Соляр

Стоял погожий, бесконечно солнечный осенний день. Рейнмар сидел на прогретой лучами бетонной плите, раскуривая дешевую, больно бьющую по пазухам табаком сигарету, и наблюдал за возней железнодорожников у какого-то притормозившего поезда с двумя изрисованными вдоль и поперек вагонами, больше похожими на гигантские портовые контейнеры. Из школы отпустили пораньше – на последнем уроке он успел написать контрольную по немецкому быстрее всех. Заслужил, то бишь. А теперь, то и дело сверяясь с часами в стареньком кнопочном телефоне, который все время в школе был вынужден прятать в рюкзаке, собирался проторчать у железной дороги столько, сколько позволит эта выгрызенная зубами фора. Потом – домой. Как штык в нужное время и ни минутой позже, иначе увесистая затрещина будет обеспечена. Рейнмар прикрыл глаза, лег на плиту полностью, не заботясь о сохранности осточертевшего трикотажного жилета в клетку и белоснежной рубашки, и выдохнул плотную струю дыма в сторону пушистых белых облаков, одно из которых больно уж напоминало ему динозавра. Презабавное сходство. Однако динозавров он терпеть не мог – Бертольд последние месяца три переживал период активной гиперфиксации на них. Пятка начищенной до блеска туфли через раз стукалась о стык плит пониже, пока Рейнмар, смакуя каждый миллиметр плотно спрессованного дерьмового табака, вглядывался в небо, ища там все новые фигуры. Выходило с трудом – глаза все время слипались. Он не спал всю ночь, готовился к какого-то черта поставленным в один день контрольной и проверочной по противной физике, отношения с которой были, мягко говоря, натянутыми. А потому практически до самого рассвета Рейнмар корпел над заучиванием формул и константных величин бесконечных буквенных обозначений, боясь получить отметку ниже твердой четверки. Даже минус перед ней изрядно подпортил бы ему всю следующую неделю. Черт, а ведь в начальной школе он искренне думал, что это скоро закончится… Сейчас, как только возраст его перевалил за четырнадцать, все стало только хуже: к проблемам с математикой присоединилось полнейшее непонимание физики, химии и астрономии, а количество репетиторов и учебников на столе в комнате росло в геометрической прогрессии. Рейнмару порою казалось, что к концу школы мозг его перестанет вмещаться в черепную коробку – опухнет и разрастется до того, что заполнит собою весь дом. Пожалуй, такой исход даже пришелся бы ему по душе. Из тяжелых раздумий вывел странный звук – рядом будто бы кто-то жалобно пискнул. Сначала он списал это на разыгравшееся воображение или вроде того, но вот все повторилось еще дважды, и игнорировать это стало невозможно. Рейнмар нехотя выпрямился, потушил почти обжигающую пальцы сигарету о край плиты и соскочил наземь. Отряхнув налипшие на одежду пыль и прилетевшее со стороны путей земельное крошево, он обошел бывшую лежанку по кругу в поисках источника писка, точно зная, что он где-то поблизости – больно уж ярко слышался звук. И он не ошибся. В высоком, непроходимом буераке, которым поросли обе стороны у железной дороги, вертелся маленький коричнево-белый комок, умело нашедший способ привлечь к себе внимание. – Ты чего тут забыл? – недоуменно протянул Рейнмар, подхватывая мяукнувшего в ответ котенка месяцев, пожалуй, трех отроду. Он еще умещался в ладонях, хотя все норовил из них вывалиться, чтобы с любопытством обнюхать оказавшееся неожиданно близко человеческое лицо. У Рейнмара же сердце удар пропустило от одного только вида приплюснутой мордашки и блестящих глаз-блюдец удивительно зеленого цвета. Не задумываясь ни на секунду, он прижал котенка поближе и, забыв обо всех самостоятельно же составленных мерах предосторожности после сигарет, зашагал, перепрыгивая пыльные пути, в сторону дома. О том, чтобы оставить наимилейший мурчащий у ребер комок в буераке, не было и мысли. Улицы привычно пустовали. Рейнмар встретил лишь пару человек, заворачивая на Фабрициусштрассе и оказываясь посредине бесконечного ряда однотипных домов. Плутая меж машин, припаркованных у узких тротуаров с перемежающейся друг с другом красно-серой плиткой, он быстро вышел к набившей оскомину бежевой полутораэтажной коробке под шестидесятым номером и ненадолго завис у плотно закрытых ворот с всунутой в почтовый ящик бесплатной региональной газетой. На двух из четырех окон на лицевой части были приподняты жалюзи. Кто-то из родителей наверняка дома. Повезет, если будут в спальне или где-нибудь еще помимо гостиной, чтобы суметь быстро подняться к себе на этаж, оставить там котенка и попытаться менее спонтанно подвести ситуацию к его появлению. Рейнмар в задумчивости прикусил губу. И как начать-то вообще? В голове не было и намека на план. Тогда он, решив действовать по ситуации, в одно мгновение перемахнул через забор – отскочил от выступившей жестяной заплатки на водосточной трубе, уселся на край запертой калитки, развернулся и спрыгнул по обратную сторону. Котенок, все то время отсиживающийся на руках, вдруг беспокойно замяукал. – Тихо ты, – шикнул Рейнмар, жалея, что утром в кое-то веке уговорил мать оставить пиджак дома. Сунуть кота за пазуху было бы легче всего. Входная дверь была не заперта; занавеска из разноцветных бусин, бренча, елозила по полу от легкого ветерка, тихо скрипели давно никем не смазанные петли. Рейнмар, сперва опасливо вытянув шею, неуверенно переступил через порог и как можно быстрее зашагал к лестнице, тщетно надеясь проскочить незамеченным. – Ты сегодня рановато. Он замер на первой, самой скрипучей из всех ступени, мгновенно напрягаясь от долетевшего в спину голоса отца. Тот с книгой сидел за обеденным столом, точно вот-вот собирался есть, однако ни одной тарелки или хотя бы чашки рядом не было. – Я… ну, отпустили. Рейнмар кашлянул и покрепче прижал к часто вздымающейся груди котенка, что теперь стал попеременно запускать в жилет острые коготки, оставляя зацепки. Позади шумно перелистнули страницу. – С чего такая щедрость? – Раньше всех написал контрольную. Рюдигер почти одобрительно хмыкнул и, более ничего не спрашивая, вернулся к чтению. Тогда Рейнмар, для сохранности подождав пару секунд, с немыслимой скоростью взлетел на этаж и только там, оставляя лестницу за спиною, смог перевести спертое от нервов дыхание. Котенок вальяжно развалился на ровнехонько застеленной кровати и стал с интересом наблюдать за тем, как Рейнмар носится по комнате, меняя школьный комплект на домашний – все такие же светлые классические брюки и все такая же заправленная в них выглаженная рубашка. Снятую же одежду полагалось аккуратно вывесить на вешалки, чтобы та ни в коем случае не помялась. Даже рюкзак небрежно бросить не выходило – Рейнмару было предписано составлять все учебники в стройный ряд на полке, а тетради класть на стол, чтобы кто-нибудь из родителей в любой момент мог проверить оценки за конспекты или наличие выполненных домашних работ. В случае, если первое оставляло желать лучшего, а второе имелось не в полном комплекте, он мог схлопотать увесистую затрещину или обещание (которое всегда, разумеется, выполнялось) лишить ужина – в зависимости от того, к кому попадали тетради. Именно поэтому обычно он держал их в безукоризненном порядке и послушно терпел моменты, когда мать или отец подолгу шуршали страницами, ища среди его убористого почерка цветастую учительскую пасту. Сегодня же вышло иначе. Рейнмар дрожащими руками раскладывал норовящие выскользнуть из похолодевших пальцев тетради, то и дело поглядывая на все убывающую стопку в рюкзаке. В голове вертелась лишь одна мысль – как запрятать тетрадь по математике так, чтобы всегда устающая где-то на середине мать до нее не добралась. Ситуация из разряда «пан или пропал», ведь отец, знающий о его проблемах с этим предметом, такую пропажу мгновенно заметит, а сослаться на забывчивость не выйдет, поскольку правило пустого портфеля диктовалось Рейнмару с самого первого класса. Выходило, что либо он рискнет и, возможно, даже поужинает сегодня, либо вместо одной затрещины получит сразу две, поскольку безжалостные тройки за домашнюю работу появлялись на полях испещренных примерами страниц уже второй раз за неделю. Он так и замер, вглядываясь в однотонную обложку с практически фрактурной надписью в самом верху – алгебра. Единственное, что удалось ему хорошо в этой тетради. Полуторагодовые курсы каллиграфии, куда его лет пять назад записала недовольная детским корявым почерком Надин, давали о себе знать и по сей день. Напряженную тишину прервало урчание пустого желудка. Утром Рейнмар успел перекусить бутербродом и чаем, пока впопыхах вписывал ноты в специальную тетрадку, как то велела сделать преподавательница по фортепиано, урок по которому неумолимо приближался с каждой секундой. У него уже пальцы ломались об эти чертовы клавиши. Хотя, стоило признать, играть на пианино было не настолько трудно, насколько на задубевших от времени клавишах органа в местной католической церкви на Линкштрассе, куда они всей семьей ходили по воскресеньям. Рейнмар, жалобно пискнув, осел на стул со специально подобранной жесткой спинкой для выравнивания осанки и обернулся на теперь обнюхивающего комнату котенка. Если отец увидит тетрадь – в ту же секунды выкинет его на улицу. Черт… Он снова в мучительных раздумьях уткнулся в осточертевшую обложку, а котенок, закончив изучать запрятанную под кровать неоткрытую банку с красноречивой надписью «Gaffel», неуклюже притопал поближе и стал тереться об ноги, тихо, почти неразличимо мурча. И только тогда, взглянув в два бездонных зеленых глаза, Рейнмар преисполнился уверенностью и сунул тетрадь в щель под подоконником так, чтобы даже с лестницы не было видно ее края. Может, скажет, что собрали в школе… Убедив себя в швейцарской надежности этого плана, он спустился на первый этаж и снова замер в нерешительности, наблюдая за тем, как мать вытаскивает посуду для готовки ужина. Рюдигер к тому времени обосновался на диване и сменил книгу на газету – он всегда предпочитал ее телефону или телевизору, как будто хотел пусть ненадолго, но вернуться во времена своей молодости. За столом же, болтая ногами, под аккомпанемент включенных на ноутбуке мультиков раскрашивал гипертрофированный спортивный болид Бертольд. – Как в школе? – с дежурной улыбкой спросила Надин, стягивая светлые волосы в тугой хвост. – Как обычно. Рейнмар пожал плечами и на негнущихся ногах шагнул вперед, не понимая, к кому лучше обратиться – к матери или отцу. И одна, и другой были заняты теми делами, отрывать от которых строжайше запрещалось. – Что там с контрольной? – продолжила допрос Надин. – О, он написал ее лучше всех! – откликнулся со своего места Рюдигер, важно взмахивая раскрытой газетой. – Но я… – Рейнмар непонимающе нахмурился и понизил голос практически до шепота. – Я же говорил… – А с проверочной по физике? – все не унималась Надин, принимаясь возиться с продуктами. – Знаешь, я на днях беседовала с твоей учительницей, она сказала, что ты недостаточно стараешься. Рейнмар заставил себя прикусить язык и шумно, через нос, выпустил воздух, вполне способный статься огненными потоками, будь он в самом деле драконом. Только потом, нервно дернув плечом, спокойно, но медленно, будто в тайне стараясь вызывать хоть в одном из родителей чувство вины, проговорил: – Я вчера всю ночь просидел над формулами. Так что надеюсь, что написал хорошо. – Лучше бы оно так, Райни, троечники в этом доме ни к чему! – погрозил ему пальцем отец и тут же для пущего эффекта пригвоздил к полу тяжелым взглядом поверх роговой оправы купленных не так давно очков – зрение его с каждым годом ухудшалось все больше. – У прилипалы за эту неделю тройка по немецкому, – забывшись, фыркнул Рейнмар, адресуя вполне способный посоревноваться по тяжести с отцовским взгляд Бертольду. – Не называй так брата! – недовольно прикрикнула Надин. – Ему всего десять, конечно же он не будет знать язык на пятерку, – следом беззаботно пожал плечами Рюдигер. Это его родной язык, хотелось в раздражении парировать Рейнмару и как можно дальше закатить глаза, и в таком случае Бертольд обязан знать его на пятерку. К тому же… Ну да, всего десять – его в таком возрасте и в такой же ситуации обязательно выпороли бы как минимум трижды, чтобы уж точно запомнил, какие оценки нельзя приносить ни в коем случае. Рейнмар болезненно усмехнулся и, решив наконец, что лучше уж обратится к матери, подошел ближе к засыпанным мукой тумбам, где выверенными за много лет движениями раскатывалось тесто. – Тебе разве не нужно собираться на занятия? – несколько удивленно протянула Надин, мельком поднимая на него взгляд. – Мне туда только через полтора часа. Я… Я хотел… Он беспомощно обернулся на лестницу, снова передернул плечами и впился подровненными чуть ли не под линейку ногтями в заусенцы, пытаясь заставить себя произнести вертящиеся на языке слова. Вокруг солнечного сплетения будто питон обвился. – Я… – Рейнмар сглотнул и, поняв, что не может более сделать даже вдоха, позорно капитулировал. – Я хотел пообедать перед этим. Что-нибудь еще осталось? – Да… возьми в холодильнике макароны с сыром. Только подогреть не забудь. И Надин, прекратив обращать на него всякое внимание, вернулась к готовке. Рейнмар же тяжело вздохнул, потер кипящую изнутри грудину и послушно сунул запотевший контейнер в противно гудящую микроволновку. И только после, воровато оглянувшись по сторонам, с видом, что собирается дополнить обед бутербродом, вытащил еще и колбасу. – Я поем у себя, хорошо? – показательно громко спросил он у отца и, быстро смекнув, что так ему ответят отказом, поспешил добавить: – Хочу успеть сделать дополнительные задания по английскому, чтобы потом больше времени на уроки было. – Ладно, только не кроши, – снисходительно покачав головой, все же согласился Рюдигер, убежденный последними словами. Кот радостно кинулся когтями ему на икру, оставляя зацепки на штанине. Рейнмар тихо шикнул, быстро осмотрел уровень ущерба, небрежно отставил контейнер с макаронами и присел на кровать, подзывая питомца к себе. Колбасу пришлось делить на кусочки, чтобы он сообразил, что всученный овальный пластик – это еда, а не игрушка. Зато потом чуть ли не усы облизал, выпрашивая добавки у сердобольного Рейнмара, вынужденного грызть хлеб всухомятку. Однако страдания его окупились сполна, когда котенок, расправившись с последним кусочком, прыгнул ему на колени и принялся довольно мурчать, попутно наминая крошечными лапками лежащее на бедре предплечье и все пытаясь почесаться о пуговицу на нагрудном рубашечном кармане. Рейнмар не стал отказывать себе в удовольствии как следует затискать этот наимилейший комок. У него никогда не было домашних животных, если не считать противного волнистого попугайчика по имени Изя. Во-первых, бывший хозяин, сосед Пауль Рауе, который его им отдал, при подборе имени явно руководствовался чем-то не самым хорошим. Во-вторых, Изя был алкобароном от мира пернатых – он постоянно замачивал зерна в воде и делал самую настоящую брагу, после долгими ночами выдавая пригодные для политических помостов речевки, что слышал определенно не раз и не два, раз успел настолько хорошо выучиться. Сгинул Изя так же, как и любой другой алкоголик – бесславно и в луже из собственной браги, за одну лишь ночь, на утро найденный хладным трупом. Рейнмар бы не сказал, что как-то особенно по нему грустил, однако сеанса пропагандистских речей перед сном и впрямь какое-то время не хватало. А вот Бертольд заливался слезами практически всю неделю. Дело не в том, что ему, Рейнмару, было не жаль запертого в тщедушном тельце попугайчика брюзгливого старика. Нет, он его даже по-своему любил, однако тяжело гладить и тискать птиц. Хотя, конечно, в теории гладить-то можно, только вот после от пальцев живого места не останется. Ему всегда хотелось иметь щенка, желательно породистую немецкую овчарку, чтобы торжественно шествовать с ней с одной улицы на другую и в случае чего грозить местным пьяным панкам. Но то были лишь влажные мечты – у отца, к несчастью обоих сыновей, имелась аллергия на все, что гавкало и скулило. Коты – другое дело. Их любила даже мать, что в нынешней ситуации давало некоторое преимущество. К тому же можно было сослаться на то, что котенок, когда подрастет, станет распугивать зачастивших в погребе мышей. Как бы то ни было, Рейнмар так увлекся задремавшим котенком, что макароны пришлось есть в совершенно непригодном для того виде – холодными и слипшимися, с противными наростами сыра, на вид – а потому порою и на вкус – напоминающими корочку на разбитых коленях или локтях. И все же, в отличие от утреннего бутерброда с чаем, бурление и боль в животе уняло. В положенное время Рейнмар, решив, что закроет хлипкую перегородку на лестнице, чтобы котенок не самовольничал и не спускался на первый этаж, стал собираться на занятие по давно опротивевшему фортепиано. Он последние пару лет в тайне мечтал, чтобы с ним вышло так же, как когда-то с гитарой – три года назад фрау Хесс, его учительнице, вдруг взбрело в голову перебраться из Франкфурта на совершенно противоположную сторону Гессена, в Кассель, а потому уроки пришлось отменить. Отца тогда удалось убедить, что смежная с оставшимися занятиями направленность в виде органа, игре на котором обучали в набирающем обороты ферайне для подростков при их излюбленной семейной церкви, подойдет как никогда лучше. Тогда он еще не знал, насколько сильно ошибается. Теперь же мечтал, чтобы и церковь, и вообще все фортепиано в мире провалились в преисподнюю и более никогда оттуда не возвращались. Рейнмар как раз натягивал школьную жилетку, когда услышал на лестнице шаги. Мать ходила бесшумно, Бертольд – косолапо, скрипя на каждой ступени дважды, а то и трижды. Сейчас поступь тяжелая. Отец. Спрятать кота бы не получилось в любом случае, так что Рейнмар так и застыл вполоборота, неуклюже уцепившись за подол жилетки дрожащими руками. Вся кровь, казалось, остановилась вместе с ним, а сердце глухо застучало где-то у гланд. Рюдигер перешагнул последнюю ступень, попутно сдувая с очков налетевшую пыль, и остановился, принявшись досконально, как какой-нибудь шпионский компьютер, осматривать комнату. Рейнмару захотелось срочным образом стошнить только что съеденным обедом и, пожалуй, еще сильней трепыхающимся сердцем. – Я… Я могу объяснить, – через силу, сдавленным полушепотом-полуписком смог произнести он, следом хватаясь поледеневшими пальцами за горло, где бесновался кадык. – Ты что, притащил домой шматок блох? Отец презрительно скорчился, несколькими широкими шагами оказался рядом с постелью, где задремал сытый котенок, в одно небрежное движение схватил его за шкирку и стал вертеть, точно грязную половую тряпку. Рейнмар, подскочив поближе, попытался аккуратно забрать бедного кота, чтобы тот перестал жалобно мяукать, однако затея эта провалилась с треском, когда Рюдигер, вдоволь поиздевавшись над бедным животным, отбросил его обратно. – Выкинь его, а потом тщательно вымой руки. Мало ли лишай. Он брезгливо передернул плечами и отряхнул ладони друг об друга, будто бы только что ворошился в земле. Рейнмар, оглянувшись на в недоумении вертящегося по кровати котенка, встал на дыбы: – Но я… Я не могу его выкинуть! – И тут же сник, пригвожденный тяжелым взглядом к полу. Следующее говорил уже ботинкам, лишь изредка посматривая на отца: – Он… Я… Но… Можно мы его оставим? Я буду за ним присматривать. Честно! И… и к ветеринару сам свожу, и лоток куплю, и… – Нет, Райни, ты сейчас же отнесешь его туда, откуда подобрал. Отец ожидаемо остался непреклонен. Он походил сейчас на многовековую статую с острова Пасхи – такую же отчужденную, способную задавить своим величием любого из подошедших ближе жалких людишек. Рейнмар всегда себя так рядом с ним чувствовал. Нужно было капитулировать – лучший демагог или шарлатан не смог бы убедить Рюдигера Вута оставить с самого начала опротивевшего ему кота. Даже Виктор Люстиг, подумалось, не справился бы. Продажа какой-то там Эйфелевой башни – пшик по сравнению с ситуацией, нарисовавшейся в пыльном спальном районе с незвучным названием Грисхайм. И тут, когда все, казалось, пропало, Рейнмара вдруг осенило, и он, не думая ни секунды, с юношеской горячностью затараторил вновь: – Я… Я не могу сейчас! У меня занятия! Видишь, я уже оделся, если пойду обратно, то запачкаюсь и… – Твоя учительница звонила и передала, что приболела. Фортепиано откладывается на следующую неделю. Я поэтому и поднялся. Сегодня тебе придется плотнее заняться уроками. Рюдигер, казалось, усмехнулся тому, как быстро погас огонек искренней надежды в глазах сына. Потом снисходительно улыбнулся и, сделав шаг ему навстречу, покровительственно уложил обе ладони на плечи, собираясь читать набившие оскомину нравоучения. Рейнмар даже морально приготовиться к этому успел, все еще мельком посматривая за вновь нашедшим подстилку на его подушке котенком, когда отец вдруг перекосился в лице. Улыбка его превратилась в недобрый оскал, а ноздри узкого вытянутого носа расширились, поглубже втягивая отчетливый, ни с чем не сравнимый запах. – Ты что… – зашипел Рюдигер и сощурился, но Вута все равно успело обдать жаром открывшегося над не его глаз филиала ада, – курил? До этого бьющееся дикой птицей сердце замерло. Земля медленно, но верно уплывала из-под ног, а перед глазами будто завеса молочного тумана опустилась. В голове стало до того пусто, что на смену мыслям пришел невыносимый звон, точно где-то разом разбилось тысяча зеркал. Рейнмар рвано, раскаленным воздухом выжигая собственные слова изнутри легких, прошептал: – Н-нет, я просто… Я рядом стоял, когда парни… – Не лги мне, Рейнмар! Отец, впиваясь пальцами ему в руки, тряхнул его до того сильно, что он едва не упал, когда следом ладони исчезли. Толчок был настолько мощный, что Рейнмара инерцией отбросило до самого окна, и затормозил он лишь о подоконник, больно ударившись о него поясницей. От столкновения этого что-то смачно шлепнулось на пол, но он, не замечая, предпринял новую безнадежную попытку оправдаться: – Да ладно, брось, я бы не стал, ты же знаешь… – Да от тебя куревом несет за километр! Рюдигер до того повысил голос, что он еще теснее прижался к многострадальному подоконнику, съеживаясь от ужаса. Мозг пронзила короткая, но как никогда знакомая и потому бесконечно пугающая мысль – его сейчас ударят. – Сколько раз мы с тобой говорили о курении?! И о лжи?! Отец ринулся вперед, вынуждая выгнуться и вдавиться в окно, но следом же замер, точно домашние тапочки его приросли к дощатому полу. Метающий молнии взгляд устремился вниз. У Рейнмара же по спине заструился холодный пот. Щель в подоконнике была хлипкой. Хлипкой и слишком узкой, чтобы долго удерживать вес сразу девяноста шести исписанных чернилами листов… Рюдигер сел на корточки и потянулся к выпавшей тетради, пока Рейнмар, зажмурившись до выступивших в уголках глаз слез, стал молиться чертовому бесполезному богу, чтобы все вокруг просто исчезло, оставив его в блаженной пустоши. А потом наэлектризовавшуюся тишину прервало холодное, металлическое лязганье, мало напоминающее человеческий голос: – Вытащи. Рейнмар распахнул глаза. Сквозь пелену слез виднелся лишь вывернутый треугольник потолка, балки и издевательски сияющее на небе слишком желтое для осени солнце. А потом выстрел из Доры повторился. Он не сразу понял, о чем именно его просит отец, а потому уставился на него в искреннем недоумении, пока периферийное зрение не зацепило синюю этикетку с одной лишь надписью. «Gaffel». Пиво, которое всучил ему сердобольный сосед из дома напротив. Все тот же, что когда-то подарил им широко известного в узких кругах алкобарона Изю. Пауль Рауе. Единственный человек из прошлого, чье имя отзывалось приятным покалыванием в груди, а не страхом и болью. – Но… – пискнул Рейнмар, прекрасно осознавая, что сейчас уже легче цианистый калий где-нибудь отыскать, чем выйти целым из настолько патовой ситуации. – Вытаскивай, Рейнмар! – рявкнул Рюдигер, заставляя затрястись от бессильной ярости и неподдельного ужаса. Он рывком поднялся, уже вытянул руку, чтобы отбросить тетрадь, как вдруг заприметил фрактурную надпись вверху. И следом, не давая даже перевести дыхание, безошибочно открыл на странице с жирной учительской тройкой и не менее безжалостным минусом перед ней. Рейнмар на негнущихся ногах прошелся до кровати, дрожащими руками вытащил банку с плещущимся из стороны в сторону пивом, отложил то на одеяло и съежился сильней. Он чувствовал, как начинает пылать все лицо вплоть до кончиков ушей. Отец буквально испепелял его взглядом и все ждал, когда ему достанет чести развернуться и посмотреть в искаженное праведным гневом лицо. И пришлось. Рейнмар знал, что болезненней всего принимать наказания в спину – тогда полагаешься только на предчувствие, сковывающее корпус равносильной ремню или ладони агонией. Два удара по цене одного. Обидно и нечестно. Так что он, стараясь игнорировать пробившую тело крупную дрожь и жуткую тошноту, по-солдатски развернулся в сторону отца, впился ногтями в ладони так, что на тех выступили капли крови, и чуть ли не силой заставил себя вздернуть подбородок. Рюдигер же теперь на него смотрел мало – взгляд его подернулся неясной дымкой, точно у разъяренного матадором быка. А сам он весь побагровел от ярости, засопел, как старый мопс, и готов был хоть голыми руками свернуть ему шею. Однако удар пришелся повыше. – Вздумал позорить семью, щенок?! По комнате прокатился звонкий, способный выбивать стекла звук. Рейнмар разом ухнул на корточки и схватился за пылающую щеку, не в силах выдохнуть или вдохнуть. Легкие защипало, как будто их клеймили раскаленным железом. От боли из глаз сами собой брызнули слезы. В пазухах появилась килограммовая тяжесть. Рюдигер, не давая ему и секунды на передышку, схватил за грудки, комкая жилетку, с силой дернул вверх и принялся трясти так яростно, будто собирался выбить всю дурь вместе с мозгами. Рейнмар мог лишь цепляться за его предплечья и дрожать от боли, злости и какого-то первобытного страха, то и дело смаргивая завесу из льющихся водопадом слез. – Чтоб через десять минут эта шавка валялась за пределами дома! Отец снова толкнул его так сильно, что в этот раз Рейнмар не устоял на ногах и, оступившись, увесисто приложился копчиком о доски и едва не свернул шею об угол постели. Будто в замедленной съемке он наблюдал за тем, как Рюдигер снова хватает кота за шерсть на спине. Он не помнил, как вскочил и как следом пятидесятикилограммовым грузом повис на его руке, не давая дойти до лестницы и спустить по ней затрепыхавшееся и завизжавшее от боли несчастное животное. Но помнил, как ярко вспыхнуло в нем чувство, с того дня поселившееся за ребрами на всю оставшуюся жизнь. Рейнмар сжал зубы, наплевав на все еще горящую небывалой болью щеку, выпрямился, замахнулся дрожащими кулаками и ударил отца так сильно, как только мог, вынуждая бросить мешком плюхнувшегося на пол кота. Затем ударил второй раз и третий, уже не понимая, куда именно бьет и имеют ли какой-либо вес его удары вообще. – Нет! Это мой кот, ясно? Я его никуда не унесу! Он будет жить здесь, нравится тебе это или нет, – все срывалось с его подрагивающих губ вперемешку со всхлипыванием и почти змеиным шипением. – Оставь его, сраный ты мудак! Ненавижу тебя! И учебу эту ненавижу! И мелкого засранца вашего тоже ненавижу! Всех вас тут ненавижу! Убирайся. Пошел отсюда вон. Это моя комната, понял? Он и не заметил, как дотолкал его до самой лестницы и такими же дрожащими, неуклюжими движениями стал пихать вниз по ступеням. Рюдигер, взвившись к тому времени так, что внутренне перегорел, отпор давал незначительный и все шипел на каждое движение, точно ощетинившийся громадный пес. – Ты чертов бесполезный генетический материал, Рейнмар, – выплюнул наконец он, презрительно оглядывая перемазанное соплями и слезами раскрасневшееся лицо. – Позорище. Без тебя семье было бы лучше. И, фыркнув, спустился на этаж. Воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь истеричными всхлипываниями. Рейнмар осел прямо там, где и стоял, не обращая внимание на боль в ушибленной пояснице. Он прислонился спиною к лестничной балке, поджал к груди ноги, обхватил руками плечи и затрясся пуще прежнего, молясь, чтобы жжение в щеке утихло хоть на мгновение. Ему всегда казалось, что рано или поздно он к этому привыкнет. Рано или поздно ему перестанет казаться, что за ребрами взрывается граната, когда рядом с лицом оказывается чужая крепкая ладонь, когда по спине наотмашь стегают попавшимся под руку утюжным проводом, когда хватают за волосы у затылка и толкают вперед так, что остается всего пару миллиметров между виском и углом стола, когда… Когда случается все остальное. В любой момент он мог, зажмурившись, вообразить себе полицейский шкаф, выдернуть его длиннющую полочку и долгими часами перебирать бесконечные папки, в каждой из которых – момент величайшего детского отчаяния. Это бередило ему душу, выворачивало наизнанку и плясало на костях так долго, что после не получалось пошевелиться. Но только так ему хватало сил себя жалеть. В другое же время казалось, что он не достоин ни капли этой самой жалости. Ни от себя самого, ни от кого-либо другого. Бесполезный генетический материал… Может, в этом и была доля правды. Может, ему стоило родиться где-нибудь в другой семье, там, где любое проявление юношеского бунтарства не воспринимается в штыки, где после обнаружения пачки сигарет в кармане возможен диалог, а не увесистые подзатыльники и клеймо вечного позора. От взмокшего лба аккуратно, почти невесомо откинули слипшиеся пряди. Затем взъерошили тщательно уложенный пробор. Рейнмар не нашел в себе сил и желания посмотреть на севшую на последнюю ступень рядом Надин. Слышал только, как хрустнул замок зажатой в ее дрожащих руках аптечки. У Надин были тонкие пальцы. Но даже их прикосновение подбросило дров в адскую печку боли. Рейнмар сжал зубы и так, убеждая себя, что настоящий мужчина всегда должен переносить подобное с гордостью, позволил размазать по припухшей в форме ладони пульсирующей красноте мазь. Спасло только то, что та была чуть прохладной – жжение несколько унялось. – Не забудь умыться, – почти ласково прошептала мать, убирая ему снова свалившуюся прядь за ухо. – И извиниться перед отцом. Рейнмара перекосило. Он дернулся, сбрасывая ее руку, повернулся и вперил таящий в себе геенну огненную взгляд прямо Надин в глаза, надеясь разглядеть там хоть толику стыда и осознания вины. Однако обнаружил лишь жалкое сочувствие. Такое, какое обычно обращено к спившимся бездомным в канавах и трехногим собакам. Он подался вперед, стиснул зубы и змеиным шипением так же безжалостно выдал: – Ты коллаборационистка. Он ожидал, что мать станет злиться и переубеждать его, но та лишь вздрогнула, точно от громкого хлопка, кротко опустила взгляд и стала раздирать заусенец на большом пальце. Тогда Рейнмар, подстегнутый первой за жизнь минутой триумфа, подскочил и, не глядя отпинывая брошенную отцом тетрадь в сторону, продолжил: – Ты ничем не лучше этого урода! – Он яростно ткнул в сторону ступеней. – Вы оба фашисты! – Перестань. – Надин обессиленно всплеснула руками и принялась хватать себя за ладони, царапая тонкую, почти прозрачную кожу. – Ты еще не знаешь значения этих слов. – Да? Напомни мне, что делали фашисты, мама? Издевались над людьми! А надо мной вы не издеваетесь? Разве все это – не один сраный концлагерь?! Разве вы не пытаетесь вырастить из меня сверхчеловека? Рейнмар оскалился, как загнанный в угол зверь с бешенством, и указал в сторону многочисленных кубков, грамот и медалей за всевозможные школьные инициативы, соревнования и олимпиады. Как же он их ненавидел… Все эти бесконечные листы с заданиями по предметам, которые приходилось зубрить до самого рассвета, ведь в случае бронзы – или не дай бог проигрыша – он не смог бы лежать на спине всю следующую неделю. За серебро же полагалось хмыканье, за золото – ободряющее похлопывание по плечу. Никогда – слова о том, что он молодец и заслужил. Ему всегда надлежало прыгать выше собственной головы. Только разгорающийся гнев его не знал теперь границ. Под раздачу снова попал отец, который, несколько охладев к тому времени, выглянул с первого этажа, привлеченный шумом. – Ты эсэсовец! Чертов Мод Жульен! – Рейнмар почти плюнул в его сторону и обратился к матери. – А ты… Ты ему потакаешь. Ты такая же. Да я знать вас обоих не хочу. Ублюдки. Катитесь вы к черту! И, бережно подхватив кота, он спустился по лестницы так быстро и яростно, что Рюдигер успел лишь выкинуть руку, чтобы схватить его за шиворот, однако пальцы его прошлись в опасной близости от рубашечного ворота. Пара мгновений, и Рейнмар оказался во дворе, где, отпружинив от мусорного контейнера, вновь перемахнул через забор. Времени было мало, так что он, не раздумывая, направился в единственное место, в надежности которого был уверен – в посекундно разваливающийся дом напротив, где жил сердобольный сосед, некогда бывший хозяином птичьего алкобарона еврейского происхождения. Потускневший от времени государственный флаг на окне с покосившейся рамой стал в ту секунду таким же спасительным знаком, каким для затерявшейся в море лодке становится свет маяка в жуткий шторм.