Соляр

Покосившийся прямоугольник двухэтажного дома по обыкновению встретил его с распростертыми объятиями. Стоило запереть за собой хлипкую калитку облупившегося забора, как под ноги с радостным лаем кинулся взбалмошный щенок. Несуразное откормленное тельце его то и дело сносило вбок, словно в стоящей поодаль от будки миске была налита вовсе не вода. Даже котенок, сперва ощетинившись и приготовившись к драке, быстро смекнул, что пес не представляет никакой опасности. Он, стоило ему коснуться лапами земли, почти вальяжно обошел щенка и, мазнув тому под мордой пушистым хвостом, решил заняться апроприацией остатков корма. Рейнмар же, почесав обоим питомцам за ушами, едва не взвизгнул от резкого скрипа входной двери. Он до того погрузился в собственные мысли, что забыл куда и зачем пришел. По хлипкой лестнице, под которой особо морозными зимами грудились все местные уличные коты, засунув руки в карманы спортивной выцветшей олимпийки, споро спустился Пауль Рауе, единственный человек, к которому Рейнмар мог обратиться в так паршиво сложившейся ситуации. Издали он напоминал потомка какого-то араба — чуть смугловатый, с черной, местами прошитой проседью бородкой, кареглазый, с крупным, определенно не раз сломанным носом и пухлыми губами; одни лишь брови и взгляд его были по-настоящему немецкими, хоть и выглядели так, словно их на лицо перешили с какого-нибудь престарелого рокера. Любой из живущих поблизости считал Пауля странным типом; детям настоятельно советовалось всеми правдами и неправдами его сторониться, взрослые игнорировали его осознанно, а некоторые особо буйные подростки клеймили чуть ли не неонацистом за показательно вывешенный на окно государственный флаг. Только Рейнмар, не имея в округе ни одного друга или даже на то претендента, видел в Пауле поистине интересного собеседника и в некоторой степени фигуру для подражания. Возможно, немалую роль в этом восприятии сыграли увещевания родителей о том, что именно таким как Рауе станет сам Рейнмар без обучения на самые лучшие отметки и беспрекословного послушания. Было и что-то по-подростковому бунтарское в том, что сразу же после лекций этих он и захотел быть таким, как Пауль. Он заметил его не сразу — отвлекся на завязывание всегда расслабленных шнурков на тяжелом, почти военном сапоге. Рейнмар и не пытался привлечь к себе внимание, все утирая и без того раскрасневшийся нос и через раз всхлипывая. От нервов он снова стал выкручивать пальцы, переминаясь с ноги на ногу в ожидании приглашения, будто бы ему не позволялось приходить сюда когда угодно и без него. Подняв наконец блеснувшую в луче так вовремя выглянувшего солнца лысую голову, Пауль несколько опешил — он привык, что Рейнмар забегает лишь по вечерам, когда и если может урвать себе пятиминутную прогулку в одиночестве после или перед ужином. А за последние полгода он вообще пересекал калитку два или три раза, обычно предпочитая вести разговоры по ту сторону забора на тот случай, если мать или отец выглянут в окно; тогда можно будет сделать вид, что в беседу его втянули так, мимоходом, и что вообще-то он сейчас уже уходит. А потому Пауль быстро смекнул, что что-то стряслось. Да и вид Рейнмара о том буквально кричал: лицо пятнами красное, глаза блестят, волосы спутались, ногти то и дело нервно вонзаются в превратившиеся в поля боя ладони. Как бы он ни старался взять себя в руки, выходило крайне паршиво. И тогда невыносимое чувство бессилия накатывало активней обычного. — Ты чего, малой? — кашлянув, недоуменно спросил Пауль и следом же обернулся на соседний дом, над которым в ту секунду будто сгустились все тучи мира. Рейнмар ответить не смог. Только взглянул на него, вцепился в собственные пальцы и задрожал, качая головой, словно старался выкинуть из памяти недавние и оттого как никогда болезненные воспоминания. Щеку зажгло с новой силой. Ответ, в общем-то, и не требовался. В то же мгновение его по-дружески хлопнули по плечу и мягко, так, что Рейнмар сам того не заметил, направили в дом, куда следом также бесшумно юркнули котенок с щенком. Невозможно было достойно описать весь спектр тех чувств, что появлялись каждый раз, стоило переступить ветхий скрипучий порог. Но можно было выделить самое яркое из них — покой. То, чего Рейнмар никогда не испытывал у себя дома, и то, что он не мог первое время описать, потому что не знал, как оно вообще должно ощущаться. По всем законам логики это было странно. И дело даже не в укрепившемся общественном мнении о том, что родные стены милее всего, а во внешнем виде этих самых стен и их наполнения. Фасад дома Вутов полностью отображал его интерьер: все угловатое, светлое, без шанса полутонам, расставленное, как корабли на клеточном поле морского боя; позднее, в ранние годы актерства, об этом всем будут живо напоминать съемные берлинские квартиры в районах бывшей советской оккупации — такие же бездушные, искусственные, точно жили в них роботы, а не люди. Дом Пауля же разительно отличался не только снаружи. Внутри всегда царила полутьма, скрывая залежи всевозможных вещей по углам, в ночи становящихся презабавными фигурами, похожими то на вытянувшего хобот слона, то на пытающегося залезть на полку толстого кота; во всех немногочисленных лампах и пыльных торшерах тускловатым желтым цветом горели дешевые лампочки, что после часа использования нагревались так, что можно было жарить яичницу. По-хорошему рассмотреть интерьер никогда не выходило, но почему-то Рейнмар был абсолютно уверен, что тот во сто крат лучше его собственного, хотя вся мебель и держалась либо с божьей помощью, либо на сотом слое суперклея. Особенно пострадавшим от времени и такого отношения был стоящий в квадратной гостиной диван, придвинутый почти вплотную к единственной новой вещи — плазменному телевизору. Диван этот разваливался только на памяти Рейнмара раз пять, однако на следующий же день вновь выглядел бодрячком. Иногда казалось, что, стоит только прислонить ухо к его обновленной обивке, в роли которой неизменно выступал какой-нибудь колючий плед с дурацким рисунком, где-то из недр ниток и давно превратившихся в труху деревяшек послышится утробное и бесконечно жалобное «добей». Рейнмар, по пути сбросив плохо зашнурованные кроссовки, чуть ли не с разбега плюхнулся на этот самый диван и стал буравить затуманенным взглядом стопку перевязанных бечевкой газет, уже который год служащих чем-то вроде кофейного столика. Хотя кофе в этом доме отродясь не водилось. У ног тут же принялся виться щенок, соревнуясь за внимание с запрыгнувшим на колени котом. Пауль же долго чем-то грохотал на не менее захламленной кухне, пока не возвратился обратно с кружкой, которую Рейнмар пару лет назад в шутку нарек своей. Плотный кокон ниток на ручке чуть поистрепался, но кривой лягушонок на эмали остался таким же, как прежде, точно и не стоял черт-те сколько у забрызганной раковины. Рейнмар взял ее почти заботливо, заставив себя не дернуться от неожиданной холодности дна, и коротко припал губами к черному ободку края. Глаза в ту же секунду расширились, а брови выгнулись так, что лбу стало больно. Пауль, весело гоготнув такой реакции, тяжело свалился в стоящее рядом кресло и закинул ноги на газеты. — Уж извиняй, но вид у тебя был такой, что никакая вода бы не спасла. Ну, разве что святая. Он широко улыбнулся, отчего нос его выделился еще отчетливей, и Рейнмар смущенно потупил взгляд обратно в кружку, рассматривая незамысловатую пенку на пиве. — Старик твой опять? Он вздрогнул от этого внезапного вопроса и, пожалуй, это и стало самым верным ответом. Пауль поджал губы, с несколько секунд пытался испепелить криво повешенную картину в пропылившейся рамке на противоположной стене и только потом с натужной веселостью произнес: — Ну и пошел нахрен этот старый хрыч. — Казалось, он едва удержался от того, чтобы сплюнуть. — Тебе-то терпеть его осталось всего четыре года, не переживай. Помогло мало, но Рейнмар все же слабо улыбнулся, чтобы выразить благодарность. Ему вообще думалось, что никаких утешений он и не заслужил. Пауль же, шумно вздохнув, в одно резкое движение пересел на место рядом, снова заставив диван натужно скрипнуть, и легко взъерошил Рейнмару волосы, ненадолго привлекая поближе, как если бы хотел обнять. В этот раз тот не вздрогнул, а замер, напрягая каждую клеточку своего организма, чтобы как можно детальней запомнить эту сцену. Его редко кто обнимал. Еще реже — с такой теплотой. Хотя во все те кончающиеся на пальцах одной руки разы, что он наспех мог припомнить сейчас, это был только Пауль. И, осознав это, Рейнмар снова позорно захныкал, прижимая к груди кружку так, словно вместо нее в руках была мягкая игрушка. Пауль в ответ вновь вздохнул и покрепче перехватил его за плечо, изредка подбадривающе похлопывая. Серьга его приятно царапала по лбу каждый раз, стоило ему опустить голову, чтобы оценить масштаб постепенно утихающего плача. — Куда ты собирался идти? — погодя спросил Рейнмар, изо всех сил заставляя голос звучать тверже. — А… да за пивом и сигаретами, — отмахнулся Пауль, оглядываясь на кухню. — Ну и из еды чего купить, а то в холодильнике только одна пачка полуфабрикатов осталась. — Прости, что отвлек. — Да ладно, похрен. Завтра схожу. Не то чтобы у меня много дел, знаешь. Еще одной причиной опасливого отношения к Рауе была его безработная, а оттого и беззаботная жизнь. Государство исправно платило ему пособие, вкупе достаточное, чтобы содержать не только себя, но и целый выводок животных, постепенно сменяющих друг друга. Да, приходилось ужиматься в качестве еды, одежды и мебели, но зато всякий бунтующий подросток, вроде того же Рейнмара, точно знал, что, найди он кота, щенка, ящерицу, птенца, жука и так далее по учебнику биологии, его можно будет притащить сюда и быть совершенно уверенным в будущей счастливой судьбе питомца, которую он, вероятнее всего, будет строить у кого-нибудь более готового к такой ответственности. Пауль, можно сказать, был в этом плане эдаким пунктом передержки, чьи менеджеры за счет не дюжей харизмы умудрялись втиснуть всякого рода животных даже тем, кто этих самых менеджеров терпеть не мог. Тому же Рюдигеру, например. Рейнмар, последний раз всхлипнув и небрежно утерев под носом рукавом неудобной рубашки, нехотя выпрямился и принялся теребить царапающие запястья манжеты. Позорно бежать пришлось в самой дурацкой из всего его гардероба одежде, и теперь он крайней мыслью надеялся, что сейчас или хотя бы парой часов позже ему достанет смелости попросить что-нибудь из вещей Пауля. Они всегда нравились ему гораздо больше — все эти кожаные куртки с заклепками, черные рубашки с воткнутыми в воротник булавками и карабинами на карманах, тяжелые ремни с цепочками, небрежные джинсы, самостоятельно обрезанные джинсовки, растянутые футболки с принтами каких-нибудь рок-групп; Рейнмар чуть ли не на слюну исходил при виде их, однако каждый раз полагалось проходить в соседний отдел с классическими костюмами, осточертевшими жилетками и до ряби в глазах начищенными ботинками. Он, последний раз мечтательно вздохнув, залпом допил те жалкие остатки пива в кружке и снова принялся тискать так и ластящегося кота. Удалось немного расслабиться, и заслуги в этом, пожалуй, у алкоголя и у Пауля было поровну. — Когда ты успел взять щенка? — Чего? — Пауль, отвлекшись от шумного перекладывания чего-то на кухне, только через пару секунд выглянул из широкой арки и следом ненадолго вышел, забирая у Рейнмара кружку. — А, да пацаны с Линкштрассе притащили дня три назад. Хочу отдать Клюге, как вернется, он вроде единственный из местных, кто собак любит. А то у других либо уже есть, либо коты. Ты этого, кстати, где откопал? Он легонько отстранил понесшегося прямо к ногам котенка, поставил на газеты чай, чудом умудрившись его не разлить, и плюхнулся обратно в кресло, всем видом давая понять, что готов слушать. Рейнмар даже замялся. — Ну… Около путей. Я курил сидел, а он где-то в буераке вился и пищал. Не смог его там оставить. — Надо было сразу ко мне нести, а то старик твой, поди, поэтому и вызверился. — Не только. Я… Я пиво забыл убрать за коробки под кроватью, чтоб видно не было. — Пиво? Ты его где достал-то? — удивился Пауль, следом виновато улыбаясь, словно бы пытался извиниться за то, что перебил. — Парней постарше попросил купить. — В ответ на осуждающий взгляд Рейнмар подался вперед, едва не снеся шаткий столик, и со всей горячностью заверил: — Да он бы и не заметил, правда! Просто… Я тетрадь сунул в щель, а она, блять, упала. И следом же обеими руками схватился за рот, как если бы всерьез хотел поймать так опрометчиво вырвавшееся слово. Кончики ушей предательски заалели. Не то чтобы материться при Пауле было нельзя, просто Рейнмару это казалось ужасно неправильным и стыдным, как если бы он ругнулся в церкви. — Не заставляй вставать и давать тебе подзатыльник, — с напускной укоризной погрозил пальцем Рауе и потянулся к чаю. — Извини, случайно вышло. — Рейнмар виновато потупил взгляд. — Ну, в общем, сложилось так, что одно на другое наслоилось и… Я его, кажется, ударил. Он опасливо закусил губу и заломил брови, принимаясь раздирать и без того настрадавшиеся заусенцы. Только сейчас дошло, что он и правда это сделал. Впервые за все свои недолгие четырнадцать лет Рейнмар смог дать хоть какой-то отпор. Это было… странно. Ему всегда казалось, что даже от одной мысли об этом мир просто-напросто рухнет. Кротость и молчаливость были таким же нерушимыми столпами, как и беспрекословное послушание, а теперь… Теперь он не знал, что делать. Пусть сравнение, вертящееся у него в голове, было и некорректным, однако Рейнмар ощущал себя впервые вкусившим вкус свободы рабом, что теперь никогда и ни за то не вернется к былому укладу. Сам факт того, что рано или поздно придется взглянуть в глаза отцу, приводил его в ужас. А потому он пытался как можно скорее выкинуть это из головы. Пауль, ожидаемо, попросил рассказать подробней, хотя и вежливо уточнил, что по желанию Рейнмар может этого не делать, а потом, дослушав до апогея всей истории, едва не оставил на кружке вмятины — до того крепко впился в нее пальцами. Вуту даже подумалось, что вместе с такой же белой эмалью треснут и они. — Ну… Я теперь не особо понимаю, что мне делать, — все же закончил он, нервно теребя край жилетки. Пауль неясно мотнул головой, а затем как никогда твердо отчеканил: — Переночуешь сегодня здесь. — Рот его на долю секунды превратился в сплошную бесцветную полоску. — А то хрен его знает, что этому ублюдку еще в голову ударит. А я тогда все-таки схожу в магазин, а то на ужин будем святым духом питаться. Рейнмар импульсивно подорвался вслед за ним и, лишь на мгновение замерев в нерешительности, вдруг подался вперед, обвивая широкую талию руками так крепко, что забоялся сломать Паулю ребра. Тот тоже застыл, но после нашелся куда быстрее, несколько раз аккуратно похлопывая Рейнмара по плечу, точно бы старался подбодрить. И тогда по щеке, как и парой десятков минут ранее серьга по лбу, царапал металлический пикирующий орел на боло. — Спасибо, — едва слышно выдавил из себя Рейнмар, стесняясь теперь поднимать глаза. Сердце его до сих пор бешено колотилось где-то под гландами, расходясь приятной пульсацией по затылку. — Я… Можно мне тогда потом взять какой-нибудь плед, а то я мерзну по ночам? — Конечно. Хоть все одеяла в доме, — добродушно усмехнулся Пауль, последний раз опустив широкую ладонь ему на спину. — Перед тем как уйду… И он приглашающе махнул рукой на покосившуюся дверь по ту сторону темноты гостиной. Рейнмар и не подумал ничего спросить — и так догадался, что там спальня. И снова вокруг солнечного сплетения его обвился толстый удав. До этого он там не бывал. Видел так, издали, но особо разглядеть, как ни пытался, не мог, хотя лампочка в потолочной люстре работала явно лучше всех прочих в доме. И сейчас, оказавшись в залитой светом квадратной комнате, он в нерешительности замер, жадно цепляя каждую деталь: низкую постель-полуторку с брошенным комком одеялом, завалы пустых таблеточных блистеров на прикроватной тумбочке, сценическую вешалку со сплошь черными футболками и звенящими от любых прикосновений куртками, заляпанное наклейками напольное зеркало и два кривых ряда пластинок с невероятным количеством черепов на обложках. И снова он без лишних пояснений понял, зачем его сюда привели. Он даже дыхание задержал, когда Пауль практически не глядя стал копошиться то у вешалки, то у притуленного в самый угол раскрашенного баллончиком шкафа. Одежда на коже зажглась, как если бы ее натерли перцем. Каждая клеточка тела стала отторгать такое соседство, а ладони засаднило от нетерпения. Он чуть ли не вцепился в сунутую кипу вещей, ни на секунду не задумываясь, что выглядит, пожалуй, радостнее всякого щенка на выгуле. Обыкновенные камуфляжные шорты, которые потом пришлось утягивать ремнем, чтобы не спадали, и такая же огромная футболка с будто выбитой по ткани надписью «Eisbrecher» казались в ту секунду пиком всех когда-либо существовавших мод. И пусть все это висело на нем, как мешок из-под картошки, Рейнмар все равно не мог прекратить глупо улыбаться, разглядывая себя в зеркало. Пауль только забавно хмыкнул и как обычно растрепал ему волосы, отходя к двери, у которой ненадолго замер, чем-то брякнул и кинул через всю комнату чудом пойманный в последнюю секунду кожаный напульсник на заклепках. — Ну, теперь можешь хоть к местным байкерам сунуться — за своего примут. Пауль напоследок широко улыбнулся и вскоре хлопнул входной дверью. А Рейнмар так и остался стоять с выпрыгивающим из груди сердцем. Он аккуратно, точно бы боялся обжечься, самыми кончиками пальцев коснулся сползшего на середину бицепса плечного шва, словно концентрируясь на шершавости ткани, и совсем коротко прикрыл глаза, позволяя специфичному аромату мужского одеколона с явной спиртовой отдушкой укутать себя целиком. В висках гулко пульсировало. Рейнмар сглотнул мгновенно ставшую вязкой слюну и осторожно опустился на самый угол постели, ощупывая островатые треугольники шипов на напульснике, что при любом, даже самом плавном движении катался от запястья до локтя. Все, что было до этого момента, забылось. Просто вылетело из головы, точно никогда там и не бывало. Однако Рейнмар бы не сказал, что нынешнее его состояние хотя бы на йоту лучше предыдущего. К поведению отца он привык. Выучил за столько лет, что и как с ним будет, оступись он хотя бы на шаг. Выдрессировал себя не обращать внимание на боль от ударов или подзатыльников, концентрируясь на чем-то другом, вроде вазы на столе, или представляя себя далеко от этого места, как то говорила услышанная им краем уха лекторша из мастер-классов по актерскому мастерству, на передачу о котором он, переключая каналы, попал совершенно случайно. Рейнмар не умел справляться только с всепоглощающим чувством предательства, но вот уж который год горячо обещал себе поработать и над этим. В общем-то, единственным отличием сегодняшнего дня ото всех предыдущих было только в том, что он, повинуясь извечному человеческому инстинкту защищать более слабых, смог дать отпор. Но и это быстро стерлось, затерялось на фоне другого всеобъемлющего ощущения. Сердце теперь колотилось не от страха и ярости, а от того, что Рейнмар очень долго не мог до конца понять, и от того, чего, пожалуй, о себе предпочел бы и не знать вовсе. Пауль был ему как отец. Как тот отец, которого у него никогда не было, но которого он желал всем своим нутром. А потому было совершенно естественным, что однажды слепая, инстинктивная любовь к Рюдигеру была вытеснена полностью. Но Рейнмар никогда не задумывался, что от той самой любви к настоящему отцу к моменту его знакомства с Паулем не осталось ничего, кроме выжженной и утрамбованной с солью земли. Как в голову ему не пришло и то, что сознание его, не найдя такой фундаментально важной модели поведения, способно заменить сыновью любовь на ту единственную, о которой он имел хоть какое-то представление. Неправильно было бы сказать, что он стыдился этого. Нет, то скорее была вина — такая, какая обычно не дает людям спать по ночам, какая терзает их так долго и мучительно, что после не оставляет иного выхода, кроме как выйти из этой жизненной битвы проигравшим. Но пока Рейнмар был слишком для того малодушным. Он думал — хотя в большей степени, пожалуй, надеялся, — что после такого долгого перерыва всякие чувства к Паулю угаснут, однако один вид его покосившегося дома заставлял замереть на пару секунд и искусать губы так, что потом приходилось врать, будто во всем виноват встречный ветер. Рейнмар перепробовал все, что только можно, чтобы избавиться от этой напасти, но каждый раз неизменно приходил к тому, что это с ним отныне и навсегда. Чувства к девушкам не шли ни в какое сравнение. Да, они казались — и иногда особенно сильно — ему привлекательными, порой даже волнующе интересными, но ни в одной из них до сих пор он не видел того, чего лишился и отчаянно искал с самого детства. Опоры. Ему нужен был по-средневековому крепкий донжон, а вокруг вились разве что соломенные башни, кренящиеся к земле от любого дуновения. В этом сравнении не находилось места осуждению или насмешке — он и сам был такой соломенной башней. Пауль был сильным. Не столько внешне, сколько внутренне, и Рейнмар, будучи настроенным всей когортой преподавателей по искусствам на совершенно другую волну мироощущения, чувствовал эту силу как никогда ярко, а потому тянулся к ней во сто крат активней. Ему одновременно хотелось и быть с ним, и быть им. Его восхищало то, как человек может жить в уединении, в свое удовольствие, наплевав на вообще все общественные нормы. Он видел в этом апогей свободы, независимости, которой сам в тайне мечтал достичь, и которая ускользала от него так подло все эти годы. Ему казалось, что Пауль единственный, кто в состоянии научить его ловить эту независимость, однако каждый раз чаяния эти разбивались об облупившийся забор, ставший третьим молчаливым слушателем в их беседах. Черт, будь он в действительности его отцом… Рейнмар желал этого больше, чем желает щенка пятилетний ребенок в рождественскую ночь. Это разом решило бы столько проблем… Может, ошибись судьба на всего один дом, у него не было бы этого стараниями Рюдигера въевшегося в самую подкорку неприятия неотъемлемой своей части. Может, и самой части этой не было бы в таком случае. Он последний раз прокрутил напульсник на запястье, взъерошил себе волосы пятерней и подскочил, не желая более тратить время на столь разрушительные мысли. Все опасно обостренное теперь внимание его переключилось на невысокий узкий комод у самой двери, где, точно пазлы в коробки, в тонкие пластмассовые упаковки из-под печенья и конфет всех размеров были насыпаны замысловатые запонки, металлические пины, серьги, булавки и карабины; на нетолстом бруске из-под чипсов Pringles, точно на руке манекена в ювелирном магазине, были нацеплены браслеты, фенечки и напульсники, а внутри свернувшимся удавом лежали толстые цепочки, которые полагалось крепить либо на брюки, либо на куртки, как панковский аналог аксельбанта. Но рука потянулась не к ним. Рейнмар, по-детски нахмурившись в любопытстве, перебирал ссыпанные, как мелочь на проезд, в квадратную коробочку серьги. Какие-то из них он видел на Пауле — те, что поменьше, похожие на пирсинг в нос, или в форме гвоздя; некоторые казались ему женскими — те, что с большим камнем или дополнительными деталями вроде серебряной толстой нити, спускающегося вниз креста или кафа. Но больше всего ему понравилась одна выделяющаяся на фоне прочих пара — гвоздики в виде эмалированных цветастых рожков мороженого. Они были такими маленькими, что на расстоянии вытянутой руки практически стирались из поле зрения и умещались на подушечках среднего и указательного пальцев. Рейнмар, прикусив внутреннюю часть губы, чуть ли не шлепнул себя по рукам, чтобы не сунуть серьги в карман, повинуясь настигшему его в то мгновение странному ребяческому импульсу. Потоптавшись на месте, он отошел обратно к зеркалу и приложил одну из сережек к мочке, стараясь не шевелиться и не дышать, чтобы полностью оценить эту картину. Зря, пожалуй. Она слишком уж пришлась ему по душе. Как и тогда, с вещами, у него засаднили ладони. Конечно, о том, чтобы прокалывать уши не могло быть и речи. Серьги в представлении его семьи имело право носить только два контингента человечества, в один из которых он не входил по праву рождения, а что до второго… О нем всуе лучше не упоминать, чтобы не схлопотать подзатыльник. Рейнмар нехотя опустил серьги обратно в общую кучу и, еще пару секунд жалобно посверлив ее взглядом, подошел к стопкам пластинок, точно мог знать хотя бы половину из записанных на них исполнителей. Ему, разумеется, нравилась та музыка, которую обычно слушал Пауль, но вряд ли его старенький плеер вместил бы в себя все это разнообразие. А потому приходилось довольствоваться малым. Он одновременно светло, но как-то печально улыбнулся, проводя пальцами по двум белым полосам на кирпично-красном квадрате. Он прекрасно помнил, как с пару месяцев назад этот альбом Rammstein доводил его отца до белого каления, когда крупный одолженный у байкеров сабвуфер разносил по округе песню за песней. Сразу после того, как Рейнмар украдкой пожаловался, что последние несколько недель не может слушать ничего кроме органных гамм. Вернуться в гостиную вышло с трудом. Он едва уговорил себя не остаться здесь, в спальне, внимательно разглядывая каждый угол, каждую брошенную в привычном беспорядке деталь. Это было неправильно. Да, сейчас, может, его любопытство и было бы полностью удовлетворено, но как потом смотреть Паулю в глаза?.. Он и так делал это с трудом с тех пор, как понял, что уханье в груди — не совсем то, что испытывают дети, глядя на своих родителей. Котенок к тому времени успел задремать, свернувшись на одной из подушек на диване, а щенок, судя по всему, выскочил на улицу вслед за Паулем. Рейнмар, потрепав питомца между ушей, прошагал на кухню, мастерски лавируя меж залежей коробок из-под пива и пиццы. Стоило бы, пожалуй, оказать Рауе ответную услугу и вынести мусор. Сам он то делать предпочитал от силы два раза в неделю и исключительно при хорошем настроении. Рейнмар как раз искал по немногочисленным ящикам мусорные пакеты, как услышал до боли знакомый голос. Сначала показалось, что он звучит в его голове, точно сидящий на плече премерзкий ангелок, уговаривающий смириться с ситуацией и вернуться домой. Однако вскоре выяснилось, что и ангелка, и уговоры эти он додумал самостоятельно. У него изначально была удачная позиция — он по-партизански сидел на корточках у тумбы, выглядывая лишь, наверное, макушкой из-за отблескивающего в солнечном свете металлического подоконника, а потому даже метаться в поисках укрытия не пришлось. Рейнмар замер, затаил дыхание, прищурился и целиком обратился в слух, чтобы не упустить ни единой детали из разворачивающейся у облупившегося забора сцены. Пауль, прислонив увесистый пакет к калитке, самозабвенно пытался раскурить сигарету, пока рядом о чем-то распинался Рюдигер. Отсюда, с кухни, это выглядело почти комично — отец, одетый во все светлое и выглаженное, и Рауе, у которого разве что кожаная куртка не помялась. Как будто два мира столкнулись. — Прекращай. Я же не тупой. Иди и скажи ему, чтоб сейчас же возвращался. — Кому? У меня только щенок. — Пауль в ответ на до зубовного скрежета знакомый гневный тон спокойно улыбнулся и, делая затяг, указал в сторону играющегося в траве с небольшим мягким мячиком пса. — Вот этот. Если ты про своего, то его здесь нет. — Рауе! — По-змеиному зашипев, Рюдигер угрожающе подался вперед и нервно взмахнул рукой. — Я пока пытаюсь говорить с тобой по-хорошему, но если ты и дальше продолжишь играть дурака… — То что? Интеллигентностью меня задавишь? Пауль усмехнулся, закатил глаза, сделал еще один глубокий затяг и, выпуская плотную струю дыма нарочито в сторону Рюдигера, спиною оттолкнулся от забора, оказываясь на добрые полдюжины сантиметров выше оппонента. — Я позвоню в полицию, — со всей серьезностью заявил тот, снова бросая яростный взгляд в сторону дома. Рейнмар с испугу чуть не стукнулся виском о край тумбы. — И у меня уж будет, что им о тебе рассказать. Рюдигер до того многозначительно выгнул бровь, что показалось, будто даже Пауль на мгновение напрягся. Рейнмар больно прикусил губу, понимая, что во всей этой ситуации виноват лишь он один. В голове мелькнула пугающе яркая мысль сдаться добровольно. Но вот Рауе выпрямился, показательно медленно сплюнул, вмазал окурок тяжелой подошвой в землю и так же спокойно, с расстановкой, как и в начале проговорил: — Да пошел ты, Вут. За сопляками своими лучше следить надо, а не на людей кидаться. — А затем поднял пакет, в два счета оказался по ту сторону забора и уже оттуда добавил: — Ты полицаям, кстати, не забудь еще рассказать, как детей до кровавых слюней пиздишь, чтобы у них полная картинка-то сложилась. Нашелся тут, в белом пальто… Рюдигер снова от бессилия зашипел, до болезненных припухлостей на желваках сжал челюсть и, на импульсе шагнув следом, практически прокричал: — Это будет расцениваться как похищение, Рауе! — Иди отсюда нахер, — в этот раз Пауль в удавьем терпении себе отказал, — пока я тебя в проникновении на частную собственность не обвинил. И ищи своего щенка в другом месте, здесь его нет. И, напоследок продемонстрировав средний палец, громко хлопнул входной дверью, сбивая с петель хлопья ржавчины. Рюдигер еще помялся у калитки и, злобно отмахнувшись от с интересом подбежавшего ближе щенка, зашагал обратно в сторону дома с таким видом, будто намеревался вернуться с по крайней мере тонной тротила. Рейнмар подскочил сразу же, как услышал скрип половиц у арки, и почти снес залежи кастрюль на кухне. Пауль, заметив его, вдруг расплылся в забавной усмешке, мгновенно обо всем догадываясь и так же быстро приобретая былой вид. За долю секунды от наконец проступившей взвинченности его не осталось и следа. — Ты это, — остановившись рядом с небольшим островом из тумб, виновато фыркнул он, — за щенка, если что, извини. Пытался быть брутальным. И, рассмеявшись, легко взъерошил в смущении потупившему взгляд Рейнмару волосы и стал разбирать пакеты, делая вид, что вовсе не замечает ни заинтересованности, ни жалких попыток выдавить хотя бы банальное «спасибо». — Держи. И чтоб не грустил мне больше. Он с хитрой улыбкой сунул ему слишком уж знакомую на вид пачку. Карие глаза как-то подозрительно блеснули. Рейнмар же с недоверием уставился на сигареты, достал одну, покрутил, чувствуя, как что-то неестественно перекатывается внутри от каждого нажатия, нахмурился. А потом резко озарило. — Там что, конфеты? — Конечно. — Пауль снова хохотнул и развел руками, точно то было само собой разумеющееся. — Стал бы я тебе настоящие покупать. И вообще, знаешь ли, сладкое поднимает настроение куда лучше табака. К тому же полезней. — И именно поэтому ты дымишь как паровоз, так? — в том же тоне ответил ему Рейнмар, ловко запрыгивая на стоящий рядом с островом потрепанный жизнью барный стул, и стал разворачивать бумажную обертку «сигареты». — Ну-ну, я курю не для этого. — А для чего? Пауль, замирая у открытого холодильника с зеленой коробкой пива, задумался лишь на мгновение. — Да скучно потому что, а так хоть руки занять можно. А ты все-таки завязывай с этим. И, последний раз лучезарно улыбнувшись, продолжил сортировать запасы из полуфабрикатов на неделю вперед. Рейнмар, высыпав в рот похожие на кнопочные батарейки для кошачьих лазеров конфеты, пододвинул ближе оставленные на тумбе пачку с замороженной овощной смесью и коробку куриных котлет. — Не особо знаю, что вы у себя там в высшем свете едите, — заметив его интерес, не без иронии проговорил Пауль, — так что взял то, что приличное на вид. Если ты голоден, могу приготовить сейчас. — Не, подожду до вечера. И… — Рейнмар чуть замялся, потирая снова предательски заалевшую щеку. — Выглядит аппетитно. Спасибо. — Не за что. — Пауль махнул рукой, но украдкой все же удовлетворенно хмыкнул. — Притащи тогда с комнаты кружки, сделаю чай. У меня еще чипсы с прошлой недели остались, может фильм посмотрим какой. Рейнмар послушно соскочил со стула и метнулся в гостиную, на обратном пути заставая Пауля у тщательно вымытых мисок на том месте, где те бывали обычно, стоило в доме завестись новому животному. Глупая улыбка появилась сама собой. И, будто вторя этим мыслям, за спиной послышалось тихое мяуканье. — Присмотрел себе чего? — совершенно неожиданно спросил Пауль, на глаз отсыпая нужную порцию сухого корма. Рейнмар недоуменно вскинул брови. — Ну, вряд ли ты из комнаты просто так ушел, вот и спрашиваю. Пластинка, может, какая понравилась или подвеска. — Ну… Н-нет. Он ненадолго потупил взгляд, передергивая плечами. Пауль посмотрел на него с какой-то напускной укоризной и многозначительно промолчал, выжидая, когда он самостоятельно прекратит этот неумелый спектакль. На секунду Рейнмару даже подумалось, что там, в комнате, наверняка есть камеры слежения. В то, что так и не вышедшие из головы мечты о тех глупых серьгах с невероятной легкостью читались по его лицу, он поверить не мог и даже не собирался. — Ладно… — наконец сдался он, вздыхая. — Я кое-что нашел. Но носить все равно не смогу. Так что забей, это тупо. — Что именно? — Ну… серьги. Точнее… гвоздики. Да. В форме мороженого. Откуда они вообще у тебя? Ты разве такое носишь? — Да-а… — Пауль шутливо наморщился, поднимаясь. — Я их обычно наборами покупаю, даже не смотрю. А отчего носить-то не сможешь? Уши боишься пробить? — Во-первых, нет. — Рейнмар даже подбоченился. — Во-вторых, у меня нет на это денег. В-третьих… — тут голос его заметно дрогнул, а былая хорохористость мгновенно сошла с лица, — ты ж знаешь, что будет, если отец увидит. Он говорит, что серьги носят только… — Викинги и пираты, — с легкой смешинкой прервал его Пауль, практически невесомо касаясь указательным пальцем кончика его носа. — Вот так и ответишь. — Отвечу?.. — Рейнмар округлил глаза, не веря своей же догадке. — Ты что, хочешь сказать?.. — Да, малой, пробьем тебе уши, — закончил за него Пауль, снова взъерошивая светлые волосы. — Спирта у меня полно, иголку с перекисью найдем. В школу после выходных придешь — все девки твои. Рейнмар через силу заставил так подло расползшуюся по лицу радостную улыбку не исчезнуть в конце. И без того слишком уж подозрительно часто сегодня краснел, лучше уж сделать вид, что внимание сверстниц в действительности может хоть на толику сдвинуть его в сторону окончательного решения. В конце концов… почему нет? Почему он должен подчиняться глупым правилам того, кто из года в год трепал ему нервы? Нет уж, в тот единственный день, когда его гневливый характер не висит над головой дамокловым мечом, можно делать все, что угодно. И плевать на последствия. Это уже дела завтрашнего Рейнмара. — А когда? — воодушевленно спросил он, увиваясь следом за Паулем в гостиную. — Да хоть сейчас. Я пока пойду поищу все, а ты телевизор потыкай, вдруг чего интересного откопаешь, хоть отвлечься сможешь. Пульт Рейнмар быстро нашел в кресле, а вот с поиском того самого «интересного» вышли небольшие трудности — по телевизору крутили либо новости, либо рекламу. На сороковом по счету канале он сдался и, оставив на фоне музыку какого-то ювелирного магазина, обернулся на как раз вошедшего обратно Пауля. Набор в его руках оказался совершенно небольшим — до ужаса острая швейная иголка одна штука, полупрозрачная баночка перекиси в том же количестве, чекушка со спиртом, йод, несколько ватных дисков, зубочистка и те самые гвоздики. Все это, точно заказ в ресторане на подносе, было разложено на какой-то желтой книжке, полностью перекрывая ее название. Рейнмар, не дожидаясь просьбы, сам догадался, как ему нужно сесть: на пол, по-турецки, лицом к окну, чтобы было хорошее освещение. Пауль опустился рядом, скопировав его позу, и потянулся сначала перекиси. Сердце предательски быстро заколотилось в груди, когда он протер мочки ушей смоченной в холодной, специфически пахнущей жидкости ваткой, а потом ровнехонько выбрал места будущих проколов, оставляя на ушах ярко-зеленые точки зубочисткой. Рейнмару едва удалось одернуть себя, чтобы не потянуться вслед за теплыми пальцами, когда те исчезли с лица и принялись отвинчивать крышку со спирта. Аромат стоял характерный. Серьги, заранее протертые, опустились на еще одну вату, смоченную в этот раз в спирте. Иглу постигла та же участь. Рейнмар, чувствуя, как с каждой секундой волнуется все больше, отвернулся к экрану, где как раз начинался какой-то фильм, и последний раз самыми кончиками пальцев провел по целым мочкам. Внутри все завязалось в такой прочный узел, что вдохнуть выходило с трудом. Он старался сосредоточиться на уроке у Штази, который вел отдаленно напоминающий ему Пауля Ульрих Мюэ, чтобы успокоиться хотя бы на мгновение. Выходило скверно. Пауль тем временем окунул иглу в спирт, долгие секунд десять продержал ее над огоньком вытащенной из кармана зажигалки, сунул обратно и, не давая Рейнмару опомниться или хотя бы обернуться, сжал правую его мочку и разом всадил в нее острие. Вскрик вырвался сам собой. На пылающую от какой-то скорее подсознательной боли и шока щеку в успокаивающем жесте легла мозолистая ладонь, а уха коснулась вата с перекисью. Защипало. Рейнмар заскулил, прикусил губу и зажмурился, слыша, как мешаются разом притупившиеся голоса Пауля и Себастьяна Коха, а когда открыл глаза, в раскрасневшемся от всех этих насильственных манипуляций ухе уже красовалась серьга. Это было… быстро. Причем слишком. Настолько, что он до сих пор не мог поверить в то, что это в действительности произошло. Только тупая боль и непривычная тяжесть в мочке давали понять, что все взаправду, а не очередная фантазия его разыгравшегося перед сном воображения. — Не трогай пока, — мягко оборвал Пауль, аккуратно перехватывая его пальцы у самого уха. Рейнмар снова зарделся, радуясь, что теперь это можно списать на волнение от боли. — Пусть заживет немного. Хочешь вторую сам сделать? — С-сам? Он забавно, как в детском мультике, округлил глаза, когда в руку легла еще раз тщательно обработанная игла. Затем сглотнул, уставившись через умощенное прямо напротив зеркало на зеленую точку левого уха, и нерешительно кивнул. Пауль снова одарил его улыбкой и самостоятельно чиркнул зажигалкой так, чтобы огонек не нагревал подрагивающие от беспокойства пальцы. Спиртовая ватка уже прошлась по острию, но Рейнмар все медлил. Себе он доверял в разы меньше, нежели Паулю, а потому нескоро смог заставить руку подняться. Второй он оттянул мочку и, шумно сглотнув и зажмурившись, ткнул практически наугад. Боль была почему-то в тысячу раз ярче. К своей гордости он не заплакал, лишь выронил иглу и схватился за ухо, чувствуя, как на ладони медленно, но верно скапливается лужица крови. Пауль зашипел вслед за ним, поморщился так, точно боль неведомым образом передалась и ему, и быстро, пока Рейнмар еще не успел опомниться, плеснул перекись на диск. — Плохо вышло, да? — прекрасно зная ответ, практически шепотом спросил Рейнмар, оглядывая мгновенно ставшую багровой вату. Пауль покачал головой. — Я… я испугался, прости. — Все хорошо. — Он ободряюще ему улыбнулся и потрепал по плечу. Затем снова стал повторять все манипуляции с иглой. — Я сам виноват. Понимаю, что больно, но потерпи буквально чуть-чуть, попробую добить. Не в смысле тебя, не подумай, — в ответ на его смех не получилось не засмущаться, — просто ты только наполовину пробил. Рейнмар кивнул, как можно незаметней процедил болезненное шипение через зубы и послушно подставил ухо, зеленая точка на котором теперь практически исчезла из-за и не думающей отступать красноты. Паулю потребовалось меньше минуты, чтобы повторить всю процедуру в разы менее криво. И пусть левая мочка теперь ныла куда больше правой, Рейнмар остался до самых кончиков волос доволен. Он еще долго разглядывал свое, казалось, разом повзрослевшее года эдак на три отражение в зеркале, пока Пауль возился с приготовлением чая на кухне. По молчаливому согласию обоих было принято решение досмотреть тот фильм, что уже шел, чтобы не тратить еще минут десять на поиски, продираясь сквозь бесконечные заросли рекламы и неинтересных шоу. Рейнмар забрался обратно на диван, когда на газетах стал выстраиваться ресторанный столик из двух кружек чая, миски с чипсами и сухариками вперемешку и подогретыми в микроволновке двумя кусками чуть подсохшей вчерашней пиццы. Взгляд его, надолго задержавшись на увитых венами крепких руках, вдруг скользнул вниз, туда, где еще оставалась лежать брошенная всеми неприметная желтая книжка. Руки сами к ней потянулись. Сами бережно вытерли от разводов полинявшую обложку. Сами открыли форзац. Брехт. Какое-то слишком уж древнее издание. Удивительно, что у Пауля вообще подобная литература имеется. Озадаченно хмыкнув, Рейнмар стал разглядывать грубый шрифт на пожелтевших от времени страницах, пока сам Рауе, аккуратно переложив спящего котенка на кресло, усаживался рядом. — Забери, если понравилась, — проговорил он, заприметив разом заблестевшие глаза Рейнмара. — Откуда она у тебя? — пересилив вставший в горле комок, спросил он. — Да не знаю, может, с вещами притащили. Я ж вроде местной свалки, разве что мне не коробки из-под полуфабрикатов несут, а то, что под бульдозеры кидать жалко. Что, больно интересное что-то? Он весело хмыкнул, заглядывая ему через плечо. Рейнмар с трудом сглотнул и кивнул, в очередной раз пробегаясь глазами по кольнувшим сердце строчкам.

Тот несвободен, кто другому нужен. Я без тебя во мраке безоружен. Но я не только я. Я — это мы.

По воле отца приходилось интересоваться поэзией, чтобы иметь хорошие отметки по литературе, но никогда она до этого не трогала его так сильно, как это недлинное стихотворение. Да даже не все оно, лишь часть, отозвавшаяся в груди тихой болью и за секунды въевшееся в мозг так крепко, что сулило вспыхивать в памяти все последующие годы. — Забери, — мягко повторил Пауль, лишь на мгновение дотрагиваясь до притупившегося и посеревшего угла. — Я все равно не читаю. Рейнмар не нашел в себе силы на слова и просто кивнул, покрепче прижимая книгу к груди. Он не знал, как и когда донесет ее до дома, но был на сто процентов уверен, что никому и ни за что более не даст на нее взглянуть. За одну короткую минуту между ними образовалась незримая, одновременно с тем непостижимая для любого другого человека связь, лишь укрепившаяся, когда вселенная вспыхнула совершенно невозможным совпадением: все тот же Ульрих Мюэ, лежа на диване, читал… ее. Эту самую книгу. Такую же желтую. Такую же потрепанную. У Рейнмара на секунду дыхание сперло. Пауль же рядом только усмехнулся. Без иронии, издевки или попытки поддеть, как-то по-своему, особенно. А потому Рейнмар улыбнулся в ответ и, то и дело дотрагиваясь до убранной под подушку книги, точно пытался удостовериться, что она никуда не делась, продолжил следить за не менее, чем стихи Брехта, душераздирающим сюжетом. Иногда, вопреки внутренним уговорам, взгляд соскальзывал с экрана на умостившегося в углу Пауля. И тогда сердце щемило с удвоенной силой. Рейнмар аккуратно, как бы невзначай, все смещался в его сторону, пока к середине фильма и вовсе не уложил голову ему на грудь, вытягиваясь на диване. Он бы не сказал, что видел в этом что-то неправильное. Сейчас — нет. Лежа так, что по затылку то и дело расходилась пульсация сердцебиения, Рейнмар ощущал только то, что было до́лжно. Вернее… он думал, что оно таковым является, ведь опыта у него могло набраться разве что из фильмов и книг. И все-таки в эти долгие минуты он чувствовал себя защищенным. Он мог лишь догадываться, что, пожалуй, именно это и чувствует ребенок, идя рядом с отцом по малолюдному парку ночью, когда вокруг со всех сторон надвигаются зловещие тени. Опасность есть, но его она совершенно не коснется. Он не позволит. Рюдигер, наверное, толкнул бы его к этим теням, чтобы преподать очередной урок, дескать, страхи — удел слабых и все прочее, к чему Рейнмар вопреки собственному желанию уже привык. Мало что менялось. Примеры могли быть любыми, исход — один. А потому общество Пауля с каждым разом становилось для него все ценнее. — Знаешь… — когда по экрану поплыли титры, почти шепотом сказал Рейнмар, нервно кусая губу, — я мог бы написать такое же про тебя. — Что именно — такое же? — не понял Пауль, и меж бровей его пролегла забавная вертикальная линия. — Ну… Сонату о хорошем человеке. Их взгляды, мгновенно ставшие такими разными, встретились. Рейнмар смотрел открыто, искренне, ни на секунду не сомневаясь в правдивости своих слов. В глазах Пауля же блеснуло раздражение. И почему-то Вут тут же понял, что раздражение это направлено вовсе не на него. На самого себя. И так же, как и он сам до этого, Рауе прочел эту мысль по его лицу. Он выпрямился, отвернулся, кашлянул в кулак, разом отчего-то растеряв все свои бесконечные запасы мужественности и уверенности, и нескоро и как-то до боли рвано проговорил: — Брось. Я не хороший человек. — Для меня — да, — совсем по-взрослому нахмурившись, с готовностью возразил Рейнмар и пододвинулся еще ближе к с обреченным видом упревшему локти в бедра Паулю. — Нет, Рейнмар. — Он сжал челюсти так, что щеки болезненно побелели, и лишь мельком снова взглянул ему в лицо. — Хороший человек бы уже давно писал заявление в органы опеки, чтобы вытащить бедного пацана из лап возомнившего себя диктатором ублюдка. Готовый пуститься в длительную словесную погоню за собственной правотой, Рейнмар вдруг осекся. Ему бы никогда и в голову не пришло, что Пауль об этом задумывается. Казалось, что дом его, Вута, стирается из мира в ту же секунду, что за спиной захлопывается калитка. А вместе с миром этим исчезает и все то, что его сюда привело, оставаясь лишь мутной отравляющей дымкой в памяти. Только в его и никого более. — Это не твоя забота. Ответ вышел искреннем, пусть и звучал почти шепотом на фоне всего предыдущего. Рейнмар осторожно взял наконец повернувшегося к нему Пауля за руку и криво улыбнулся. Теперь настал его черед быть защитой. Пусть слабой и ненадолго. — Это мой долг. — Рауе передернул плечами, мягко, как бы нехотя отстраняя его руку. — Гражданский. Человеческий. Разве тебе не было бы лучше, сделай я это? — А разве тебе не было бы хуже? — неожиданно умно для подростка парировал Рейнмар, продолжая улыбаться, пусть улыбка эта с каждой секундой и становилась все печальнее. — К тому же… ты же сам говорил — мне недолго осталось это терпеть. — Я бы предпочел, чтобы тебе вообще не приходилось терпеть. — Ты и так многое делаешь. Куда бы я пошел сегодня, не будь тебя? Он чуть пихнул его плечом, а затем послушно уложил голову на ключицы, стоило Паулю слабо приобнять его одной рукой. Иронично, горестно подумалось ему, как сильно разбередил души их обоих простой фильм. Хотели отвлечься, а получили… Он и впрямь его не винил. У Пауля и без того было туго с полицией, так что беспокоить их в очередной раз… Нет уж, он бы не рискнул поставить его на кон, даже если на противоположной чаше весов находилось собственное призрачное благополучие. Разве мать бы не обозлилась на него? Разве не отправила бы коротать срок до совершеннолетия в какой-нибудь пансионат, где больше не будет возможности сбежать от жестоких учителей к соседу? А что стало бы с Бертольдом? Слишком много вопросов, ответы на которые могли быть только с натяжкой нейтральными. Рейнмар бы не позволил себе лишиться отца. А потому приходилось терпеть побои от того, кто лишь звался им. — Прости, — ткнувшись носом ему в макушку, тихо проговорил Пауль. Рейнмару показалось, что он вот-вот готов заплакать. И мысль эта была такой абсурдной, такой невозможной, что он едва не рассмеялся… Нет, кто угодно, но не Пауль. — Мне не за что тебя прощать. Ты ничего не сделал. — В том-то и дело. Он последний раз взъерошил ему волосы и со вздохом поднялся, подхватывая посуду с газет. Непривычное выражение лица его вскоре заменилось совершенно обыкновенным, пусть и выглядящим восковой маска. Рейнмар, поняв, что всякие его аргументы делают только хуже, покорно подчинился этой игре и замолчал, мысленно все же проговорив спине Пауля все то, что думал в самом деле. Половину из этого он ни за что бы не сказал вслух. Ужин никогда еще не был таким вкусным. И пусть овощи, припаленные на сковородке, чуть горчили, а котлеты местами ощущались на зубах самой настоящей резиной, Рейнмар не мог не попросить добавки. Он был готов есть хоть сваренную траву с газона, лишь бы это происходило здесь, в захламленной кухне, и с ним, травящим байку за байкой Паулем. Было что-то абсолютно волшебное в этой атмосфере среди тусклых желтых ламп. Не было учебы, зубрежки, учебников, расписаний. С плеч будто разом тысяча камней упала. Глупый бесконечно длинный сериал по телевизору, возня с котом и пущенным на ночь погреться щенком, чтение Брехта у помигивающего торшера, прослушивание особо приглянувшейся музыки… Рейнмар жадно вбирал в себя то, чего был лишен годами, надеясь за один лишь день восполнить настолько колоссальный ущерб, а Пауль, точно все прекрасно понимал, тактично не напоминал, что стрелка на циферблате давно перевалила за полночь. Он лег только к двум, абсолютно вымотанный и счастливый, и покрепче укутался в пахнущий все тем же специфическим парфюмом плед, обещая, что сохранит сегодняшний день в памяти до конца своей жизни, какой бы долгой или, наоборот, короткой она ни была. И пусть уже завтрашний день обернулся сущим кошмаром, обещание это он сдержал.