ступеням, спустился на этаж, выхлебал три кружки воды залпом и стал ковылять в сторону мастерской, где теперь гремел Эрхарт. Что-что, а на нервы действовать ему не надоело. Тот, подогнав стул к самому большому столу, возился с каким-то цилиндрическим бруском, аккуратно обводя контуры его выступов тонкой кистью. Первое время Вут, привалившись плечом к дверному косяку, молча наблюдал, как на светлом дереве постепенно вырисовываются темно-коричневые узоры замысловатых форм, а потом, не выдержав, все-таки спросил: — А что это? — Туес, — нехотя пояснил Шоберт, даже не вздрогнув от неожиданности. Тогда Рейнмар, недовольно поджав губы, еще ненадолго замолчал, проковылял до разложенных на самодельном высоковатом табурете красок, в несколько заходов переложил те на стол и, тростью пододвинув сиденье поближе к эпицентру действия, уселся в первом ряду. — А что такое туес? Эрхарт, смачивая кисть в крохотной чашке, медленно проморгался и тяжело вздохнул, как если бы до этого с недееспособной ногой несколько часов перебрал все коробки на какой-нибудь пыльной свалке. Ох, точно, подождите… Рейнмар уже ощетинился, готовый ерничать с удвоенной силой, как он, вновь набирая краску, наконец пояснил: — Сосуд для хранения. Мне банка под соль нужна, вот и сделал. — А вы только посуду делаете? — Нет. — А что еще? — Много чего. — Ну… что именно? — Слушайте!.. Он со стуком отложил кисть, забрызгивая ладонь и запястье коричневыми, похожими на родинки точками, и уставился на Рейнмара так, что тому срочным образом захотелось провалиться сквозь землю. Ну ладно, перегнул немного, с кем не бывает, чего так сразу?.. — У вас целые залежи книг, займитесь ими. Или кур погоняйте. Можете обед приготовить, в доме прибраться, пособирать шишки вокруг участка, за грибами сходить, ногу размять. Не знаю, что угодно, но меня, бога ради, не трогайте. Вы, может, еще не догадались, но люди в леса на несколько месяцев не для болтовни с какими-то заносчивыми актеришками сбегают. И Эрхарт, лишь на долю секунды перекосившись в лице, как ни в чем не бывало снова взялся за дело, прекратив обращать на него какое-либо внимание. Рейнмар же, колупая заусенец, так и остался сидеть опущенным в воду. Последний раз с ним так разговаривали еще родители, когда отчитывали за малейшие промахи. Причем необязательно именно его. За Бертольда тоже частенько перепадало. Он и сейчас ощутил себя ребенком, который попал под горячую руку. Только вот пламя к ней филигранно поднес он сам, а потому злиться не получалось. Только обижаться. Но Шоберту, разумеется, не было никакого дела до его обид. Наверное, там, в чаще, он все-таки слишком сильно ударился головой о какой-нибудь притаившийся в траве булыжник и теперь откатился в развитии лет эдак на десять, раз позволил себе думать, что всем отчего-то есть дело до его персоны. Или дело в привычке… Здесь, в глуши, не было ни чешущих эго красных дорожек, ни прилипчивых папарацци, ни сосредоточенных лично на нем интервью, только вчера отравлявших ему жизнь. Теперь же Рейнмар сомневался, что сможет без них протянуть. Как там в поговорке было?.. Он закурил, плюхаясь на по-прежнему голый матрас, медленно лег на спину и долгими минутами выдыхал клубящийся вместе с пылью под потолком дым. Страха, паники и злости больше не было. Он смирился. Удивительно быстро, как, пожалуй, смиряются люди с выявленным на последних сроках смертельным заболеванием. Зачем биться в агонии, тратя остатки сил? Он уже и так выплакал за сегодня достаточно… Хотя никто не гарантировал, что завтра не начнется второй круг. Сколько их там всего у Данте? Рейнмар грузно допрыгал до полочки, нашарил там эту чертову книжонку сразу в двух экземплярах, выбрал тот, что поприличней, и упал обратно, в этот раз радуясь такому количеству окон. При свечах же ночью он явно не почитает. Было скучно. В последний раз он читал — если брать в расчет именно литературу, а не сотни тонн бездарных сценариев — перед выпуском из наспех законченного театрального, когда ему поручили роль Макхита из, кажется, «Трехгрошовой оперы». С названиями всегда были проблемы… Роли Рейнмар запоминал исключительно по именам своих героев. После такого долгого перерыва влиться в текст оказалось куда труднее, чем он предполагал. Внимание вечно смещалось, как у непоседливого ребенка, впервые севшего за школьную парту. Рейнмар то читал слишком уж замудренное описание Дита, то разглядывал игру света на витиеватом узоре нитей ловца снов и его колышущиеся от легкого ветерка из-за приоткрытого окна эмалированные ракушки. Где-то на десятой песне, когда мозг более-менее принял новую роль библиотекаря-заучки, вспомнилось едкое замечание Эрхарта, предложившего разыгрывать перед курами Шекспира. Может, то и был перебор, но сейчас Рейнмар всерьез задумался о том, чтобы устроить будущему супу моноспектакль или урок литературы — как им самим больше понравится. Дурость, конечно, но чего только от скуки не придумаешь… И все-таки он мысленно записал такой вариант. Нет-нет, да и репетировать приходится, путь теперь не перед зеркалами или тучными режиссерами на пробах, а на улице и с каким-никаким зрителем. Глядишь и Шоберт подтянется, если не будет занят струганием пиалы под рис или вазы под перец. Рейнмар отбросил книжку только к вечеру, когда солнце скрылось за верхушками деревьев по ту сторону леса, а глаза окончательно разболелись от неожиданной нагрузки. Он встал, с попеременной успешностью за бесконечных десять минут криво-косо застелил кровать, нашарил по полу брошенные сланцы и, решая не испытывать судьбу и в этот раз, по перилам съехал на первый этаж, где чем-то громыхал Эрхарт. Тускло-желтым горели две лампочки со второго света, на коробке из-под холодильника мельтешил свечной огонек. Дверь в мастерскую была плотно закрыта, но та, что вела в лес — на распашку, точно Шоберт объявил общий сбор всех букашек на ужин. На последнем слове ужасно заныло в животе. Завтрак был, кажется, аж целую вечность назад… Рейнмар, натягивая съехавшую по плечам рубашку обратно, болезненно поморщился и повел носом, пытаясь учуять хоть что-нибудь вкусное. Однако с кухни пахло лишь овощами. Наверняка салат. Да еще и без заправки. Матиам бы оценил. Ему же хотелось чего-нибудь мясного и наваристого, жирного, вроде говядины по-бургундски. В ноздрях аж засвербело, стоило представить аромат поджаренных шампиньонов, маринованного мяса и лука… А на второе лучше вообще кордон блю с нежной сырной начинкой — такой, чтобы, как в пицце, тянулась во все стороны. На зубах будто возникла хрустящая промасленная панировка, а фантазия как никогда ярко передала вкус ветчины и телятины, аромат налитого в бокал специально подобранного под это блюдо белого вина и звуки разъезжающих автомобилей под стеклянными полами террасы пентхауса. Рейнмар едва слюной не поперхнулся, мечтательно закрывая глаза. А потому столкновение с реальностью оказалось еще более мучительным. Эрхарт и впрямь сделал салат. Причем так, горстку, как будто собирался есть один. А еще отварил яйцо. Одно. И картофелину. Тоже одну. Да и чай налил только себе… Рейнмар непонимающе передернул плечами и покрепче схватился за трость. А как же… как же он? Ему ужина не достанется? Это вообще законно — людей голодом морить? Шоберт, почувствовав на себе испытывающий взгляд, лениво приподнял голову и кивнул в приветствие. А потом снова вернулся к тарелке. Вот так просто, как будто на него не смотрели глазами кота из Шрека под аккомпанемент урчания пустого желудка. Вут прямо-таки оскорбился. Он не спешил напоминать, что тоже нуждается в еде, а решил действовать издалека, почти по-женски. Молча прошелся до еще горячего чайника, нашел на остывающей плите новую кружку — куда более приличную, нежели та армейская, — налил себе кипятка до краев, нашарил в свалке на холодильнике пакетики с чаем и кубик сахара в полупустой упаковке и, наконец, приземлился напротив Эрхарта. Тот ел неспешно, тщательно прожевывал салат и картошку и изредка запивал чаем, попутно читая что-то в крохотной — с ладонь — книжке, название на мутно-желтой обложке которой Рейнмару так и не удалось разглядеть из-за пляшущих перед глазами огоньков оплавленных свечей. Он ждал, голодно смотрел на все убывающий салат, глотал кипяток и снова ждал. Никакой реакции. Шоберт и не думал заговаривать. Тогда Рейнмар начал злиться. Сначала ерзал, выворачивал суставы на пальцах и делал вид, что интересуется фигурой крышного ската курятника в стремительно опустившихся на лес сумерках. Потом гневно сопел, через раз откашливался и тяжело вздыхал. Затем стал постукивать здоровой ногой по полу, громче положенного отставлять кружку и прочищать горло активней. Эрхарт же методично перелистывал страницу за страницей. Он даже не посмотрел на него! Ни разу! Это было верхом наглости. Ни один из приемов на этого идиота не сработал. Либо лесник был глух на оба уха, либо где-то на досуге служил в саперной роте, чтобы оставаться настолько невозмутимым. Вут, взбесившись в какой-то момент настолько, что тут же перегорел, снова со стуком поставил кружку. Свечи оплавились еще больше. Тарелка напротив была пуста. Его желудок — тоже. Шоберт быстро промокнул рот тыльной стороной ладони, поднялся и начал возиться у раковины, по-прежнему не обращая никакого внимания на Рейнмара, чей оттенок лодыжки уже вполне мог конкурировать с цветом лица. Если он сейчас просто уйдет — Вут его придушит. Но Эрхарт, точно прочитав его мысли, жизнь себе спас и, небрежным движением сбрызнув капли с посуды на пол, замер у лестничного косяка, с каким-то недобрым блеском в глазах наблюдая за невербально испепеляющим свечи Рейнмаром. Тот уже крайней мыслью подумывал о том, чтобы сгрызть воск, если ничего более достойного на горизонте так и не появится. Воцарилась тишина. Причем такая, что витающее в воздухе напряжение можно было резать ножом и класть на тарелку в качестве вполне себе сытного ужина. Рейнмар искренне считал, что Шоберт обязан заговорить первым. Тот думал ровно противоположное. И все это замкнулось в бесконечное колесо Сансары. Или в адский круг. Как раз же по Данте. — Про яйца утром не забудете? Рейнмара передернуло. Сначала от неожиданности и только потом от осознания, что придется копошиться в логовах тех кудахчущих пернатых монстров. Воображение как никогда ярко нарисовало и прилипшие к пальцам перья, и слои заиндевевшего после ночного холода помета, и сопутствующую этому всему вонь. И все-таки он, пересилив себя, покачал головой. Эрхарт почти одобрительно кивнул и снова выждал некоторое время, показавшееся целым часом или даже двумя. — Хорошо. Спокойной ночи тогда. — Вы уже ложитесь спать? Вут подскочил, едва не забыв про трость, и заковылял вслед за принявшемся разводить огонь в камине Шобертом. Тот неоднозначно пожал плечами и стал выкладывать одному ему понятную фигуру из необтесанных брусков. Рейнмар грузно плюхнулся на диван, выставил больную ногу на скоп подушек и внимательно проследил за тем, как занимается пламя и как языки его после лижут красный кирпич. Эрхарт же быстро сходил за книгой, щелкнул выключателем, гася те две жалкие лампочки, и уселся в разваливающееся кресло читать. Теперь же обложку удалось разглядеть; на желтом фоне жирными черными буквами значилась лишь фамилия — Брехт. Вут озадаченно хмыкнул. Как занятно — только сегодня его припоминал. А потом, когда он уже хотел перевести взгляд обратно к камину, память подсказала, что точно такую же книгу он когда-то видел. Пришлось напрячься, чтобы откопать из перемешавшихся от недавнего стресса воспоминаний остальное. Точно! В том старом фильме, как же ж его… Название все крутилось на языке, но никак не соскальзывало на самый его кончик, так и оставляя в мучительном неведении и раздумьях. Рейнмар даже ту самую сцену смог припомнить — Ульрих Мюэ лежит на диване и листает сборник стихов в точно такой же мутно-желтой обложке с жирной черной надписью с фамилией автора. Но в остальном — ничего. Пришлось с досадой принять поражение и оставить эту бесполезную затею. Вут не сразу понял, что это так странно отблескивает в темноте. Потом пригляделся, всмотрелся в игру огня на стекле внимательней и вдруг понял, что на Шоберте очки. Почти нормальные, не запаянные, замотанные скотчем или вроде того, удивительно хорошо подобранные к его типу лица. Разве что широкая оправа поистерлась, а так… Сейчас-то уж Эрхарт выглядел на свой возраст. Да еще и эта книжонка… Теперь она раздражала Рейнмара едва ли не больше, чем вся ситуация в целом. — Интересно? Он лениво поднял на него взгляд, через рот вздохнул и отвечать не стал, шумно перелистнув страницу и снова погрузившись в чтение. Вут сжал набалдашник так, что засаднило подушечки пальцев. Ну и ладно, ну и не особо-то нужно было, пусть хоть весь этими книгами обставится, идиот проклятый. Рейнмар, совсем отчаявшись, вытащил из широких карманов всю утрамбованную туда свалку, нашел среди нее портсигар и зажигалку и закурил, пытаясь хоть немного притупить опасно оголившиеся нервы. Он ведь так вздернется за две недели-то… Ладно ситуация, она в целом дерьмо полнейшее, но компания-то и поприятней могла попасться. И где это чертово вселенское равновесие?! Или конкретно на нем мироздание решило устроить себе бессрочный отпуск? Как там та сумасшедшая бабка-гадалка говорила? Опаснейшая беда надвигается? Вот она, черти ее дери, в кресле, в очках и с книжкой. Вот это его беда, а не те двое придурков, возомнивших себя крутыми террористами. От них-то он сбежал, а от этого… Только обратно в лес, к волкам. Да и их соседство поприятней будет, что уж тут. Рейнмар почти обжег себе пальцы. Нервно выдохнул, выпуская толстую струю дыма. Прикрыл глаза и сосчитал до десяти. Гадалка, точно. Воспоминания о ней почти стерлись, будто это было тысячу лет назад, а не вчера. Теперь же он пытался восстановить в памяти каждое ее слово. Все ведь сошлось, так? Ну, кроме предсказаний на великую любовь. Однако чудесного Рейнмару здесь виделось очень мало. Раз в год и палка стреляет, как говорится. Он ведь с таким успехом мог другую сову на глобус натянуть; скажем, сорвался бы выгодный контракт, вот тебе и беда. Подходит? Конечно. Эти шарлатаны же всегда говорят так, чтобы простор больной человеческой фантазии дать, вот идиоты и ведутся, а потом сидят с многомиллионными долгами и недоумевают, как же такое вообще могло произойти. Он фыркнул, вертя пирамиду с бусинами на более-менее зажившем запястье. Оберег же вроде, так? Не очень-то и помог. Стоит наведаться к той гадалке, как выберется из леса, чтобы предъявить за такой наглый обман доверчивого покупателя. Истлевшую сигарету точечно бросил в пламя и украдкой выдохнул, радуясь, что попал не на ковер. Убрал портсигар и зажигалку обратно в карман. Под хмурый взгляд отчего-то отвлекшегося Шоберта намазал потрескавшиеся губы бальзамом, несколько кривясь от резкого привкуса вишни во рту. Опять громко заурчало в животе. Дай бог, эта ночь не станет последней без язвы или гастрита. — Что? — не выдержав, недовольно спросил Рейнмар, засовывая бальзам в карман к остальному скопищу. — У вас, актеров, у всех так принято? — Эрхарт, совсем позабыв его игнорировать, подбородком указал вслед тюбику. — Очень по-женски. Надеюсь, прокладки сооружать из марли вам не потребуется. Вут вспыхнул, как спичка, выпрямляясь так резко и быстро, что спину парализовало внезапным спазмом. Шоберт же практически мгновенно вернулся к чтению, будто его слова ничего не значили. Да как он?.. Да что он?.. У Рейнмара связные предложения не выходило сконструировать, только набор звуков и желание громить все вокруг тростью. Да за такие слова!.. Нет, что уж там, даже за хоть что-то близкое его бы уже протянули перед ревущей толпой и публично четвертовали, а тут этот… После злости за всех пришла злость за себя. Знал бы этот чертов лесник во сколько тысяч евро обходится поддержание такого лица, как у Вута. И сколько часов ежедневной рутины в ванной это занимает. И тут он вновь едва не разрыдался, проводя пальцами по месиву из царапин. Занимало. Обходилось. Теперь сохранять и поддерживать уже нечего. И все-таки руки зачесались от невозможности обтереть лицо тоником, налепить холодные патчи, обмазаться толстым слоем похожего на сметану крема… Теперь верх его заботы за кожей — умывание проточной водой и дешевая мазь для заживления царапин. Тяжелый люкс, не иначе. — Знаете, вам бы тоже не мешало такое заиметь, — нашелся наконец Рейнмар, почти ломая единственный уцелевший ноготь о трость. — Или мужицкий кодекс предусматривает исключительно протирание лица росой и расческу в виде пятерни? Тогда не удивительно, что половина уже лет с двадцати начинает выглядеть бабуинами. Мужчины должны быть чуть красивее обезьяны, — он исказил голос, по-клоунски качая головой, — и все такое. Только вот незадача — таких мужиков женщины к себе и на милю не подпускают. — Не то чтобы мне этого хотелось, — спокойно и вежливо улыбнулся Эрхарт, мельком поднимая на него взгляд поверх сползших на кончик носа очков. — Ну конечно, вы ж в лесу сидите, какие тут женщины… — Он отмахнулся от него, закатывая глаза. — Похороны либидо на какое число назначены? Или в сорок уже все, пациент лежачий? Мне для справки, если что. Шоберт, вопреки всему, только тихо, через нос, рассмеялся и покачал головой, полушепотом обращаясь куда-то в книжный стеллаж: — А потом он обижается, что я не хочу с ним разговаривать… — Вот оно как? — Рейнмар аж подпрыгнул на месте и тут же едва не скрючился от боли в неверно поставленной ноге. — Да вы ж сами меня вывели! В остальное время я пай-мальчик, между прочим. — И на что же это вы так разозлились? Из-за помады? Знаете, в следующий раз пользуйтесь ею где-нибудь на улице, пожалуйста, а то воняет до сих пор. — Да хрен с ним, с бальзамом. Я голодный, как черт знает кто. — И чья это проблема? Раз голодны — поешьте. Он пожал плечами, а потом, поймав обозленный взгляд Рейнмара, опять расплылся в издевательской улыбке и едва не расхохотался. Вут же, нахохлившись пуще прежнего, вырисовывал наконечником трости какие-то рубленные узоры по ковру. — А… или вы хотели, чтобы я вам еще и ужин приготовил? Что же вы, забыли свою же просьбу — не возиться? Я вам не нянька и не мамка, герр Вут, со своими хотелками будьте добры разбираться сами. И, напоследок одарив еще одной дозой вежливого презрения, он снова стал читать чертового Брехта. Рейнмар сглотнул неожиданно подступивший к горлу ком. Ну и хрен с ним. Пусть сидит здесь хоть до утра. Он же оставаться еще хоть на минуту с этим придурком не намерен. Он поднялся, заковылял к лестнице, показательно громко застучал по ступеням и в конце, вытянув шею, с разочарованием отметил, что Эрхарт и не подумал поднять головы, все всматриваясь в плотное месиво строчек. Наполненный детской обидой и недоумением вздох вырвался сам собой. Вут нашел одну из свеч, не с первого раза чиркнул зажигалкой и, осев на постель, медленно стянул всю одежду, оставив лишь штаны. Долго сидел так, в практически крамольной тишине, вслушиваясь в далекий треск дров и попеременное урчание пустого желудка. Вот сдохнет за ночь. Шоберту же назло. Потом, окончательно перебесившись, лег, выборочно натянув тонкий плед на ногу и грудь, и стал смотреть в скопище звезд через окно в потолке. Тучи наконец растянулись, высвободив из плена полную, похожую на блюдце луну с туманно-серыми точками по всей поверхности. Раньше Вут принимал их за видные прямо с Земли кратеры. А потом учительница астрономии сломала эту забавную детскую фантазию. Жаль, хотел бы он сейчас тоже так считать. На каждый вдох впалый живот под холодной рукой отзывался бурлением. Рейнмар морщился от тянущей боли, вертелся, то подкладывая под голову ком пледа, то вновь натягивая его на себя. Из-за щелей в стенах стало морозно. Он даже подумывал о том, чтобы обратно надеть брошенные бесполезной кучей в сторону кресла вещи. Кровать оказалась жутко неудобной, матрас твердым, а постельное белье — жестким. Вут прикрыл глаза и постарался вообразить вместо всего этого свою берлинскую спальню с дорогими простынями, специально сшитыми так, чтобы не вызывать ни единого раздражения или натертости на его чувствительной коже. Об местную же наждачную бумагу можно было шлифовать дерево. На первом этаже заскрипели полы. Звякнула кочерга о ведерко. Снова застукала тяпка по доскам. Жалобно пропели дверные петли. Послышалось усталое ворчание. Слов разобрать не удалось, сколько бы Рейнмар не напрягал слух. На лестнице раздались шаги. Он зажмурился и задышал медленнее, припоминая поистершиеся уроки странного преподавателя-итальянца в театральном. Главное сыграть спящего, а не труп. Разница маленькая, почти на грани, можно и не заметить, как в квартире внезапно образовалось место преступления, а в морге — страдающий летаргией. На краю за спиной что-то опустилось. Жутко захотелось развернуться, но он одернул себя, только невнятно что-то мямля, как полагается любому спящему человеку при посторонних звуках. Эрхарт тихо прочистил горло, почти невесомо, умело избегая скрипучих досок, прошелся до его импровизированного столика, закрыл крышкой свечу и, перед этим ненадолго замерев, как бы нехотя одернул сползшее одеяло так, чтобы прикрыть им покрывшееся гусиной кожей плечо. Вместо искренней благодарности от совсем окоченевшего за то время Рейнмара раздался протяжный стон где-то из поджелудочной. Вут едва заставил себя не шлепнуть ладонью по лицу. — Ну что за идиот… — себе под нос пробубнил Шоберт, направляясь к лестнице. И тут же та самая благодарность сменилась раздражением. И это он тут идиот? А в зеркало лесник посмотреться не хочет? И все же Вут стоически доиграл, сел, дождался, пока глаза привыкнут к темноте, и наконец разглядел оставленную на краю подушку. Черт, он и забыл… Ладно, пока не будет проклинать Эрхарта, потерпит. Звуки окончательно стихли, когда он наконец устроился поудобней, закутавшись в плед чуть ли не по уши. Сонный взгляд снова уцепился за окно, откуда по-прежнему на него взирали беспристрастные звезды и похожая на блюдце луна с видными с Земли кратерами. Рейнмар пообещал себе, что обязательно вытерпит эти две недели.