Соляр

Ему было четыре с половиной, когда устоявшееся жизненное спокойствие кубарем покатилось с отвесной скалы. Рейнмар очень хорошо помнил тот момент: он тогда страдал бессонницей и ворочался в кровати, то разглядывая игрушки на полках, то снова принимаясь считать звезды через окно в потолке на мансардном этаже несуразного квадратного дома в Грисхайме. Во Франкфурте стояла погожая летняя ночь. Где-то ухали совы. Стучала вода в стареньких батареях. Ветерок гнал пластиковый стаканчик по пустынным улицам. На крыше то и дело ворковали потревоженные этим стуком голуби. В остальном — тишина. Такая, какой ей и подобает быть в два часа ночи. Потом под окнами вдруг зарокотала машина. Хлопнули дверцы. Раздался чей-то радостный голос. Рейнмар не сразу узнал в нем Надин, уехавшую с пару недель назад куда-то мать. Заскрипели петли ворот у невысокого забора. Проснувшийся Рюдигер, отец, завозился с вечно заедающим дверным замком. А потом маленький Вут услышал звук, напрочно засевший в его голове до сих пор. Звук, ассоциирующийся у него с глубочайшей точкой преисподней, с вечными страданиями грешников и с самыми ужасными мгновениями жизни. Как клаксон на детском велосипеде запищал ребенок — громко, противно, измываясь над барабанными перепонками так долго, что после пришлось мириться с постоянным звенящим гулом, как если бы где-то рядом взорвался целый склад гранат. Это был Бертольд. И тогда Рейнмар еще не знал, что способен возненавидеть его сильнее, чем в ту роковую минуту. Ему никто ничего не сказал. Да даже и не подумал, будто в четыре года ребенок способен осознать такую фундаментальную вещь, как роды. Конечно, для взрослого человека все было как никогда логично — выросший живот, исчезновение матери и появление ее же, но с кульком кричащей от всего на свете субстанции. Для него это выглядело совершенно иначе. Словно в доме с того дня поселился наглый паразит, как губка впитывающий все то, что когда-то по праву принадлежало ему, Рейнмару: внимание, любовь, заботу. Младенец был окутан ими с первой же секунды, пока старший ребенок стал вынужден побираться жалкими остатками. С ним не возились, не разговаривали, не слушали. Зато требовали. И требовали так, будто за один лишь день он сумел превратиться из четырехлетнего мальчишки во взрослого парня, способного совмещать игру на всех инструментах разом, тысячу дополнительных курсов, учебу — и обязательно с хорошими отметками, иначе в шершавых ладонях отца неизменно оказывался ремень с увесистой бляхой — и присмотр за прилипалой Бертольдом, если вдруг кому-нибудь из родителей срочно нужно было отлучиться. Он был не прочь помочь раз, два, от силы три, но так часто, как заставляли… Рейнмар хотел гулять в те нечастые свободные от учебы минуты, хотел просто слушать музыку, не разучивая при этом гаммы, хотел выпить пива с друзьями, в конце концов. Но нет, извечная его тень по имени Бертольд всегда оказывалась где-то рядом. Однажды он наплевал на правила и все-таки пригубил немного алкоголя из сунутой сердобольным соседом жестяной банки с пойлом за максимум пару евро, пока этот идиот шатался кругами у ног. В тот же вечер его отходили первым попавшимся под руки жгутом по спине так, что несколько дней после приходилось спать исключительно на боку или животе. Прилипала Бертольд оказался еще и крысой. Он так его и звал, изредка меняя прозвища, когда те приедались: прилипала, идиот, крыса, подлиза. Никогда по имени. В его понимании сморщенное нечто, с годами постепенно трансформирующееся в его собственное отражение, большего не заслуживало. Это напоминало типичную ситуацию: ребенок притащил домой щенка, а следить за ним пришлось родителям. Только здесь было все с точностью наоборот. — Можно я сегодня схожу прогуляться? — с надеждой спросил однажды Рейнмар, оглядываясь на разрисовывающего очередной альбомный лист брата, и заметно тише добавил: — Один. — У тебя разве нет занятий по гитаре? — с дивана отозвался Рюдигер, не отрывая взгляда от утренней газеты. — Нет, фрау Хесс приболела. Я говорил об этом вчера. — А как же пианино? — откликнулась Надин, продолжая строгать овощи на ужин. Ох, эти чертовы овощи… У Бертольда пару месяцев назад неожиданно выявили проблемы с желудком, и всем в семье срочно пришлось перейти на вегетарианскую диету. Столько последствий из-за одного шестилетнего идиота, тянущего в рот что попало. — По нему занятия завтра, — вздохнул Рейнмар, уже прекрасно понимая, что никуда его не отпустят. — Об этом я тоже вчера говорил. — Раз у тебя выдался выходной, не лучше бы подтянуть математику? У тебя последний раз была четверка за контрольную. Отец отложил газету и менторски взглянул на него поверх очков в толстой роговой оправе, точно бы выгрызенная потом, слезами и кровью отметка по самому нелюбимому и непонятному предмету из всех была не более чем обыкновенным пустяком. — Четверка — это много, — настоял Рейнмар, опасливо отводя взгляд и принимаясь выкручивать пальцы за спиной, чтобы не выдавать разыгравшихся нервов. Он знал, выучил, как заданный по литературе стих, за столько-то лет, что каждое его непослушание, неподобающее поведение, излишняя упертость или повышение голоса на один тон или даже его четверть неминуемо ведут к встрече с одним из нерушимых родительских аргументов: ремень, провод от старенького утюга или кипятильника, толстый стиральный шланг, руки. На выбор — ему самому позволялось определить, что из этого он больше заслужил. — Нет, Райни, четверка — это мало. — Но… — он беспомощно оглянулся на слушающую вполуха мать, — последний раз вы отпускали меня больше недели назад… — Неправда, ты гулял позавчера. Она снисходительно улыбнулась и стала перемешивать салат в крупной тарелке, попеременно замирая и вглядываясь в мелькающие картинки на барахлящем телевизоре, что за неимением свободного места водрузили на пузатый холодильник. — С ним! — Рейнмар засопел, от бессилия топнул ногой и ткнул пальцем в сторону безмятежно выводящего каракули Бертольда. — А я хочу один. — Хватит, Райни! — жестко оборвал Рюдигер, взмахивая газетой, как если бы хотел отмахнуться от назойливой мошкары. — Иди к себе в комнату и не спускайся, пока не будешь готов предъявить сделанные домашние задания на неделю. Все, кыш. И Рейнмар был вынужден отступить. Он вечно проигрывал эту битву: и в пять, и в десять, и даже в четырнадцать лет. Всегда заканчивалось одинаково — его отправляли в комнату. Иногда, чуть реже и гораздо позже, когда он с возрастом осмелел и начал отстаивать свою правоту активней, могли поддать скорости подзатыльником или увесистым шлепком по спине. Остальные «аргументы» в те года уже мало срабатывали, а у отца всегда была по-армейски тяжелая рука. Сейчас Вут уже не помнил, за что именно его били, что было после и до, не помнил даже боли, хотя точно знал, что она зачастую становилась для его хрупкого ребячьего тельца просто адской; но помнил одно — и помнил так ярко и четко, как будто все происходило вчера, как помнят и все подвергшиеся насилию дети, как бы не настаивали на обратном их лицемерные родители — невыносимое чувство предательства, жгучая обида за ребрами и брызнувшие из глаз слезы. Рейнмар и в свои двадцать пять с точностью назовет, когда испытал это впервые. В те злосчастные четыре с половиной года. В одну из ночей, снова проснувшись от раскатывающегося по всему дому велосипедного клаксона из крика Бертольда, он перевесился через перила своего этажа и имел неосторожность произнести услышанное накануне от Рюдигера слово. Он даже смысла его не понимал, но в ту секунду как никогда отчетливо осознал, что именно оно и никакое другое подойдет лучше. В следующие годы он будет использовать его слишком часто. Но, наученный горьким опытом, уже мысленно. Ублюдок. Он точно помнил, как губы исказились, позволяя языку изогнуться в нужную сторону. Как мать, ахнув, не рассчитала силы и смачно шлепнула его по этим самым губам. И как он замер, пытаясь осознать произошедшее. Его ударил самый близкий человек на земле. Тот, кто по всем законам природы обязан защищать, холить и лелеять, кому не позволено и думать о том, чтобы поднять руку. А тут… Его четырехлетний мозг не мог принять этого факта. И двадцатипятилетний — тоже. Это был первый в его жизни ступор. Потом скатившаяся по пухлой детской щеке одинокая слеза. Несколько часов тряски под одеялом. Игра на ржавых трубах голосовых связок от Бертольда. Никто и не подумал объясниться. Даже тогда, в четыре, это казалось немыслимым. Как мать может ударить собственного ребенка? И здесь не было никаких «заслужил» или «сам напросился». Рейнмар зверел при одной только мысли об этом и готов был голыми руками до кровавых соплей драться с идиотами, повторяющими эти заученные фашистские фразочки. Никому не позволено бить детей. Тем более за слова, которым вы сами их научили. Это, пожалуй, стало его первой эмоциональной травмой, которую любой нормальный человек непременно обговорил бы с психологом. Но Рейнмару, побоявшемуся вывернуть душу даже дипломированному специалисту во время лечения от ГТР, это казалось верхом безумства. Он предпочел загнать эту обиду в угол, где со временем образовалась целая гидропоника из травм, отчаяния и боли. Но даже о ней он предпочитал забыть. В общем и целом, все плохое, что происходило между ним и родителями в следующие годы, носило на себя гордый ярлык: «по вине Бертольда». Только в его собственном понимании, разумеется. Ни сам прилипала, ни мать с отцом ничего крамольного в этом не замечали. И иногда, признаться честно, Рейнмару казалось, будто он это надумал, чтобы лишний раз иметь возможность себя пожалеть. Может, именно так оно в самом деле и было. Он проснулся в слезах, как обычно то бывало всякий раз, стоило ехидному сознанию подкинуть особенно болезненные сцены из прошлого, что он всеми силами пытался стереть вот уж несколько лет. Это снилось не так уж часто, но каждый раз оставалось непроглядной черной тенью на всем последующем дне. Мысли о родителях занимали всю его голову, пока не меркли на фоне выкуренной травы, литров выхлебанного вина или чего-нибудь более горячительного — в случае, если навязанное чувство вины становилось совсем уж невыносимым. После же ему больше не казалось, что то резкое, скорее истерично-спонтанное, нежели по-взрослому взвешенное решение десятилетней давности было ошибкой; любой контакт с этими людьми, некогда звавшимися его матерью и отцом, совершенно губителен, нужно держаться в стороне. Так будет честнее, правильней и лучше. Для всех. Для еще большего успокоения он порою переводил пару тысяч евро на их счет. Правильней и честнее. Проморгавшись, утерев глаза и пошмыгав заложенным носом, Рейнмар в ступоре замер и с ужасом уставился в окно мансардной крыши, откуда на него бесстрастно глядело бледное утреннее солнце на подернутом оранжевым небосклоне. По всем законам вот-вот должен был заверещать складской сереной младенец, но вместо этого раздался тихий писк где-то сбоку. Будильник. В семь утра. Ну и какого черта так рано? У него же нет никаких съемок, фильм только вышел, премьерный показ давно закончился, с интервью он разобрался, начался заслуженный отдых. Неужели Биркен выдумал очередную хрень лично ему назло? Хоть бы предупредил, что ли… Стоп. Вут резко сел. Еще мутным после сна и слез взглядом прошелся по залитой теплым светом комнате. Снова в недоумении замер. Откуда здесь столько коробок? Что это вообще за место? Он что, опять напился и поехал к какой-то девке? А потом как обухом ударило — два тупоголовых кабана, лес, нудила Эрхарт и перевязанная лодыжка. Рейнмар упал обратно на постель, нашарил будильник и выключил противную пищалку. Перевел сбившееся дыхание. Еще раз утер покрасневшие глаза и высохшие щеки, сплошь испещренные царапинами. Почесал лоб с крупной шишкой со стороны попавшего под раздачу виска. Подтянул поближе выскользнувшую из-под головы подушку и положил ее сверху, словно бы пытался себя задушить. Он до последнего надеялся, что это все — второй кошмар старающегося его прикончить сознания. Сначала глушь, потом родители, чтобы уж точно добить. Но нет, все взаправду. И даже боль в лодыжке самая настоящая. Он снова сел. В этот раз куда медленнее, сгорбившись и сложив руки на подушку. До этого притупленные чувства начали обретать силу. Разом накатили и мигрень, и животный голод, и невыносимое желание попить. Вут поглубже вздохнул и облизнул сухим языком потрескавшуюся губу. Непривычно было слышать столь тотальную тишину. Каждый скрип под его ногами чудился пушечным выстрелом, как бы ни пытался он ступать тише. На любой такой звук тело отзывалось мелкой дрожью. Ощущение ненатуральности всего происходящего вернулось. Вдруг это все же кошмар? Слишком уж реалистичный сон, предсмертное видение, сгенерированное его угасающим сознанием? Последствия сильнодействующих наркотиков или паленого алкоголя? Что ж, в таком случае Эрхарт — демон сонного паралича. По перилам снова съехал, чтобы не стучать тростью по ступеням и избежать участи скатиться по ним кубарем. На первом этаже в полосах лучей гуляло мелкое крошево то ли пыли, то ли напущенного с ночи лесного пуха. Рейнмар так и замер, наблюдая за их переливами — как бензиновая лужа, замороженная и разбитая на тысячи осколков. Он часто такое видел, когда просыпался раньше всех и собирался в школу в осуждающем молчании стен. Теперь чувство оказалось то же. Разве что над головой не было дамоклова меча, сотканного из страха выговора за опоздание и последующей жалобе родителям. Эрхарта нигде не было видно, но на кухне, второй раз подряд набирая воду в его попавшуюся под руку армейскую кружку, Вут нашел заботливо прикрытую пузатой полупрозрачной крышкой тарелку с тремя отваренными картофелинами, разрезанным огурцом и солонкой. В, казалось, прилипшем к хребту животе сладко заныло. Еда была еще теплой, точно ее приготовили не позже часа назад — из-под крышки заклубился пар, наполняя помещение вкусными ароматами, а вилка вошла так, без каких-либо усилий, не разрывая на ошметки затвердевший крахмал. Рейнмар даже замер, прислушиваясь, однако никакой возни в мастерской или наглухо закрытой спальне не услышал. Он ел медленно, как если бы голодал неделями, а не один только вечер. И даже так настолько незамысловатое блюдо казалось вершиной кулинарного искусства. Чудно́ — только вчера Вут воротил нос от молекулярных помидоров, называя их банальщиной, а теперь был готов вылизать тарелку из-под обычной картошки. Удивительно, как быстро человек становится непритязательным. Помимо тарелки с завтраком на столе лежала совсем новая упаковка с зубной щеткой. Рейнмар мысленно содрогнулся, представив интерьеры местной ванной, но от такого нужного подарка отказываться не стал и изначальный план чуть подкорректировал: через две недели выбраться отсюда не просто живым, а еще и без кариеса. В идеале и без пищевых расстройств, но тут уж как пойдет. Он едва не забыл, что проснулся в такую рань не просто так, а потому замер на полпути к двери в мастерскую, откуда собирался дойти до ванной. Щетку пришлось оставить на коробке из-под холодильника и ковылять до подвешенной на крючок корзинки. Роса с травы быстро налилась в решетчатые сланцы, впитываясь в чуть ослабленную повязку на ноге. Вут остановился, щурясь от ставшего еще ярче солнца, и вгляделся в разрастающийся в тройке метров от заросшей лужайки габион лесного массива. Там, в зелени, активно текла своя жизнь: громко щебетали птицы, стучали клювами дятлы, шуршали белки в поисках еды. Представлять занятия хищников вовсе не хотелось. Куры тихо урчали за покореженной дверцей, когда Рейнмар, неумело прикрыв за собой калитку, ступил на вытоптанную землю с местами въевшимся в нее настилом из утрамбованных, но так и не проросших зерен. Громко, на секунду перекрывая любые другие звуки, скрипнули проржавевшие петли. Первый серо-желтоватый комок перьев едва не сбил его с ног. Затем Вут додумался отойти, пропуская остальных. Пустой доселе дворик мгновенно заполнился тучей прожорливых кур, недоуменно глядящих на незнакомого, явно не похожего на былого кормильца человека, что вовсе не торопился давать им положенные зерна. Так они друг на друга и смотрели — пустыми взглядами выпученных глаз. Рейнмар, передернувшись всем телом, с опаской шагнул в темный смердящий курятник, куда свет проникал исключительно через крупные щели в стенах. На своих местах на толстых рейках с сеном осталось лишь парочка куриц, по-матерински заботливо высиживающих пустые яйца. Вут даже интереса ради выглянул наружу поискать красный хохолок, но вернулся ни с чем. Он боязливо протянул к птице руку, коснулся кончиками пальцев ее гладких перьев и замер, покрепче хватаясь за плетеную ручку корзинки. Он что, вот просто так выгонит мать с ее места и заберет то, что она считает детьми? Да, там, в яйцах, неоткуда взяться птенцу, но все-таки стало до того совестно, что он предпочел собрать будущий обед с пустых насестов, оставив тех бедных кур в покое. В крайнем случае скажет, что они клевались и не подпустили. Но и тут он едва смог себя заставить взяться за перемазанные в помете — или в чем-то на него очень похожем — яйца с прилипшими тростинками сена. В носу уже свербело от зловония, и Рейнмар молился, чтобы только-только начавший перевариваться завтрак не оказался где-нибудь у забора. На сланцы, противно царапая оголенную кожу морщинистыми четырехпалыми лапами, забрались сразу две наглые птицы, принявшиеся несильно клевать его по голеням. Вут завис, перекосившись в лице так, что заболели борозды. С неясным даже себе звуком он постарался скинуть кур, но только привлек их еще больше, собрав вокруг целое скопище. Захотелось срочно провалиться под землю и больше никогда оттуда не выбираться. По ногам все прохаживались перья и клювы, заставляя каждый раз крупно вздрагивать и чаще дышать, чтобы не расплакаться от бессилия. Рейнмар даже с места сойти не мог — столько этих премерзких комков было вокруг. На окне напротив вдруг шевельнулась штора. Вут, выгибаясь, как кошка под мартовским солнцем, как раз пытался не дать самой крупной и наглой курице забраться на корзинку, когда дверь отворилась, а на крылечке возникло заспанное лицо Эрхарта, чьи взъерошенные и еще больше завившиеся волосы торчали во все стороны так, что его вполне можно было принять за местное пугало. Они уставились друг на друга совершенно разными взглядами: Рейнмар смотрел с надеждой и немой просьбой, Шоберт же будто над ним насмехался и подстегивал уже наконец хоть что-то предпринять. Потом уже, не выдержав, громогласно гаркнул, в два счета оказался босыми ногами на еще не прогретой земле и разогнал обиженно закудахтавших кур во все стороны. — Спасибо, — кивнул Вут, отмахиваясь от взмывших в воздух перьев. — Вы бы это, кормили их почаще, а то меня тут чуть не съели. — У них в курятнике есть кормушка, просто они наглеть любят. — Эрхарт отмахнулся, о край последней ступени убирая налипшие на подошвы зерна. — Как пиявки, ей-богу. Вы там все собрали? — Ну… не совсем, там две курицы было… — Рейнмар беспомощно оглянулся на отворенную дверь, за которой урчали две несчастные наседки. — Они клевались, и я… — Так замахнулись бы. Они ж пугливые. Эрхарт недоверчиво нахмурился, а за секунды растерявший все навыки актерства Вут неуверенно пожал плечами и состроил гримасу, вцепляясь в тяжеловатую корзинку. — Ладно уж, подождите. Шоберт, пригладив волосы, дернул дверную ручку, ненадолго скрылся в непроглядной темноте комнаты, вернулся уже в сланцах, забрал у так и стоявшего истуканом Рейнмара корзинку и через едва ли минуту вышел из курятника с полным набором яиц и двумя согнанными со своих мест квочками. — Хотелось бы вас отчитать, конечно, но вы хотя бы не забыли… — забурчал он себе под нос, отходя ко второй, дальней калитке. — Во-первых, я не школьник, чтобы меня отчитывать, — мрачно отозвался поспешивший следом Вут, палкой отгоняя снова лезущих кур. — Во-вторых, не за что. И он отвесил шутливый поклон обернувшемуся на него Эрхарту, в ответ лишь скептично вздернувшему бровь. Рейнмар хотел было съязвить, как взгляд его зацепился за топор, воткнутый в гладкую поверхность перепачканного чем-то бурым толстого пня, кучку дров и мерно дрейфующие из стороны в сторону деревянные подвесные качели на крупном лиственном дереве. Он как-то и забыл, что у дома есть еще и лицевая часть. — Это… — опомнившись, откашлялся он, — спасибо за завтрак. — Ага. Не за что. Больше подобного не ждите. Это я просто с ночи себе готовил, лишнее осталось. Шоберт, быстро смерив его суровым взглядом, уверенно зашагал к двери, а Рейнмар остался хмуро глядеть ему в спину, то́чно помня, что еда была совсем еще свежей, когда он проснулся. Занятно выходило… Он стоически сдержал желание как-нибудь поддеть Эрхарта своим наблюдением и все-таки двинулся следом, тут же по щиколотку утопая в мокрой траве. Отсюда до крыльца ходили нечасто. У последнего угла дома, до сих пор остававшегося для него слепой зоной, на невысоком подъеме громоздилась похожая на увеличенный кукольный домик теплица с полупрозрачными мутными стенами, где проглядывались кусты огурцов, помидоров и прочей зелени, в названиях которой Вут совершенно не разбирался. — Посуду хоть за собой помыли? — окликнул его Эрхарт, вынуждая прекратить ударами ногтя сгонять собравшийся по ту сторону теплицы конденсат. — Ну да. — Он пожал плечами, оборачиваясь на его застывшую в дверном проеме вытянутую и в длину, и в ширину фигуру. — Я не настолько наглый. — Хотелось бы верить… Эрхарт со вздохом зашел внутрь, а Рейнмар еще с минуту провозился у теплицы, разглядывая пока желтоватые гроздья помидоров и скопища похожих на морщинистые стручки гороха огурцов, и нехотя поковылял в душ. Вода, как бы он ни крутил шершавые от времени и налета вентили, так и осталась ледяной. Сменных вещей не было, желания надевать их на еще влажное тело — тоже. Так что он, снова обмотавшись полотенцем, со стопкой одежды, больше походящей на вытянутую из бельевой корзины груду, выскользнул наружу и с облегчением закрыл скрипучую дверь. С остальным в доме он еще худо-бедно смирился, но с этой чертовой ванной — никогда и ни за что. В первые же секунды неожиданно выяснилось, что он весьма переоценил утреннее солнце — оно, хоть и по-полуденному ярко сверкало на заметно прояснившемся небе, не грело совершенно, а потому торс и плечи мгновенно покрылись противной гусиной кожей. Рейнмар поежился и — как мог — ускорил шаг до ближайшего входа в сравнительно теплый дом. Эрхарт, попивая чай, раскладывал непонятные приборы по столу в мастерской и листал толстые спиральные тетради, то и дело в задумчивости оглядываясь на скопище коробок первостепенной важности. Ну, то есть, последнее Рейнмар только предполагал, мысленно разделив весь склад на пять типов: важное, нужное, пригодное, забытое и хлам. К последнему и предпоследнему относилось все, что находилось в его власти, то бишь на мансардном этаже; важным и нужным он окрестил те коробки, изолента на которых была либо плохо приклеена, либо надрезана вовсе; пригодным — оставшееся сборище у камина и импровизированный кофейный столик. Как бы то ни было, сейчас Эрхарт, присаживаясь на корточки перед выдвинутой вперед коробкой с крупными пачками мутно-зеленых кирпичей, похожих на сотни слоев склеенных меж собой нори, вдруг соизволил обратить на него свое драгоценное внимание: — Вы всегда собираетесь появляться голым? Журналисты, наверное, душу бы за такой материал продали. А после насмешливо цыкнул и, ненадолго задержав неясный взгляд на демонстративно закатившем глаза Рейнмаре, вернулся к коробке, откуда выбрал два кирпича, а затем переключился на следующую — ту, что помельче и на самом верху склада. — Я не голый, а в полотенце. И вообще, знаете ли, я однажды в таком виде для «GQ» снимался, так что… Он, только-только важно нахохлившись и начав подбирать слова для последующей оды имени себя, поймал недоуменно-смешливый взгляд Эрхарта и едва удержался от повторения недавнего маневра. Ну что за деревенщина… — Это журнал, — заметно переменившимся и чуть гнусавым тоном пояснил он, скуксившись. — «GQ» — это журнал. Более-менее престижный. Не «Spiegel», конечно, но вполне себе. — Буду знать, — в той же манере ответил Шоберт и стал возиться с упаковкой, более не поворачиваясь к нему лицом. Рейнмар хотел было оскорбиться, но делать это на таком морозе достойным образом все равно бы не вышло, так что он, ограничившись лишь адресацией среднего пальца кучерявому затылку, поковылял в гостиную. Вещи бросил прямо так, на спинку дивана, положил трость на коробку и, дернув плотный узел полотенца на бедре, стал с попеременным успехом натягивать одежду. С майкой и рубашкой все шло гладко, а вот со штанами… то и дело приходилось чуть ли не полностью заваливаться на все тот же диван, чтобы не сосредотачивать вес на многострадальной правой ноге и не выть от боли. Пару раз, подтягивая штанину по голени вверх, Рейнмар чуть не съехал затылком на ковер, выполняя пока еще непризнанные консервативным обществом балетные пируэты. К концу сего шоу он чувствовал себя до того вымотанным, что еще с минуты три лежал поперек дивана и пытался отдышаться. Вставая, заприметил налипший у кармана клочок сероватых ниток, похожих на шерсть. От неожиданности замер, растирая мгновенно превратившуюся в пушистый войлок кучку меж пальцев, и нахмурился, силясь припомнить, что в этом доме вообще могло иметь что-то подобное. Не Эрхарт же, в конце концов, волком по лесу бегает. Хотя черт его разберешь… Может, именно поэтому в глуши-то и отсиживается. Рейнмар фыркнул и качнул головой, отмахиваясь от этих дурных мыслей. Да-да, а еще дальше, где-нибудь на возвышении и в особняке поприличней, живет Эдвард Каллен. Ну или Влад Дракула. Хотя за упоминание последнего, подумалось, Матиам бы ему шею свернул. Тут Вут наморщился, нехотя вспоминая недавнюю лекцию по истории от Гаспара. Черт, тогда он хотел, чтобы пацан скорей заткнулся и не мешал пилить взглядом дорогу до однотипных кабинетов, а теперь все бы отдал, чтобы вместо мрачного и немногословного Шоберта здесь, в лесу, оказался именно он. Поболтали бы хоть, нечисть обсудили. Он не знал, были ли такие желания порождением перевернувшегося за одну только ночь сознания, либо же банальным отходняком от таблеток, что приходилось глотать во время недавних съемок фильма, чтобы не соблазняться на слишком уж частые приглашения на голливудские вечеринки со всеми из того вытекающими. А, может, то были первые признаки наконец-то (после стольких лет!) рассасывающегося экзистенциального кризиса. Рейнмару не очень хотелось разбираться, да и делу это не особо-то и помогло бы, так что он предпочитал оставаться обыкновенным наблюдателем в собственном теле. По крайней мере до тех пор, пока не восстановится морально и физически настолько, чтобы сбежать отсюда к чертям собачьим и забыть лесную глушь как страшный сон. Тогда, хотелось надеяться, все вернется на круги своя. В том числе и притупленность чувств. А если и нет, то он с радостью поможет этому тем же атараксом. За время пустых раздумий, отныне и впредь составляющих львиную долю его дня, он почистил зубы, нехотя и с недоверием пристроил в широком стакане с выпуклой крышкой у раковины новенькую зубную щетку и с пару секунд для приличия повздыхал по своей электрической, что теперь куковала в темени берлинской квартиры. Черт, точно, квартира… Хоть бы Биркен там мемориал или музей не устроил. С него уж станется. Эта пришедшая совершенно неожиданно мысль вдруг зацепилась за другую. А что, собственно, этот идиот предпринимает, чтобы его отыскать? Вряд ли бы он и Баст просто забыли о том, что пропала одна из главных дойных коров их агентства. Да они должны были всю Германию на уши на следующий же день поставить! Рейнмар тяжело опустился на ступени мастерской, откладывая трость в сторону, и закурил. Ладно, если рассуждать логически, а не с высоты собственного эго, то, пожалуй, первые двадцать четыре часа (но не более!) можно было повременить, списав на то, что он, якобы такой эксцентричный и уставший от всего актер, решил смотаться втайне ото всех куда-нибудь на Ямайку и отдохнуть от мирской суеты. Допустим даже, что он пренебрег правилом обязательного звонка мамочке и пропадал целые сутки в трипе от каких-нибудь манаги и аяуаски, забросив телефон в дальний ящик. А дальше? На второй-то день можно было догадаться, что все вышеперечисленное — бред собачий, что он нихрена никуда не улетел, что пора бы снаряжать поисковые отряды с собаками и заказывать вертолеты. Впервые в жизни Вут даже понадеялся, что Матиам не прикусил свой бескостный язык и таки ляпнул про предсказание гадалки. Может, хоть это толчок в нужном направлении даст. Но пока это оставалось лишь пустым звуком. Над лесом не было никаких вертолетов, да и собак поблизости не наблюдалось. Что уж там, Рейнмар даже не знал, в какой именно из сторон находится Берлин и по какому автобану его везли несколько часов, пока не лопнуло колесо. Господи, и все-таки те похитители — настоящие кретины. Их поведение было буквально единственным, что искренне забавляло его во всей это далеко не веселой ситуации. — Вы бы хоть тушили сигарету, — долетел в спину недовольный возглас Эрхарта, когда Вут, выпустив последнюю плотную струю дыма, бросил окурок в траву под ногами. — Вам что, в детстве правила пожарной безопасности в лесу не зачитывали? — В детстве у меня было так много сраных правил, что ваша пожарная безопасность и не вместилась бы, — огрызнулся Рейнмар, не соизволив даже повернуться. — А вообще, я не виноват, что у вас здесь даже пепельницы нет. Он прикрыл глаза и чуть надавил на дрожащие веки. После перепада температуры наверняка поднялось давление. Да еще и этот придурок рядом… Стоило сосредоточиться на чем-то другом, отвлечься. Он прислушался. В лесу громко щебетали птицы, а легким ветерком со стороны курятника доносило кудахтанье. На минуту показалось, что кроме этих убаюкивающих звуков ничего и нет, а потом Эрхарт опять открыл рот: — Здесь нет пепельницы, потому что я не курю. И вам не советую. — Приберегите советы для своих детей, если они у вас когда-нибудь вообще появятся, а то с такой тенденцией… — Он насмешливо фыркнул. — Да и табак — далеко не самое плохое, что оказывалось в моих самокрутках. Рейнмар невесело усмехнулся и тут же до нездоровой белизны поджал губы, морщась от недолгой тянущей боли в солнечном сплетении. Черт, да, от легкой травки он бы сейчас не отказался. Две-три сигареты в день — и хоть три недели здесь проведет. А если еще что покрепче раздобыть — вообще с лесом на радостях на год сольется. — Завтра нужно будет в доме прибраться, — сменив тему, продолжил донимать его Эрхарт. Рейнмару на мгновение показалось, что они поменялись местами. — Сможете вымыть полы? — Вы издеваетесь? Он нахмурился, поворачиваясь наконец на возящегося с каким-то похожим на пластилин куском Шоберта. Тот смотрел на него лишь мельком, когда не был занят раскатыванием этого куска в плоский блин. — Я штаны еле как надеваю, а вы предлагаете несколько часов по всему дому раком ползать? Вы хоть представляете, что потом с моими руками будет? Они и так на мочалку похожи. — В подтверждение своих слов он продемонстрировал сухую от ветра и недостатка крема пятерню. — И вообще, я вам не прислуга. — Ладно. Он уставился на него почти удивленно. Эрхарт же, пожав плечами, быстро замаскировал недовольство занятостью. Мутно-зеленый пластилиновый ком звучно шлепнулся о плоскую доску и молчаливо вытерпел пару чересчур сильных ударов куда-то в середину. Рейнмар даже загордился собой. Надо же, хоть из одной словесной баталии с этим идиотом смог выйти победителем, а не с ног до головы облитый презрением. Нужно будет отметить этот день красным календаре, а то он что, зазря так красиво на стене висит. Но не успел Вут как следует просмаковать момент, как Эрхарт с нескрываемой издевкой произнес: — Тогда займетесь сегодняшним обедом. Ощиплете одну курицу и сварите суп. — Да я ж не зна… — Я дам вам поваренную книгу. — Он даже договорить ему не дал и нервное дерганье проигнорировал. — Только аккуратней с ней, она обе войны пережила, разваливается на ходу. За недостающими овощами, так уж и быть, в подвал спущусь я, но остальное на вас. Курицу тоже сами выберете и убьете. Топор я только недавно заточил, а голову отсечь много усилий не нужно. А, нет, вот оно, родимое презрение, эфемерными склизкими порциями стекающее по лбу и щекам и смачно плюхающееся у ступней. Даже вежливую улыбочку напоследок нацепить не забыл. Чтоб его… Мгновенно взъевшийся Рейнмар, уже потянувшись к палке, чтобы эффектно в раздражении вскочить, вдруг замер. Что этот чертов лесник сейчас сказал? Что сделать? Убить? Прямо вот взять и?.. По телу пробежала крупная дрожь, стоило представить поблескивающее в теплом солнечном свете лезвие над горлом бедной пучащей глупые глаза птицы. Вут даже зажмурился и завертел головой, чтобы противное воображение не рисовало эту картину дальше. Да, он прекрасно и до этого момента понимал, что это вполне логично и правильно, недаром ведь Шоберт притащил с собой столько кур, когда для приемлемого количества яиц на одного человека хватило бы трех-четырех. Но одно дело есть колбасу, и совершенно другое — видеть ее производство. Вот и здесь так. Рейнмар бы с радостью полакомился запеченным с картошкой мясом или тем же пресловутым супом, но самолично рубить беспомощным птицам головы, как какая-нибудь сумасшедшая червонная королева… Ну уж нет, извольте. Так и вегетарианцем недолго стать. — А вы сами этого не можете сделать? — валко поднявшись, нашелся наконец он, даже не пытаясь скрыть закипающей под ребрами бессильной ярости. — Какого черта я? У вас что, руки отвалятся? Эрхарт, небрежно отбросив кусок размякшего пластилина, вдруг полноценно развернулся и шагнул навстречу, заставляя больно впечататься спиною в балку от неожиданности. Вут будто бы разом уменьшился в сотню раз и теперь глядел на внушительную фигуру перед собой через рыбий глаз, позорно впиваясь пальцами в трость. — Нет, герр Вут, я могу и прибраться сам, и суп сам приготовить могу, и яйца собрать тоже. Вообще все в этом доме я могу сам, но раз уж вы теперь висите на моей шее, то будьте добры либо хотя бы видимость какой-нибудь работы создавать, либо шуруйте обратно в лес и питайтесь там корешками и талой водой. А теперь проваливайте к чертовой матери к себе в комнату, глаза только мозолите. И, передернув плечами, Эрхарт так же быстро, как и взбесился, вернулся к былому занятию, с силой бросая податливый комок обратно на перемазанную доску. Вытянувшийся по струнке Рейнмар же еще с несколько бесконечных секунд утопал в омуте никчемной злости и по-детски жгучей обиды. Злость свою он все равно считал справедливой, ведь даже слепой на оба глаза понял бы, что человек, парой часов ранее не сумевший согнать курицу с места, скорее удавится сам, чем хладнокровно перережет ей горло ради какого-то там обеда. А вот обида… Да, он себя напрасными иллюзиями не тешил и прекрасно осознавал, что Шоберту нет до нее никакого дела, но все-таки… Тон его, манера речи и угрожающе аккуратный, почти вежливый наклон головы — все это как никогда ярко и живо напомнило Вуту его собственного отца в минуты бешенства, когда тот расхаживал по квартире и отчитывал его за малейшую провинность. Да еще и последние слова… Один в один. Тело забило мелкой дрожью, как от протяжного ледяного ливня. Вся спесь его, лежащая фундаментом во всем сформировавшемся за годы актерства характере, разом испарилась, оставив на лестнице мастерской не взрослого и готового за себя постоять двадцатипятилетнего парня, а зашуганного десятилетнего мальчишку, что не будет вставлять и слова поперек, боясь схлопотать увесистую затрещину или чего похуже. Надо было соглашаться на уборку. И все же он ушел, тяжело, пару раз опасно соскользнув тростью по ступеням, поднялся к себе на этаж, тряпичной куклой рухнул на постель и уставился в потолок так, будто желал найти там карту с самой короткой и безопасной дорогой до ближайшей деревни. Хотя бы что-нибудь, чтобы больше не находиться здесь ни минуты. Его раздражало все — спертый воздух с остатками пыли, коробки, мутное стекло, паутина, чириканье, возня Эрхарта в мастерской, вбитое холодной водой в кожу мыло, одежда, сухость рук, скрип полов, все нарастающая боль в лодыжке, привкус дешевой мятной пасты во рту, собственное бессилие, в конце концов. Хотелось просто свернуться калачиком и чудом оказаться в Берлине, где вдруг выяснится, что все это — не более чем дурной сон, а сам он, Рейнмар, просто перебрал с выпивкой или травкой. Но сколько бы он ни щипал себя за руки, сколько бы ни жмурился до причудливых неоновых узоров под темнотой век — все тщетно. Больше всего его бесило все чаще крутящееся в голове сравнение с детством. Не для того он работал как проклятый по двенадцать, а то и больше часов на площадке ежедневно, чтобы гнить в лесной глуши с самонадеянным придурком, ведущим себя в точности как его отец. Ну уж нет, он заслужил гораздо, непомерно больше. И первое в списке его заслуженного спокойствия — возможность не иметь никаких связей с прошлым. Хотел бы получить дозу морального или даже физического насилия — съездил бы во Франкфурт. Вут, не выдержав больше клокотания за ребрами, на импульсе подскочил, допрыгал до самой выпирающей доски крыши и, наплевав на тянущую боль в мышцах, схватился за дерево руками и мощным рывком дернул себя вверх. Если он чему и научился за проведенные в спортзале месяцы с личным тренером с бесконечно нудным калифорнийским говором, то именно такой сублимации бесполезной ярости. Он потянулся один раз, затем еще три и в несколько подходов, пока по спине не покатились первые соленые капли. Тогда Рейнмар мягко опустился на здоровую ногу, балансируя, как фламинго на водоеме, и стянул сначала рубашку, а затем и майку, оставив на шее лишь болтающуюся цепь, звеньями западающую в глубокие ключичные впадины при каждом подъеме. Он тренировался до тех пор, пока руки не стало сводить спазмами настолько, что после в мышцах образовывался белый шум. Едва не загнал занозы во все пальцы, спрыгивая. Долго пытался отдышаться. Затем небрежно стер со лба крупные капли пота и обтер майкой не более сухие плечи, допрыгал до брошенной у кровати трости и стал долго спускаться на первый этаж. Боль заметно остудила былой пыл, заставив сосредоточиться на поиске воды и снова появившемся голоде. Вут, не собираясь спрашивать у до сих пор что-то лепящего в мастерской идиота разрешения на обыск в холодильнике, вытащил уже открывавшуюся банку с маринованными грибами, пару огурцов и консервы с красной фасолью в томате. Вкупе с холодной водой — терпимо. Разве что грибы склизкие, а так… Не хуже какого-нибудь именитого ресторана, где за двести евро подают тридцать грамм красиво разложенной по тарелке еды с энергетической ценности веганского батончика. Или он просто хотел в это верить. Жжение в перенапряженных бицепсах становилось ощутимей каждый раз, стоило ему поднести ко рту вилку с насаженными на зубцы грибами или огурец, но Рейнмар убеждал себя, что день-два и это прекратится. Главное не забывать про массаж, чтобы мышцы не забились, и не переусердствовать в тренировках. Он едва не фыркнул при этой мысли. Да уж, еще парочка дней и к полному комплекту организует тут СПА с нагретыми на углях камнями прямо с земли и ароматерапией из еловых шишек, а потом и салон красоты с подручными средствами из огуречных масок, топора вместо бритвы и садовых ножниц, чтобы на голове не образовалась паршивая пародия на Криса Поля. А у его, Вута, прически с последней прихоти Джин были к этому все предпосылки — челка уже временами начинала противно спадать на лоб, приходилось то и дело откидывать волосы назад. Укладочное средство, что ли, переизобрести… Не даром же в свое время несколько лет выгрызал пятерку по химии со всеми ее чертовыми формулами и реакциями. Наверняка в памяти с поры выпускных экзаменов найдется и такой рецепт — где-нибудь рядом с мефедроном и голубой водичкой от разжиженного медного купороса. — Пойдемте, — вывел из раздумий жесткий тон возникшего в проходе Эрхарта. Рейнмар к собственной гордости заставил себя не вздрогнуть. — Решили меня еще и по грибы отправить? — уточнил он, едко улыбаясь одним лишь уголком губ. — Будьте готовы, что я притащу целую корзинку мухоморов. — Сами же питаться ими будете. — Шоберт фыркнул и снисходительно покачал головой. — Но нет, за грибами я и сам схожу, хоть от вас передохнуть смогу. Курицу выбирать пойдемте, я их кормить потом буду. С этими словами он прошелся вперед, щелкнул выключателем на плите и одной рукою водрузил на конфорку крупную кастрюлю так, словно та ничего не весила. Рейнмар же, болезненно сморщившись, не без усердия сглотнул подкативший к горлу ком и нехотя уточнил: — Это что, как-то связано? — Если курицу не на пустой желудок брать, то возни больше, да и еда внутри забродить может, все мясо испортится. Идемте уже, у меня и без того дел полно. — Да-да, вам за сегодня нужно сделать еще целое нихрена, как же я мог забыть… Он, дразнясь, тяжело поднялся и стал показательно медленно ковылять в сторону крылечной двери, пока Эрхарт продолжал возиться с чем-то по ящикам. На улицу, тем не менее, вышли практически одновременно. На оставшийся в первый раз незамеченным грубо сделанный стол для пикника, походящих на те, что бывают в студгородках, Шоберт в пару быстрых, выверенных годами движений постелил газету, составил несколько глубоких и больше похожих на эмалированные тазы тарелок и — к превеликому удивлению застывшего рядом Рейнмара — горелку. — Ну и? А затем, точно ничего странного в этом и не было, кивнул в сторону греющихся под окончательно закрепившемся на кристально чистом голубом небе солнцем кур за забором. Вут, помня недавний плачевный опыт, язвить не стал и просто пожал плечами, ожидая дальнейших варварских приказаний. — Выбирайте, — жестом поторопил его Эрхарт, теряя терпение. — Ну… давайте лучше вы выберете. Рейнмар жалобно изломил брови и впился руками в острые концы забора, с сожалением наблюдая за ничего не подозревающими птицами, одной из которых с минуты на минуту предстояло навсегда захлопнуть свой остренький клюв. О том, что это случится именно по его вине, он старался не думать. Эрхарт, шумно вздохнув, махнул на него рукой, перевесившись через забор в паре метров, в одно движение схватил на свою беду подбежавшую ближе курицу двумя руками и, словно какую-то безделушку, протянул ее замершему в ступоре Рейнмару. Тот почти силой заставил себя пошевелиться, чтобы взглядом его испепеляли не так активно, и прижал с интересом вертящую головой птицу поближе, не боясь испачкать посеревшую за один только день майку или полюбившуюся цыганскую рубашку. Сейчас почему-то не думалось о том, что курица вполне может обмочиться со страху и залить по всем свойствам похожим на шпаклевку пометом ему брюки и сланцы, может больно клюнуть или вцепиться противными морщинистыми лапами. Нет, Рейнмар и крайней мыслью не вспоминал об этом, свободной рукой беспрестанно поглаживая мягкий коричнево-белый пушок на вибрирующей под пальцами спине, а думал только о том, как бы незаметно провалиться под землю и не дать этому кровавому тирану загубить невинную птицу. Устроившаяся младенцем на предплечье, она чудилась ему котенком — таким же глупым и милым, приятно греющим руки и покорно терпящим прикосновения. У бездушного Эрхарта же на сей счет были явно другие представления. Он рывком выдернул из пня топор, кивком приказал подойти ближе и всучил его Рейнмару, с издевательским интересом смотря на то, как он едва не роняет его вниз, на ноги, из-за вновь занывших мышц в предплечьях. — Кладите на пень и рубите ей голову, — не терпящим возражений тоном приказал Эрхарт, указывая на въевшиеся в дерево пятна, только сейчас идентифицированные Рейнмаром как запекшаяся и побуревшая от времени кровь. Он, передернувшись всем телом, в шоке отпрыгнул от него на шаг и еще крепче прижал недоуменно заурчавшую птицу к себе. Он, получается, будет тут кровь проливать, а этот кретин просто стоять рядом и наблюдать? Ну уж нет, что за садистские наклонности? Сегодня, значит, курица, а завтра, глядишь, уже и сам Рейнмар! Эрхарт, поймав его загнанный взгляд, только вздохнул и в пару резких шагов оказался рядом, выхватывая птицу. Голова ее, одной лишь крупной ладонью прижатая ко пню, уставилась куда-то в сторону так и застывшего с топором Рейнмара. — Давайте, я подержу, так и быть. Он и не подумал сойти с места, глядя в выпученные куриные глаза. Только начавший перевариваться завтрак опасно подступил к гландам, готовясь вот-вот повстречаться с травой, въевшимся в землю гравием или даже сланцами — в зависимости от того, успеет ли Вут повернуть голову. Топор стал невыносимой тяжестью в свесившихся плетьми руках. Нет, ни за что. Пошел Шоберт нахрен со своей затеей. Лучше уж огурцами да помидорами все эти две недели питаться, чем хоть раз лезвие над чьей-то шеей поднять. Это же натуральный фашизм! Рейнмар до крови прикусил щеку резцами, задышал медленнее, через нос, чтобы успокоиться хоть на толику, и замотал головой, не так уверенно, как то звучало в мыслях, прочеканив: — Нет. И, не дожидаясь, пока вихрем взмывший за ребрами адреналин собьется страхом новой отцовской выволочки, положил топор рядом с курицей на пень, а после нервно обхватил себя руками и на здоровой ноге отпрыгал на приличное расстояние, стараясь даже не смотреть в сторону замешкавшегося от такого резкого выпада Эрхарта. — Допустим. Он тихо усмехнулся и, помедлив еще мгновение, все-таки уступил, сжалившись над его заметно побелевшим лицом и зачастившими нервными вздохами. А затем, не моргнув и глазом, замахнулся и одним точным, тяжелым ударом отсек не успевшей даже пикнуть курице голову. Рейнмар до боли зажмурился, ладонью зажал одно ухо, чтобы притупить мерзкий хлюпающий звук рвущихся мышц и плоти, и шумно сглотнул, беспрерывно убеждая себя, что это все не по-настоящему. — Герр Вут? — Ну что еще? Он яростно рыкнул, ощетинился, на импульсе повернул шею и тут же едва не свалился ничком на землю. По траве прямо в его сторону несоразмерно быстро и зигзагами двигалась обезглавленная курица, будто насмехаясь над всеми законами жизни и смерти. Девчачий крик, более походящих на писк, вырвался из горла сам собой, и не подумав попросить на то разрешения у обладателя, который теперь, наплевав на вмиг пронзившую лодыжку адскую боль, в один мощный прыжок оказался на углу стола, едва не снеся зазвеневшие от такого переполоха эмалированные тазы и грозно завалившуюся набок горелку. — Ну что же вы, теперь гладить ее не очень хотите? — рассмеялся вслед Эрхарт, с садистским удовлетворением наблюдая за тем, как побелевший до состояния бумажного листа Рейнмар выставляет вперед трость, собираясь защищаться от восставшей из преисподней птицы. — Да пошли вы! — взвизгнул он в ответ, жмурясь так сильно, что глазные яблоки почти вдавились в мозг. Шоберт, заулыбавшись еще шире, в два шага оказался рядом, небрежно подхватил курицу за ноги и опустил ее шеей вниз над заранее подготовленной тарелкой, быстро наполняющейся темно-бордовой кровью. Вут, снова сглотнув опасно подобравшийся к горлу ком, зажал уши и отвернулся, заставляя себя наблюдать за вьющейся над верхушками многовековых сосен стайкой черных птиц. — Ощипывайте, — донеслось через вакуум ладоней спустя пару ужасных минут. Круги от упавшей в тарелку последней капли издевательски напоминали те, что оставляет после себя пущенный блинчиком камушек на озерной глади. Только теперь это самое озеро состояло сплошь из постепенно густеющей крови и парочки свалившихся от резкости действий Эрхарта перьев, что теперь медленно намокали и тонули в бордовом месиве из-за все увеличивающегося веса. Рейнмар впился чуть отросшими ногтями в ладони так, что на тех местами остались противные фиолетово-красные полумесяцы, и задышал настолько часто, что в мгновенно воспалившейся носоглотке надолго осел горький железный привкус. Только потом, пересилив себя, медленно сполз на заранее выдвинутую длинную скамью, чувствуя, как сильно дрожат коленки. Руки будто парализовало, когда он негнущимися пальцами стал беспорядочно вырывать комья перьев из навсегда застывшей тушки. Взгляд его при этом был устремлен куда-то вверх, на скат крыши и голубое небо, а потому ладони то и дело натыкались на противный мягкий мясистый срез, с каждым разом пачкаясь все больше. Внутри словно все перевернулось, сознание его покинуло, оставив разбираться с этим дерьмом самостоятельно, но Вут был этому даже рад — с пустой головой принять факт настолько хладнокровного убийства, в котором он поневоле пришелся соучастником, стало несколько легче. Ну, а если без страдальческого пафоса — его хотя бы не рвало. И на том спасибо, что называется. Изрядно понаблюдавший за этим цирком Эрхарт скептично осмотрел перемазанные в крови уже скорее сгустки перьев в подставленной специально для них тарелке, тяжело вздохнул и ненадолго скрылся в доме. Возвратился уже с той самой кастрюлей, что не так давно ставил на плиту, а следом буквально вырвал из рук мало сопротивляющегося Рейнмара тушку и, помогая себе похожей на шпатель деревянной ложкой, опустил ту на дно. Кипящая вода мгновенно покраснела. Резко завоняло не просто кровью, но еще и мокрыми перьями. Вут, надув щеки от снова подступившего кома, на свою беду посмотрел на кастрюлю ровно в тот момент, когда пар рассеялся, и наружу проступили мясо и выглядывающие из него зияющая дыра гортани и белесые позвоночник с трахеей. Перед глазами будто марево расползлось. По вискам пару раз ударили наотмашь. Все поплыло. Не спасли ни дыхательная техника, ни самовнушение. Рейнмар, беззвучно взвизгнув, развернулся на месте, уперся локтями в бедра и спрятал лицо в руках, не обращая никакого внимания на прилипшие к окровавленным ладоням перья. Трава и сланцы беспрерывно делали кульбиты, а мир вокруг начал вращаться с невообразимой скоростью, точно в центрифуге. По телу то и дело пробегала крупная дрожь, как если бы кто-то тряс Вута за плечо. Сам он нескоро, только когда первая волна сошла на нет, смог отлепить от перепачканного лица ладони и сдуть прилипшее над верхней губой перо. К своему стыду все то время рвавшихся наружу слез он сдержать так и не смог; одна увесистая капля скользнула по переносице, вторая спикировала по щеке, собирая собой пятна крови и пух, третья сорвалась сразу вниз, на штаны. Рейнмар снова затрясся, в этот раз мелко, стараясь всеми силами выкинуть из головы картину искореженного куриного горла. До плеча аккуратно, самыми кончиками пальцев дотронулись, но тут же одернули руку, точно ошпарившись. Эрхарт стыдливо поджал губы и, взглянув на уже лежащую на постепенно мокнущих газетах тушку, тише обычного и с каким-то заиканием произнес: — Ладно, я… Дальше я сам. Идите. И Вут, не дожидаясь повторного предложения, тут же схватился за трость и вскочил, улепетывая в дом так быстро, будто на пятки ему наступала целая орда кровожадных демонов. Шоберт, обессиленно взмахнув рукой вслед, явно хотел сказать что-то еще, но осекся, когда он шумно всхлипнул и стал по-детски небрежно впопыхах утирать щеки рукавом рубашки. Только там, внутри, умывшись и избавившись от налипших к рукам перьев, Рейнмар смог перевести дыхание. Но в голове до сих пор кто-то беспрерывно долбил по барабанам, выбивая все прочие мысли. Была только ругань, желание стошнить, а потом лежать сто часов и глядеть в потолок таким же стеклянными выпученными глазами, какие были у той бедной куриной головы на окровавленном пне. Ужасно, отвратительно, мерзость! Других слов Вут и подобрать не мог. Хотелось крушить все вокруг и кричать, но он лишь вытянул из холодильника когда-то заранее приготовленный Эрхартом пакет со льдом, взмыл на этаж и плюхнулся в кресло, заставляя себя представить, что день только-только начался и в нем совершенно точно не было всего этого кровавого месива. Он пару раз стукнул себя в грудь, силясь унять жжение за ребрами, и стал рубленными, нервными движениями срывать повязку с ноги. Щиколотку до сих пор саднило так, что с губ то и дело слетал жалобный скулеж. Рейнмар, окончательно переборов истерику, начал наконец злиться. И злился он и на Шоберта, и на боль, и на собственное перед дней бессилие, и на свою слабохарактерность, на тошноту и на судьбу, волей которой он оказался здесь, в этой проклятой дыре с хре́новым Муссолини под боком. Этого только сегодня он заставлял его рубить курам головы, а завтра обязательно втянет в марш на Рим! Вут протолкнул языком воздух сквозь плотно сжатые зубы и откинулся в кресле, выставляя обмотанную полотенцами и льдом ногу на подставку из коробок. Ну почему именно он?.. Почему бы в лесу не оказать кому-нибудь другому, более выносливому и привычному к такому укладу жизни? Это же натуральный ад, а не существование! Он снова вернулся к лихому выводу о том, что это все — его посмертные испытания, после которых небесный суд вынесет окончательный приговор: преисподняя или рай. Это же место, судя по его аскетичности и ужасности местных обитателей, являлось ничем иным, как чистилищем. Да, точно, Рейнмар же видел что-то такое в том бесконечном сериале про двух непутевых и одновременно с тем бессмертных братьев. Вот и сам влип. Как выберется — книгу напишет. А лучше две, чтобы уж точно выручкой перекрыть весь полученный за эти два дня моральный ущерб. Черт, а ведь какая история получится… Слезливая (можно даже будет несколько приукрасить для пущей наглядности) настолько, что все сердобольные фанатки будут ему в ноги после такого кланяться, а Баст с Ульрихом пылинки сдувать. Вут даже позволил себе улыбку — в меру довольную и не без тени иронии. К слову… Какой же ажиотаж, наверное, в цивилизованном мире стоит сейчас вокруг его фильма! Его пропажа — лучшая рекламная компания на свете, пожалуй. Люди всегда были идиотами, так что сразу ринутся смотреть на возможно последнюю работу бесславно сгинувшего на самом пике актера. Эх, а какой хайп будет, когда он триумфально вернется… Согревая себя этими мыслями, Рейнмар постепенно успокоился. Нужно же время от времени вылавливать хоть что-то хорошее в сложившейся ситуации, а то скоро окончательно с ума от всей этой чехарды сойдет. Он сам худо-бедно перевязал себе ногу, не желая ни за что и никогда более контактировать с принявшемся возиться на первом этаже Эрхартом, который, видимо, учел все свои предыдущие ошибки и вовлекать его в готовку обеда (а Вут, не удержавшись, все-таки ненадолго перевесился через балюстраду второго света и незаметно подглядел) не собирался. И тогда часы потянулись карамельной патокой. Рейнмар, отбросив опротивевшего ему своими темами смерти Данте, нашарил по шкафу книжонку полегче и стал, завалившись на постель, читать. Порою текст на странице приходилось повторять дважды, а то и трижды от первого до последнего слова, потому что взгляд его то и дело расфокусировался, мысль улетала в дальние края, а воображение вместо тесных французских улочек Джоанн Харрис во всех кровавых подробностях рисовало нутро обезглавленной курицы. И тогда противных ком из давно переваренного завтрака снова подкатывал к горлу, заставляя перекатываться на спину и делать мучительно медленные вдохи и выдохи, как учил тому когда-то психиатр. И все-таки жаль, что он не прихватил с собой атаракс. Или хотя бы один-два косячка. Интересно, в лесу растет конопля? Можно было бы что-нибудь из нее соорудить… Хотя, подумалось после, идиот Эрхарт его скорее придушит, чем позволит организовать тут нарколабораторию. Когда стемнело, Рейнмар зажег все имеющиеся на этаже свечи и сгрудил их на прикроватной тумбочке, у которой сгорбился и сам, не собираясь отвлекаться от чтения, так удачно перекрывающего и боль в лодыжке, и урчание пустого желудка, и желания попить да прогуляться до уборной. Только сейчас, собрав свечи в кучу, он заметил, что у них имеется отдушка — почти неуловимая, но до невероятного напоминающая излюбленные Джин духи «Видиан» в громоздком, а оттого непомерно дорогом стеклянном черно-коричневом бутыльке с похожей на шлифованную дверную ручку крышкой. Аромат сливы, мандарина и сандала стал таким болезненным открытием, резко окунувшим его в ныне далекий мир пресс-конференций, интервью, премьерных показов, красных дорожек и закрытых вечеринок, что Вут едва не выронил книгу из рук. Это было так с ним давно, что уже почти перестало быть правдой… Может, и не был он никогда никаким актером. Может, выдумал все, сойдя с ума от жизни затворником в лесу. Рейнмар болезненно усмехнулся, поглубже вдыхая постепенно раскрывающийся и становящийся томно-пряным аромат. Помимо всего прочего, он четко ассоциировался у него с практически единственным, что приносило ему удовольствие в обязательном порядке вытекающих из карьеры — с сексом. В этот раз усмешка вышла еще более нездоровой. Да уж, на ближайшие две недели об этом придется забыть. Да и не то чтобы в нынешних обстоятельствах это было уместно. С другой стороны — какое-никакое расслабление, еще один способ отвлечься… Вут покачал головой, отгоняя эту мысль. Нужно сосредоточиться на чтении, пока чего-нибудь более бредового на ум не пришло. Он как раз пытался вникнуть в смысл показавшегося ему надуманным конфликта с месье кюре, когда на лестнице послышались тяжелые неспешные шаги. Рейнмар вынудил себя не оборачиваться и уставился в одну строчку, нервно прочитывая ее столько раз, что та отпечаталась по обратную сторону век. К аромату сливы и мандарина медленно примешался другой, совершенно инородный, сбивающий всю восточную композицию. Что-то звякнуло, затем глухо стукнуло. Скрипнули полы. Плечи напряглись сами собой, когда Вут, заранее ощетинившись, кожей почувствовал приближение и покрепче сжал жалобно хрустнувшую в корешке книгу. Шоберт тут же замер и откашлялся. — У меня в мастерской есть керосиновая лампа, так что если хотите… Я могу принести. Он участливо и почти смущенно склонил голову, делая еще пару шагов в его сторону, на что Рейнмар вскочил, на одной ноге отпрыгнул к стене, едва не снеся при этом все скопище свечей бедром, и предупредительно выставил перед собой руку с оттопыренным указательным пальцем. — Сейчас же отойдите от меня! Эрхарт так и замер, недоуменно нахмурившись, и от неожиданности шатнулся корпусом, как если бы его пихнули в плечо. Во взгляде его медленно, но верно скапливались осознание вперемешку с раздражением, а черты лица с каждой минутой становились все жестче, пока не погрубели окончательно. Вут, расширив глаза от неподдельного ужаса, мог только натянуться струной и поджать губы, всем видом давая понять, что будет драться до последней капли крови. Наконец Шоберт, переварив настолько своеобразную реакцию, послушно отступил на шаг и практически выплюнул: — Слушайте… — Он перекосился в лице, яростно дернул плечом и, хрустнув шеей, продолжил в том же тоне: — Вы последние два дня ведете себя как эталонный мудак, так что не стройте сейчас обиженного! Рейнмар, взвившись так же быстро, в шоке открыл рот, не зная, как и возразить на такую наглость. Однако Эрхарту хватило лишь его недовольного, почти воинственного вида, чтобы бессердечно закончить начатое. — Я не виноват, что вы чертова белоручка, ясно? Он уже резко прошелся к лестнице, как вдруг развернулся, двинулся навстречу, едва не врезаясь голенями в край постели, и, взмахнув рукой, зло отчеканил: — Знаете… лучше бы все-таки тогда не очнулись, а то возни с вами… Хуже, чем с пятилетним ребенком, ей-богу. Вут при всем своем немалом усилии не смог выдержать новый его взгляд — яростный, горящий, безжалостный, и, морально разгромленный одним лишь только предложением, отвернулся, сжимая губы в тонкую бесцветную полоску. К горлу вновь подступил ком, но в этот раз еда была здесь ни при чем. — Посуду за собой потом помыть на забудьте, а то чистую тарелку в следующий раз не получите, — небрежно всадил последний словесный клинок в его искореженную спину Эрхарт, шумно спускаясь по лестнице. Рейнмар осел, до побелевших костяшек сжимая захлопнутую книгу. Сердце колотилось где-то у гланд, а громогласный отцовский голос все повторял до боли похожую фразу, так ярко вспыхнувшую в это мгновение в памяти. Он опять позорно заплакал, готовый ногтями изорвать себе глазные яблоки за эту слабость. Затем, утирая влагу рукавом многострадальной рубашки, пересел на кресло, у которого на подставке для ног Шоберт оставил ужин: кружку с до оскомины сладким чаем и тарелку с еще горячим мясом и печеной картошкой. Вут заставил себя съесть все, хотя до самой последней ложки глотал вместе с едой беспрерывно катящиеся из бездонных залежей слезы, вынуждая себя поверить в то, что в тарелке свинина или говядина, а вовсе не когда-то любовно удерживаемая им курица; после с трудом поднялся, сошел на первый этаж, дрожащими руками вымыл тарелку, ни разу так и не обернувшись на злостно перелистывающего стихи бедняги Брехта у пылающего пуще прежнего камина Эрхарта, и поднялся обратно, то и дело швыркая носом. Организм его, довольный сытным ужином, сжалился и не стал подкидывать болезненных тем для размышлений, неясных образов, воспоминаний или страхов, а отключился практически мгновенно. Рейнмар успел лишь свернуться калачиком и натянуть тонкий плед по самые уши, чтобы не окоченеть к утру Хотя в эту холодную ночь больше всего ему хотелось не проснуться.