Соляр

Пробуждение вышло стремительным и жестким; Рейнмар дернулся и в попытке схватиться за простреленную голень свалился на пол, едва не впечатавшись носом в ковер. Хорошо, что пострадали только щека и к тому времени уже несколько сдувшийся темно-бурый висок. В камине еще тлели обуглившиеся дрова. На подстилке, вытянувшись во всю свою немалую длину, глубоко спал Хьюго. В окно молчаливо взирали непроглядные сумерки. Рейнмар через силу сел, потер лицо, огляделся. Темно так, что хоть глаза выколи. Тут, на ковре у камина, более-менее можно было разглядеть очертания предметов, но ровно за спинкой дивана начиналась стена из черноты. Тогда он прислушался. Очень редко и настолько же тихо скрипела кровать в соседней комнате. Попеременно раздавались приглушенное сопение и что-то вроде бормотания. Звуки эти, хоть и оставались настолько неразборчивыми, что вскоре слились в единый поток, помогли прийти в себя. Рейнмар наконец перестал впиваться ногтями в многострадальную голень, оставив там несколько покрасневших и побуревших полумесяцев. Только вчера он причитал, что лучше бы ему снился торговый центр, а не чертово детство. Допросился. И теперь, на контрасте, казалось, что одна пощечина от отца не стоит и секунды того страха перед смертью, что он испытал три года назад. Нет уж, лучше бы ежедневно видеть всю кинохронику домашнего насилия, чем это… И, словно поддакивая этим мыслям, сквозь сон заскулил пес. Когда Рейнмар, проснувшись второй раз, спустился на первый этаж утром, его уже не было. Остались только опустевшая миска рядом с холодильником да комок шерсти на подстилке. А сам Хьюго стал вызывать все больше вопросов. Первым делом Рейнмар предпочел душ, однако замер всего в паре метров от него, разглядывая сушащиеся на вчерашней виселице вещи, среди которых с удивлением обнаружил те, в которых не так давно скакал по лесу. Рука сама потянулась сдернуть с толстой пожелтевшей от времени лески брюки, чтобы добавить их к полотенцем лежащей на предплечье белой футболке, что была ему велика размера эдак на два. Даже ледяная вода тогда показалась теплой. Рейнмар с нескрываемым удовлетворением поразглядывал себя сверху-вниз, крайней мыслью отмечая, что осталось найти лишь правильную обувь для достойного завершения образа. Покрепче перехватив трость, он уже собирался отправиться за завтраком, как услышал успевший осточертеть звук, который, казалось, теперь решили возвести в абсолют. Невероятно громко закудахтали курицы. И только сейчас он вспомнил, что совершенно забыл собрать яйца. С некоторой опаской Рейнмар двинулся по протоптанной дорожке к забору, за которым еще взъерошенный после сна Эрхарт кормил наглых птиц, то и дело отмахиваясь от них ногами и руками. Остаться незамеченным не вышло. — Доброе утро, — почти весело улыбнулся ему Шоберт, едва не прокараулив опасно подлетевшую прямо к руке курицу. — И вам. — Рейнмар кашлянул и быстро глянул в приоткрытую дверь курятника, стараясь выцепить очертания яиц. — Я там это… — А, не волнуйтесь, я еще пару часов назад собрал. — Сейчас же только восемь, это во сколько вы встали, получается? — Да… — Эрхарт отмахнулся и незаметно дернул плечом. — Не спалось как-то. А делать особо нечего было. Но завтра все снова на вас. Он с наигранной суровостью взглянул Рейнмару в лицо и, отряхнув ладони от налипшего зерна, в пару размашистых шагов оказался рядом с забором. В то же мгновение в руку его из кармана перекочевало что-то круглое и подозрительно знакомое. — Вывалилось вчера из ваших штанов. Чуть всю стиралку не похерило. Держите. Рейнмар почти в шоке смотрел на улегшуюся на ладони серьгу с крестом. Он совершенно забыл, что она вообще у него была в тот день, и теперь это казалось какой-то издевкой судьбы, решившей напомнить ему о таком далеком внешнем мире. — Спасибо, что не выкинули, — все-таки заставил себя усмехнуться он и, прислонившись бедром к забору, в одно движение застегнул замок на мочке. — И… — Эрхарт снова кашлянул. — И это у вас принято, да? Серьги, помады… Если нужно будет платье — скажите, я поищу. — Серьги, к вашему сведенью, носили и викинги, и пираты. И они бы уж вас за слова о платье наизнанку вывернули, так что не надо тут вот этого. И вообще, ни у одной вещи на этой планете нет пола, так что… — А у прокладок? — со снисходительной улыбкой перебил его Эрхарт, предплечьем приваливаясь к забору. Рейнмар мгновенно запнулся, перекосился в лице, надул щеки и с искренней верой в чудо попытался пристрелить Эрхарта взглядом. Когда не сработало, пришлось перефразировать: –…Ни у одной вещи, кроме некоторых, нет пола. И да, серьга здесь подходит. Из нас двоих только вы выглядите неандертальцем в этих шмотках. Неужели вам не хочется… не знаю, ходить в чем-то красивом? — И для кого мне здесь выряжаться? Для куриц? — Так для себя! — Рейнмар даже его в бицепс чуть толкнул, размахивая руками. — Это же приятно — осознавать, что хорошо выглядишь. — Не знаю, мне и так нормально. — Эрхарт лишь пожал плечами, но затем, хрустнув шеей, вдруг уточнил: — Но, справедливости ради, конкретно вам это на пользу — выглядите хорошо. Только побриться не мешало бы. — Да я сам с радостью, только бритву бы не ржавую… Рейнмар с некоторой грустью провел пальцами по жесткой четырехдневной щетине, что уже постепенно начинала неприятно виться и больно колоться. — Будет вам бритва. Я брал с собой несколько, надо только найти, куда затолкал, когда вещи разбирал. И, кивнув ему, Эрхарт снова вернулся к курицам, успевшим склевать все зерно и уже вот-вот готовым переключиться друг на друга. Рейнмар, вопреки собственному желанию, от забора не отошел. Напротив, привалился к нему руками и стал разглядывать мельтешения так и норовящих цапнуть Эрхарта за ноги перьевых комков. — Можно вопрос? — вдруг спросил он, отвлекая Шоберта от попытки согнать особо наглую курицу с крыльца. — Как вы… Как вы можете их потом настолько хладнокровно убивать? Эрхарт даже замер от неожиданности. После нахмурился, последний раз махнул рукой, сгоняя птицу со ступней, и сошел обратно, вынуждая Рейнмара отступить на шаг и снова взяться за трость. — Я ж для этого их и взял. Он медленно моргнул, все еще не до конца понимая, зачем Рейнмар вообще завел этот разговор. Тот же, смутившись, неловко пожал плечами. — Да, но… Это же насилие. А оно всегда отвратительно… — Последнее он добавил несколько тише, будто вдруг испугался показаться дураком. — Я имею в виду… Я бы не смог вот так: общаться с ними, кормить, а потом просто отрубать головы. Он даже несколько зарделся. Было что-то бесконечно странное в том, чтобы рассуждать об этом не с самим собой, а с другим человеком. Все-таки до этого такие мысли вертелись исключительно в голове, никогда не слетая на язык. Рейнмар настолько боялся, что эту его выбранную не по своей воле особенность примут за слабость, что даже перед просмотром боевиков в компании заранее, дома, проматывал фильмы и делал заметки, когда нужно будет сделать вид, что появилась срочная необходимость отойти в уборную. Пожалуй, это отразилось на его лице так живо и ярко, что явно хотевший съязвить Эрхарт вдруг сник, еще больше нахмурился и долго молчал, пока наконец не распрямился и сочувственно выдал: — Вы их очеловечиваете, герр Вут. Курицам все равно на это «общение». Они не привязываются, как собаки или кошки, чтобы их жалеть. Это просто еда в одной из своих начальных стадий. Не более. Не относитесь к этому как к чему-то слишком серьезному. И следом по-дружески легко хлопнул все еще смущающегося Рейнмара по плечу, доверительно склоняя голову набок, точно бы был готов не просто выслушать возражения, но и ответить на них со всей тактичностью. — Но… Они же… живые… Рейнмар по-детски заломил брови, снова впиваясь ногтями в ладони. Это всегда казалось ему странным и неправильным — все эти фабрики, где животных держат в тесных клетках, превращая всю их жизнь в один сплошной конвейер. Фермы — другое дело, тоже не самое гуманное, но все-таки имеющее разительные отличия, но это… Особенно ярко в такие моменты вспоминался краткий экскурс в места, где производили мраморную говядину. Верх людской бесчеловечности. — Черви тоже живые, но их-то вы жалеть не будете. Эрхарт попытался подбадривающе улыбнуться, но снова наткнулся на его жалостливое лицо. Вздохнув, он оглянулся на куриц, точно бы искал в них поддержки, и неожиданно тепло заговорил: — Я понимаю, что вас, возможно, глубоко ранила тогдашняя моя просьба убить одну из птиц, но… — Он нервно ковырнул краску ногтем, и из-под белого показалось дерево. — Извините и за это, в общем. Я чего-то сильно разозлился и решил так… проучить вас, что ли. Постараюсь впредь оставлять вам только непосредственно готовку. За ребрами вдруг образовалось странное, давно не испытываемое чувство. Рейнмар не сразу распознал его как благодарность, а потому долгая пауза его показалась неловкостью. — Спасибо. Я бы и впрямь предпочел больше никогда не видеть, как умирает моя еда. — Он прочистил горло и, не выдержав, отвел взгляд. — Вы не поймете, конечно, но мне в принципе тяжело на подобное смотреть, будь то курица или человек. — Я бы сказал, что это высокий уровень эмпатии, но зная вас… — Эрхарт, по началу понимающе покачав головой, вдруг криво, невесело усмехнулся. — Дело все-таки в другом, да? И мне бы лучше об этом не спрашивать? — Пока да. — Рейнмар тоже кивнул, заламывая пальцы. — Потом, может, расскажу, но не сейчас. — Не боитесь, что я это потом солью журналистам? В этот раз усмешки у обоих получились вполне себе нормальными. Рейнмар отрицательно помотал головой и следом задумчиво пожал плечами, чуть нахмурившись. — Нет… Не знаю, почему конкретно, но почему-то именно в вас я уверен. — Буду считать это комплиментом. — Эрхарт почти засмущался и, потерев щетинистую щеку костяшкой, несколько переменившимся голосом увел разговор в другое русло: — Ладно, э-э… Там в холодильнике еще остались куриные голени, было бы неплохо приготовить суп. Поварская книга на верхней полке. Справитесь? — Ну… ничего не обещаю, но постараюсь. Рейнмар, подумав, решил, что лучше не спорить, чтобы не вышло как в прошлые разы. Он уже достаточно наголодался, а такие перекусы прямо перед сном, что случались последние дни, все быстрее толкали его в яму всевозможных желудочных расстройств и ожирения. — Достаньте пока продукты. Я подойду минут через пятнадцать, помогу вам. Хоть научитесь чему. Эрхарт, сжалившись, покачал головой и, на прощание махнув рукой, быстро скрылся с темени своей комнаты. Рейнмар же, простояв еще несколько секунд в попытках смириться с мыслью о скорой и отнюдь не быстрой возне на кухне, все же отправился к холодильнику. Он, честно сказать, вообще ничего в готовке не смыслил. В детстве было неважно, ведь всем занималась Надин, а потом, в подростковом возрасте, когда для каждого порядочного мужчины настает пора научиться готовить самому, на него неожиданным образом свалилась слава, и все обеды, завтраки и ужины перенеслись либо в рестораны, либо на съемочные площадки. И в одном, и в другом месте еда, пусть первые годы и варьировалась по оценочной шкале от «тошнотворно» до «чуть менее тошнотворно», подавалась всегда готовой. Ну, может, за исключением тех моментов, когда приходилось заваривать лапшу, что Рейнмаром тоже считалось за вполне себе кулинарный подвиг. Вот и сейчас он, словно козел на новые ворота, пялился в склад продуктов пищащего от такой вопиющей наглости холодильника. Подсказки от и впрямь пережившей обе войны книги мало помогли; автор ее писал так, точно бы читатель заранее должен был знать все эти адские словечки вроде сотейника, шумовки и сита, внешний вид которых представлялся Рейнмару не яснее, чем какой-нибудь лавкрафтовский монстр. Первым делом из общей кучи была вытащена глубокая тарелка с покрытыми противной морщинистой кожицей куриными ножками, сразу убранными подальше, чтобы не мозолили глаза. Затем, после долгого изучения насмехающихся своей сложностью строчек, лук и морковь, что отправилась сразу в раковину под аккомпанемент мысленных проклятий — после нее на пальцах остались комья грязи. Несколько крупных картофелин ждала та же участь. К моменту, когда Рейнмар таки сообразил, что лука и морковки нужно две, до этого ни разу не открывавшаяся дверь скрипнула, и у лестницы показался ерошащий мокрые после душа волосы Эрхарт. — Браво. Я-то уж думал, что от кухни и места живого не останется, — полунасмешливо протянул он, откладывая что-то на пианинные клавиши. — Морковь почистить сможете? Ну и лук тоже. Рейнмар хоть и неуверенно, но кивнул, послушно принимая небольшой ножик и берясь за промывку овощей с таким видом, точно только недавно защитил по кулинарии какую-нибудь докторскую. Если у них вообще подобное имеется… Он разбирался в этом в такой же степени, что и в той же ядерной физике, однако желание показаться сильнее и умнее брало свое. Проверить, насколько его план сработал, не выходило — Эрхарт мельтешил исключительно за спиной или сбоку так, чтобы не попадать в угол даже периферийного зрения, и лишь раз подошел ближе, аккуратно отстраняя Рейнмара от раковины, чтобы набрать воду в большую кастрюлю, на дне которой уже лежали успевшие забыться куриные голени. Лук и морковь, с забавным звуком бултыхнувшиеся в воде, позволили положить Рейнмару самостоятельно. И момент этот он использовал во всю, окончательно свыкшись с ролью повара. — Вы когда-нибудь раньше готовили вообще? — неожиданно спросил Эрхарт, нарушая такую привычную тишину. Рейнмар вздрогнул и едва не снес кастрюлю с распустившейся синим букетом конфорки. — Не-а, — наконец нашелся он, пальцем ноги, словно ребенок, поддевая опасно накренившие мусорный пакет очистки. — Это было буквально единственным, что не входило в мои обязанности. Он посмотрел на Эрхарта лишь мельком, но этого хватило, чтобы заметить, как он стушевался и прикусил язык. Видимо, припомнил их вчерашний разговор. И Рейнмар тоже его вспомнил. Нужно было срочно сменить тему. — Кстати… Откуда у вас здесь камертон? — А… Да черт его знает. — Эрхарт весело фыркнул, пожимая плечами, и почти вальяжно уселся на выдвинутый из-за стола стул. — Нашел его пару лет назад, когда ревизию проводил. Выбрасывать жалко было, так что я к нему эти же пару лет рассаду подвязывал. — Варварство… — Рейнмар тихо цыкнул, закатывая глаза. — Ну хоть теперь по назначению будет использоваться. — О, об этом… Вы уже настроили? — Шоберт, оживившись, ткнул в сторону сверкающего замудренными не хуже человеческих внутренностями пианино. — Хотелось бы послушать, чему вас там в детстве научили. — Буду я вам еще концерты проводить, ага… — Вот и спасай после этого оборванцев… — Он повторил недавний жест Рейнмара, хотя в отличие от него не преминул добавить иронии. — Ладно, раз не музыкой, то чем-нибудь другим расплатитесь. Рейнмар хотел было съязвить и возмутиться, но потом в голову его вдруг пришла поистине гениальная идея, а руки сами потянулись к шее. В одно мгновение плотный замок был расстегнут, а на стол золотой грудой легла цепочка. — Держите. Она стоит под, а то и за тысячу. Сможете себе еще пару курятников приделать. И, махнув рукой, он уселся на второй стул по обратную от Эрхарта сторону. Тот же, нахмурившись, нерешительно взял цепочку и стал разглядывать крупные отблескивающие в солнечном свете звенья. — Не подделка, если что. — Странные у вас предметы для бартера, однако. — Я б лучше деньгами, честно, — Рейнмар выставил в защитном жесте руки, — но всю наличку отдал ведьме, а кошелек и вовсе где-то в лесу выпал, наверное. Как вернусь придется карточки восстанавливать. Эх… Терпеть всю эту волокиту не могу. — Ведьме? — не понял Эрхарт, хмурясь еще больше. Цепочка тем временем перекочевала на клавиши, негласным образом ставшими еще одной полкой. — Да там… — Рейнмар несколько смущенно потер щеку и ненадолго отвел взгляд. — Я с Матиамом к гадалке одной заходил за час до похищения. Она мне, кстати, его и нагадала. Последнее, разумеется, было сказано со смешком. В то, что та цыганка в действительности что-то знала, Рейнмар не верил тогда, не собирался верить сейчас и ни за что не поверит в будущем. Просто удивительное совпадение, не более. — А… Матиам — это… — Эрхарт как-то странно замялся, избегая зрительного контакта, — ваш парень? Пей Рейнмар сейчас чай, обязательно бы поперхнулся. А так вышло только вытянуться, скривиться и нахмуриться так, что брови всю верхнюю периферию зрения перекрыли. — Чего? Что? Не… В смысле? Нет, конечно. Так, коллега. С чего вообще такие мысли? А… Вы что, снова решили поиздеваться из-за бальзама и серьги? Это низко, чтоб вы знали, — затараторил Рейнмар, нервно выворачивая пальцы. Эрхарт, дождавшись наконец, пока этот цирк прекратится, вдруг менторским тоном заговорил: — Вы хоть высказаться мне дайте, господи. Не хотел я над вами издеваться, просто… Мне еще в первый день показалось, что вы… Ну, как там принято сейчас говорить? Гей? Теперь же Рейнмар даже вскочил от возмущения и, стукая тростью, стал ходить от плиты до стола, попутно нервно размахивая свободной рукой: — Это неправда! Мало ли чего вам там показалось… Да я… Какая вам вообще разница? — Да никакой. Эрхарт, до глубины души удивленный такой реакцией на настолько невинный вопрос, вжался в спинку стула и взглянул на Рейнмара так, будто тот его в государственной измене заподозрил. Широкие брови его забавно надломились, а поперек лба пролегла едва заметная морщина. Вут же, не встретив дальнейшей агрессии, стал медленно успокаиваться. Он шумно приземлился обратно на стул и принялся обдирать успевшие зарасти кутикулы, лишь бы не смотреть на Эрхарта. Воцарилась до того неловкая атмосфера, что кончики ушей начали пылать сами собой. — Вам бы это… Успокоительных попить, что ли, — прервал наконец тишину Эрхарт, осторожно кашлянув. — Я их последние лет десять пью, — огрызнулся Рейнмар. — Как видите — не помогает. Снова замолчали. Он уже несколько жалел, что позволил себе так отреагировать и пытался мысленно объяснить себе же, откуда вообще взял на то энергию. Раньше бы просто фыркнул и покачал головой, а тут… Мельдоний, что ли, здесь по трубам вместо воды течет, что его так повело. — Серьезно? Ну, про успокоительные? — спросил вдруг Эрхарт, тоже нервно колупая заусенец. — Да, — будто нехотя ответил Рейнмар, откинулся на спинку стула и вытянул пульсирующую легкой болью ногу. — Хотя это больше транквилизаторы, наверное. — Ладно, э-э… Я-то думал, что у вас там все вместо этого на дряни всякой сидят. Эрхарт в очередной раз кашлянул и несколько затравленно улыбнулся, стоило Рейнмару немного повернуть на него голову. Пауза вышла короткой, но многозначительной. — И это тоже, конечно. Многие вообще барбитураты с алкоголем мешают. Каждый изощряется по-своему, короче. Он словно бы весело хмыкнул и, уперевшись локтем в стол, зарылся пальцами в спутанные белесые пряди. Эрхарт же с опаской уточнил: — А вы? — Максимум — легкая травка. Под остальным думается о всяком, так что завязал. Да и сдохнуть в тридцать бы не очень хотелось. Хотя… когда как. Рейнмар шмыгнул носом и криво усмехнулся, ненадолго прикрывая глаза. На него вдруг накатила такая слабость, что захотелось разлечься прямо тут и подремать часов эдак пять. — Зачем вообще свой организм так гробить?.. — буркнул себе под нос Эрхарт, поднимаясь, чтобы перемешать начавший закипать бульон. — Потому что работа тяжелая, — бесцветным голосом откликнулся Рейнмар, продолжая разглядывать темноту под веками. — Ну, не вагоны разгружать, конечно, но в эмоциональном плане… Ладно, вы все равно не поймете. Забудьте. — Разумеется я не пойму, если вы не станете ничего объяснять. — Справедливо. Он коротко, безрадостно улыбнулся и, последний раз надавив на виски, тоже поднялся, без слов понимая, что от него затребуют следующим. На поцарапанной деревянной дощечке уже лежали почищенные картофелины и лук, а на плоской тарелке стояла терка с умощенной рядом морковью. — Если коротко: достойная роль требует погружения в персонажа, и от уровня этого погружения зависит все остальное, — начал он, решив взяться сначала за последнюю. — А это, чтоб вы знали, не по щелчку пальцев происходит. Люди вон чуть ли не с ума потом сходят. Хит Леджер, например. Так что да, работа не из легких. На ней ты либо стираешь себя, пытаясь выложиться настолько, чтобы всякие жирные мудаки в костюмах из жюри премий тебе потом хотя бы ссаную «лучшую роль второго плана» отсыпали, и долбишь все, что крошится, нюхается и колется, либо играешь в дневных сериалах и живешь на пособие. Третьего не дано. Под теркой стремительно образовывалась горка морковной стружки. Эрхарт, нарезая рядом картофель, даже притих, слушая. — А, есть еще театралы, но это другая тема. Те изначально конченные, с ними лучше вообще не связываться. Их даже на вечеринки обычно не зовут, а то припрутся и как давай душнить своими Шекспирами, чакрами, энергетическими лучами. И хрен прервешь ведь — оскорбятся и пойдут сплетничать всей своей шайкой о том, какой ты плохой и что самоучек и близко к камерам подпускать нельзя. Это они с виду такие божьи одуванчики, все из себя одухотворенные, возвышенные, а спеси и заносчивости в них больше, чем дерьма после шведского стола… — В таком случае удивительно, что вы с ними не сдружились. Рейнмар хотел было возмутиться, но вместо того лишь сильнее положенного дернул морковью по терке, и в ту же секунду изо рта его вылетело айканье вперемешку с болезненным шипением. На костяшке большого пальца же стремительно алела содранная кожа. Он схватился за нее всей ладонью, точно старался выкорчевать боль вместе с пальцем, и даже не подумал обратить внимание на метнувшегося куда-то в сторону Эрхарта. Прошла едва ли минута, когда его чуть ли не силой довели до раковины, следом же быстро вытирая руку полотенцем. — Господи, дисциплины в вас ноль, — бурчал Эрхарт, выверенным годами движением обворачивая вокруг пальца пластырь. — Родителям стоило стараться лучше. — Они и без того слишком старались, — зашипел Рейнмар и следом грубо выдернул руку, самостоятельно закрепляя быстро слившуюся с общим фоном светло-коричневую полоску на коже. — Что там дальше? Морковь я натер. — Нарежьте лук. Желательно без пальцев. В ответ он продемонстрировал ему средний, точно говоря, что вполне может обойтись без конкретного, но за дело все-таки взялся, стараясь вообще не поворачиваться в сторону плиты, где Эрхарт то мешал картофель во вскипевшем бульоне, то гремел все нагревающейся сковородой. Так прошло, пожалуй, минут пять. Рейнмар успел расплакаться (в этот раз исключительно по вине лука) и умыться как минимум трижды, прежде чем сгрузить в масло будущую поджарку. К тому моменту местами они с Эрхартом поменялись — тот шумел где-то у лестницы в поисках вермишели и приправ и тоже всеми силами избегал зрительного контакта. — Ну, с остальным я сам, идите, — наконец произнес он, смотря куда-то за плечо вставшего к нему вполоборота Рейнмара. — А то еще что-нибудь себе отрежете. — Очень смешно. — тот в ответ наморщил нос, наигранно криво улыбаясь. — Ну и пожалуйста. И, более ничего не добавляя, отошел к пианино, переложил цепочку с упаковкой бритвенного станка на стол и, грузно усевшись на скамью, снова стал крутить ключ на вирбелях, крайней мыслью надеясь, что таким образом сможет играть не столько на клавишах, сколько на нервах продолжающего что-то стругать Эрхарта. Тот, однако, выдержкой обладал железной. Рейнмар быстро о нем забыл, стоило раздражению чуть притихнуть, и, как и вчера, увлекся настолько, что очнулся только от аккуратного похлопывания по плечу и тихого, едва ли различимого приглашения садиться за стол, где в глубокой тарелке уже стыл ароматный суп с увесистой куриной ножкой. Рейнмар без особого энтузиазма сунул ложку в рот, готовясь раскритиковать эти совместные кулинарные потуги, но лицо его вдруг вытянулось, а в голове завертелась лишь одна мысль — вкусно. Он даже язык ненадолго прикусил, не давая себе наговорить комплиментов. Хотя все, пожалуй, и так прекрасно читалось на его лице. А потому Эрхарт, удовлетворенно хмыкнув, покачал головой и тоже взялся за еду. Атмосфера, несмотря на значительный перерыв, разрядиться не успела, и каждый в комнате теперь ощущал ее незримое давление. Рейнмар не смотрел на Эрхарта, продолжая делать вид, что его и вовсе здесь нет, а тот в свою очередь напротив то и дело бросал в его сторону какие-то неясные взгляды. Казалось, что в воздухе, над их головами, повисла подброшенная на спор монета — кто не выдержит первым. — Слушайте, — падение этой монеты ознаменовалось звоном отложенной ложки. Пожалуй, стоило выпасть орлу, — я уже понял, что у вас было тяжелое детство… Про родителей случайно вырвалось. Не нужно из этого делать мировую трагедию. Родители у многих хреновые. У меня, например, тоже. И что теперь? — Не верю, что настолько… — себе под нос буркнул Рейнмар, надеясь, что его не услышат. — Не сравним — не узнаем. — Эрхарт почти добродушно усмехнулся, поверх бортика чашки бросая на него какой-то заговорщицкий взгляд. — Вот вас, например, заставляли быть нянькой двадцать четыре часа в сутки? — Для прилипалы, да. — Смешок вырвался сам собой. А потом дошло, что стоит пояснить. — Это, ну… мой младший брат, Берт. Я его так называю. — Почему? — Потому что он прилипала. И крыса. И идиот. И еще много разных слов. — Я так понимаю, вы с ним теперь не общаетесь, — по-доброму усмехнулся Эрхарт, и Рейнмар вдруг понял, что в глазах его видит отнюдь не осуждение, а неподдельное, искреннее участие. С Бертольдом он и впрямь не общался с того самого дня, как у ворот их дома возник представительный мужчина с дипломатом под мышкой. Пара бумаг, исключительная формальность, и подошедший к порогу совершеннолетия Рейнмар последний раз махнул рукой семье и со вздохом облегчения выпорхнул в Берлин, стремясь поскорее забыть все, что было с ним до той поры. Он не знал, что стало с братом после, но почему-то явственно помнил его побледневшее лицо за мутным стеклом гостиной и отчаянный, по-щенячьи преданный взгляд, после долгими месяцами преследовавший его во снах. И сейчас эта картинка встала перед глазами так четко и красочно, что сердце будто игла пронзила. Но лишь на секунду. Потом, передернув плечами, Рейнмар с напускной веселостью спросил: — Ну да. А вы со своими? — Ну… Я бы, честно говоря, с радостью перестал общаться с одним из них, но это несколько трудновато сделать. — Если Эрхарт и заметил перемену в его лице, то виду из вежливости не подал. — Что, звонит по ночам и дышит в трубку? Он усмехнулся вслед за ним и, покачав головой, неожиданно надломившимся, а следом быстро, а потому ощутимо топорно переделанным в обыкновенный голосом выдал: — Нет… Хотя, пожалуй, он вполне на такое способен. Я просто, эм-м… Живу с ними обоими. — Серьезно? У вас там что-то вроде коммуны? — Да нет, просто родовое гнездо, если можно так выразиться. Дом большой, так что места всем хватает — и родителям, и Алексу с Эдом, и их семьям. Так что… — Он кашлянул в кулак и стал нервно теребить заалевшую мочку. — Да, ладно, вы правы, это очень похоже на коммуну. Улыбка получилась смущенной. Наверняка подумал, что Рейнмар станет издеваться. Тому же это и в голову не пришло. Колкость и ершистость покидали его ровно в ту секунду, когда кому-то случалось заговорить о родителях и семье в целом. Обычно, правда, в такие моменты он предпочитал отмалчиваться и делать вид, что разговор ему интересен много меньше, чем абажур люстры или собачка молнии на куртке. — Вы сказали, что у них у обоих семьи, так? — В ответ сдержанно кивнули. — И они оба младшие? — После второго кивка Рейнмар заерзал и уже гораздо менее уверенно спросил: — А… ваши родители, они… Ну, не давили как-то? Эрхарт чуть супом не подавился. А затем, не отрывая разом потемневшего взгляда от тарелки коротко, будто бы рвано помотал головой. — Н-нет. Ничего такого. — Просто мои — да. — Рейнмар постарался поддерживающе улыбнуться, давая понять, что в этом нет ничего крамольного. — Знаете, я как-то лет семь или восемь назад на одном интервью проговорился, что у меня до сих пор нет девушки, так отец — черт его знает, где он взял мой номер, я к тому времени с ним и с матерью не общался — позвонил и начал говорить что-то про то, что любой порядочный мужчина к моему возрасту уже обязан определиться с женщиной, с которой проведет всю оставшуюся жизнь. К концу он заулыбался еще шире, хотя теперь улыбка без труда считывалась как болезненная. Эрхарт, отложив ложку, понимающе кивнул. Через небольшую паузу, за которую успел надломить ноготь о край тарелки, выдал: — Мой… э-э… Мой говорил то же самое. А еще про то, что в таком возрасте уже хрен жену найду. Ну, «в таком возрасте» — это уже лет с двадцати примерно. — Серьезно? — Рейнмар коротко рассмеялся, откидываясь на спинку стула. — Он говорил про возраст, но ни слова о том, что вы живете в глухом, мать его, лесу? Женщину при особом желании можно найти хоть в сто, но уж явно не здесь. — Про лес тоже было. Но только первые года. Сейчас уже как-то поуспокоились. — И что же вы им такого сказали? — Ну… Я скорее сделал, чем сказал. Научился свече- и мыловарению, стал из дерева вырезать, картины писать и все такое, чтобы по приезде обратно сказать, что только в уединении могу творить. У нас свой семейный магазин есть, что-то вроде комиссионного, вот там это все и продается. Так что… Вот. Для внешнего мира я не псих, а непонятый творец. Он затравленно усмехнулся, потирая гладковыбритую щеку, и, еще ненадолго потупив взгляд, резво поднялся. Рейнмар, стараясь переварить все сказанное, останавливать его не стал, и как-то механически продолжил хлебать суп. Только-только завершенный портрет личности безнадежно смазался, точно непутевый художник поставил холст сушиться на улицу и забыл убрать во время дождя. Все то, что из себя представлял Эрхарт вдруг рухнуло, и перед Рейнмаром снова, как и в первый день, предстали кирпичи, из которых ему самому предстояло возвести человека. Ведь так то обычно и бывает — мы в представлении других вовсе не мы, а то, что они построили сами, все те впечатления, искаженные воспоминания, иллюзии, постепенно складывающие далекую от истины картину. Никто и никогда не узнает человека таким, какой он есть на самом деле. И есть в этом что-то бесконечно печальное. Как бы то ни было, сейчас Рейнмар снова пытался выкрутить колки так, чтобы те за ночь спустились не так сильно. Эрхарт же, перекинувшись с ним еще лишь парой незначительных фраз, ушел в мастерскую и не возвращался до самого вечера. А когда вернулся, Рейнмар уже дремал на втором этаже, по своей излюбленной привычке силясь забыть все то, что услышал несколькими часами ранее.