Соляр

На этот раз слез не было. Рейнмар просто-напросто выплакал их все еще вчера. Но была усталость – такая, что тело будто вросло в прохладную свернутую простынь, затвердело каждой своей частицей. Пошевелиться не удавалось. Казалось, одна лишь мысль о движении разобьет в одночасье ставшие стеклянными нервы на миллионы осколков. Он чувствовал себя русалочкой из сказки — стоило ступить на пол, как подошвы пронзило тысячью иголок. Только вот чертовой полурыбе взамен на страдания обещали самое желанное, а он терпел боль за просто так. Первое время он сидел на краю, сгорбившись и уронив пульсирующую мигренью голову на ладони. Думал о том, зачем вообще проснулся. Прямо как тогда, теплым осенним днем такого далекого теперь две тысячи седьмого года. Тогда каждое утро с этого начиналось. И было неважно, спал ли он до этого все полагающиеся девять часов или три и урывками, потому что между готовился к очередным контрольным, олимпиадам и проверочным. Рейнмар всегда находил две-три мучительные минуты, чтобы убедить себя, что все скоро подойдет к концу. Он понимал, что это ложь, как понимал и то, что она во благо. В ту пору это стало единственным способом заставить себя подняться. Вот и теперь настало время вспомнить былое. Он наконец выпрямился. Выровнял дыхание. Утер сухие, покрывшиеся трехдневной щетиной щеки и, онемевшими от холода пальцами цепляясь за скользкий набалдашник трости, поплелся выполнять вызубренный еще вчера перечень дел: одеться, в гнетущей тишине собрать яйца, разложить их в холодильнике, позавтракать холодными овощами и все теми же маринованными грибами, вымыться в ледяной воде, почистить зубы раздирающей до крови десна щеткой, поразмыслить о бесполезности своего существования в этом мире. Все по классике. Раньше вместо яиц была дорога до школы, вместо их раскладывания — бесконечные уроки и попытки на них не заснуть. Рейнмар специально подыскал этому сравнения, чтобы убедить себя еще и в том, что в прошлом занятий было куда больше, а значит и нынешняя ситуация куда лучше. Сейчас ему не приходилось собирать еще Бертольда, вести его в школу, ждать, пока тот отцепится от руки и скроется за воротами. На пути назад — то же самое, но в обратном порядке. Да, это место все еще было похоже на ад, но здесь хотя бы не было противного младшего брата. Теперь себя таковым ощущал уже Рейнмар. Но поделать с собой ничего не мог. Он старался не думать, не смотреть даже в ту сторону, где вчера отдала богу душу курица. Как старался и не вспоминать ни о собственной жалкости, ни о сне, ни о том, что еще несколько дней назад в это же время мог нежиться в теплой берлинской квартире с подогревом полов. Лесная хибара же выстыла за ночь так, что на дверных косяках собрался иней. Стоило бы растопить камин, но Рейнмар умел обращаться только с электрическими. Вот и выходило, что единственный способ согреться — тренировка на балке. Руки болели после вчерашнего, так что сегодня заходов пришлось сделать куда меньше, а потом потратить почти пять минут на массаж. Впервые в жизни Рейнмар радовался, что назойливый тренер так тщательно учил его нивелировать все, что могло забить мышцы. Он в принципе терпеть не мог физические нагрузки и предпочел бы просто полежать в это время или скурить одну-две сигареты. Но именно здесь и сейчас это казалось как никогда правильным. Он будто насильно возвращал себя во внешний мир, убеждал вселенную, что образовавшаяся ситуация настолько никчемна, что он способен организовать в ней все, что есть там, за лесным массивом. Да, из спортивного инвентаря имелись лишь бесполезные неподъемные блины, гантели и потолочная балка, но это уже в три раза больше, чем в провинциальных залах. В камине уже во всю трещали бревна, когда он шатко сошел на первый этаж. Эрхарт завтракал вчерашним подогретым ужином, но, стоило со скрипом преодолеть последнюю ступень, напряженно замер и перестал даже жевать. Рейнмар тоже остановился, не зная, куда теперь деваться. Он не особо хотел с ним контактировать. По двум причинам: он злился на вчерашний его поступок (оба поступка, впрочем), но одновременно с тем корил себя за то, что позволил эмоциям взять верх. Да, Эрхарт поступил как последняя скотина, но и он мог бы промолчать, когда тот вечером поднялся к нему на этаж. Хотя мог ли?.. Сейчас, задним числом, Рейнмар конечно же ответил бы утвердительно, но тогда, при свете одной только груды свечей, укоренившийся до конца дней в его сознании внутренний покалеченный ребенок разглядел в Эрхарте вовсе не его. И вбитый в Рейнмара ремнями, кулаками и проводами от утюга первобытный страх взял свое. Воцарилась долгая, давящая тишина, напряжение которой вполне можно было резать ножом. Оба молчали. Делали вид, будто рассматривают не друг друга, а стены позади, и попеременно вздыхали громче положенного, расшатывая и без того хлипкие нервы. — Вы сегодня вроде хотели убраться? — так тихо, что почти не разобрал сам, спросил наконец Рейнмар. — Может… помочь? Если бы Эрхарт мог зависнуть еще сильней, то непременно бы это сделал. А так только недоуменно моргнул, сглотнул давно пережеванную картошину и коротко, недоверчиво кивнул. — Ну, эм… — Он кашлянул, едва не подавившись едой, и быстро утер рот. — Я наберу вам воду, протрете пыль, хорошо? Полки там, тумбы, стол, можете по коробкам слегка пройтись… — И все? — Да, я… С остальным я как-нибудь сам. — Точно? — Рейнмар наигранно нахмурился и с неприкрытым ядовитым ехидством следом уточнил: — Если протру одной полкой меньше, не скажете, что лучше бы я сдох? Эрхарт снова чуть не подавился и тут же потупил взгляд, большим и указательным пальцами потирая островатый кончик заалевшего уха. Рейнмар вскинул подбородок, чувствуя, как от картины этой в груди расходится почти садистское удовлетворение. — Герр Вут, я… Мне жаль, что я так сказал. Эрхарт качнул головой и следом неуверенно ее поднял, всеми силами избегая зрительного контакта. А Рейнмар его и не искал — давно поудобней перехватил трость и стал ковылять в сторону дивана, попутно недовольно бурча: — Ну да, разумеется. Я посижу у камина, пока вы доедаете. За ночь чуть от холода не окочурился. Хотя, думаю, вас бы это только порадовало. Он не знал, услышал ли Эрхарт, однако следом за его словами послышался новый сдавленный кашель. Губы сами изогнулись в слабой улыбке. Рейнмар, хрустнув шеей, неуклюже уселся на диван и потянулся к свалке в карманах за портсигаром. Закуривать не спешил, все вертя меж пальцев быстро размякшую сигарету. Вскоре со стороны кухни послышался шум воды. Эрхарт споро вымыл тарелку, водрузил на плиту чайник и уже хотел идти за водой и тряпкой, как отчего-то замер прямо у дивана. Рейнмар же кожей почувствовал прикованный к своей спине тяжелый взгляд. Сначала подумалось, что дело в недавних попытках поддеть, а потом дошло. Там, на этой самой спине, находилась одна из наиболее памятных меток прошлого; вертикальная кривая линия, вовсе не побледнев за многие годы, как предрекал то местный франкфуртский врач, начиналась от самой выступающей части лопатки и тянулась прямиком до ребер, изгибаясь, точно речка на контурной карте. — Откуда… — Эрхарт снова неловко кашлянул и буквально на мгновение дотронулся до алого стыка искореженной кожи. Рейнмар вздрогнул, как потревоженный собачьим лаем помойный кот. — Откуда у вас такой шрам? Рейнмар передернул подмерзшими плечами. Стоило надеть хотя бы майку после тренировки, чтобы избежать этой ситуации. Черт, даже не подумал, что это может привлечь внимание. Обычно люди предпочитали это игнорировать. И он их за это не винил. Всегда проще игнорировать. — Подарок от дорогого папочки. — Он болезненно усмехнулся, положил сигарету на начавшую подрагивать губу и громко щелкнул зажигалкой. Глубоко затянулся. — Уродливый, да? — Вы, вероятно, никогда не видели по-настоящему уродливых шрамов. Он не видел Шоберта, но почему-то подумал, что тот усмехнулся в ответ. Не так, как усмехаются обычно, а как-то по-доброму и слегка печально. Может, то сыграло роль отличное воображение, но следом он несколько секунд помедлил, перевел дыхание и, что-то невнятно пробурчав себе под нос, приземлился рядом на диван, быстро оттягивая и без того закатанный по локоть рукав рубашки в зеленую клетку. Той самой, что была на нем в первый день. — Мой, э… Вот. Тонкие губы его снова изогнулись, однако вместо очередной улыбки или смешка вышла какая-то яростная усмешка, таящая в себе бессмертную, выгравированную в памяти обиду. Рейнмар до того ей — такой знакомой, тысячу раз встречавшейся в зеркалах — удивился, что притих и послушно вытянул шею. Там, меж выступивших толстых вен ближе к сгибу предплечья с внутренней стороны, будто кратер образовался — загорелая кожа вдруг превратилась в бледно-желтоватую, побурела по краям, точно подпаленная бумага, и осела вниз, как если бы из мяса на пробу вырвали кусок. — Это от… Ну, мой отец однажды не нашел пепельницу получше. Пальцы сами дотронулись до этой выемки. Со стороны казалось, что та обязательно должна быть шероховатой, но на деле ничем не отличалась от обычной кожи, разве что царапалась каемкой и белела от нажатия. Больше Рейнмар понять не смог — Эрхарт как-то боязливо дернулся, метнул на него затравленный взгляд и быстро спустил рукав обратно. — Вы не подумайте, я это говорю не для того, чтобы как-то… не знаю, преуменьшить вашу проблему, просто… Ваш шрам не уродливый. — Он постарался улыбнуться, но вышло крайне паршиво. — Будь я каким-нибудь поэтом, сравнил бы его со следом от вырванного крыла. Рейнмар фыркнул. Невесело рассмеялся. Поглубже втянул горький дым и, качая головой, отвернулся обратно к огню. Эрхарт рядом молчал, то рассматривая беснующиеся языки пламени, то откашливаясь в кулак от запаха табака. Так и сидели — напряженно, стыдливо, точно недавняя тема была чем-то запретным, крамольным, тем, о чем рассказывают либо в бреду на смертном одре, либо сразу апостолу Петру. — Не нужно, — наконец выдал Рейнмар, ненадолго приподнимаясь на здоровой ноге и стряхивая пепел в огонь. — Не нужно что? — не понял Эрхарт, и поперек мощного лба его пролегла одна едва заметная морщина. — Не общайтесь со мной так, как будто вам не плевать. — Но я… — Вам же просто стыдно, что вы сорвались вчера, так? Без этого все оставшиеся… э-э, одиннадцать дней вы бы просто-напросто меня игнорировали. Они сцепились взглядами, и Рейнмар не успел озаботиться, чтобы в его не осталось и следа легкого стыда за то, что он так бесцеремонно оборвал Эрхарта с несколько мгновений назад. Тот же, нахмурившись, заметно поменявшимся голосом сказал: — При всем уважении, не срываться на вас достаточно сложно. Вы ужасно самонадеянный. И прилипчивый. Возникший без ведома обоих момент обоюдного доверия был разрушен. Эрхарт, только-только разглядевший в Рейнмаре человека со своими абсолютно человеческими страхами и травмами, вдруг вспомнил, по какой причине старался избегать его общества ранее. А тот, оскорбленный до глубины души недавним замечанием, тут же поспешил приумножить эту причину новой вспышкой самовлюбленности. — Прилипчивый? — Он снисходительно цыкнул, хохлясь. — Я просто хочу внимания, герр Шоберт. И если у меня не получается добыть его естественным путем, то я иду на такого рода изощрения. — И в обычное время вы такой же? — В мирное-то? — В этот раз он почти рассмеялся. — Нет. Но вокруг меня тучи услужливого народа! И в обычное время я могу сорваться в любой момент и улететь… Не знаю, да хоть в сраный Токио. — А после, переведя дыхание, наигранно жалостливо пояснил: — Это должен был быть мой отпуск, понимаете? А я вынужден проводить его в лесу с каким-то там ворчливым дедом. На и без того скуластом лице в раздражении дрогнули желваки. Однако Рейнмар мало обратил на это внимание — был занят попыткой точечно попасть истлевшей сигаретой в камин. — И опять вы думаете только о себе. Не знаю, может, у вас у всех там так принято, но вообще-то… — Эрхарт угрожающе подался вперед, и брови его все активней стали крениться к переносице. — Это и мой отпуск тоже. А я вынужден проводить его с… вами. А вы — не самая лучшая компания, представьте себе. Он нервно взмахнул рукой, полубоком откидываясь на стык диванной спинки и подлокотника, и стал суровым взглядом сверлить взъевшегося пуще прежнего Рейнмара. Тот, сам того не понимая, постарался скопировать позу оппонента и едва не грохнулся вместе с опасно захрустевшей и накренившейся ручкой на пол. — Есть тысячи людей, которые за такую возможность душу бы продали. — Как радостно, что я не в их числе. Да и думаю, что эти люди — ваши фанаты, верно? — быстро бы разочаровались в настолько заносчивом идиоте, как вы. Эрхарт одарил его презрительной полуулыбкой в последний раз и, снова раздраженно передернув плечами, резко поднялся. Рейнмар же, на импульсе подавшись вперед, затормозил его новой вспышкой агрессии и почти диктаторскими взмахами рук: — А, то есть теперь я еще и идиот? Ну конечно! Я — идиот. А вот вы — совершенно здоровый человек. Ведь только здоровые люди уезжают в глухой, мать его, лес! Эрхарт, где-то на середине утративший к нему интерес и отошедший к двери в мастерскую, вдруг встал как вкопанный, резко развернулся и спокойным, но оттого как никогда пугающим голосом отчеканил: — То есть вы не думаете, что только так я могу отдыхать? Представляете, не все хотят в отпуске долбить черт-те что и летать на другой конец света. Вот это новость, не правда ли? Хотя куда вам понять, когда у глаз шоры из собственного эго. — Ой, ну давайте еще фельетон тут напишите о том, какой я мудак. Сударь. — Рейнмар сидя отвесил глубокий театральный поклон его спине, а затем прикрикнул, чтобы было слышно и на улице тоже: — Перо и пергамент вам принести? Можете еще сургучом залепить, чтоб вручить потом красиво. И, когда гнев достиг своего пика, он наконец откинулся на спинку дивана и стал с невероятным для себя вниманием вглядываться в пламя, надеясь в беспокойных движениях его найти хоть какое-то успокоение. Уже сейчас становилось несколько совестно за то, что он так споро свел все к очередной перепалке. Однако вины своей он здесь насчитывал меньше половины. Не будь Эрхарт таким заносчивым, отсталым придурком, все складывалось бы иначе. Он в понимании Рейнмара был эдаким остготом, решившим потягаться с первым встречным легионером. И в сравнении этом было куда больше удивительных пересечений с реальностью, нежели могло показаться на первый взгляд; вылезший из леса неотесанный древний германец и развращенный всеми благами цивилизации римлянин, они не могли не конфликтовать как на духовном, так и на территориальном уровнях. Даже совсем недолгое слияние их миров могло привести к катастрофе, как то было тысячи лет назад, когда из великого наследия увядающего Рима родилось мрачное блохастое средневековье. Разумеется, такой масштаб в нынешней ситуации существовал только за счет его самолюбия, позволившего вписаться в ряды очевидно более продвинутой нации, но Рейнмар, тем не менее, искренне считал, что из популяций двух вечно враждующих сторон, волей судьбы сократившихся до двух человек, победителем выйти должна именно его, как самая разумная и достойная. И для того словесных баталий, заменивших бесполезные и весьма кровавые настоящие, было недостаточно. Однако истинный подход он до сих пор не мог себе вообразить, а потому каждый раз натыкался на одни и те же грабли, оставаясь морально униженным и оскорбленным. Учить варваров чему-либо вообще дело неблагодарное. Рейнмар тяжело вздохнул и снова потянулся к портсигару, надеясь забить зуд от опасно оголившихся нервов табаком. Но стоило ему чиркнуть зажигалкой, как в проходе возник Эрхарт со всем необходимым для уборки. Едва удалось в раздражении не выбросить сигарету. — Весь дом из-за вас в пепле, — себе под нос пробурчал Эрхарт и, освободив руки, снова ненадолго скрылся за дверью, возвратившись уже с чем-то округлым и зеленым. — Держите. Еще раз окурок где-нибудь увижу — портсигар свой искать будете в местной реке. Рейнмар, уже потянувшись к такому неожиданному презенту, вперил в него нечитаемый взгляд и следом продемонстрировал средний палец, тут же больно стукнутый о то самое круглое нечто, оказавшееся пепельницей. — Я, вообще-то, хотел это как оливковую ветвь преподнести, но после сегодняшнего… — Эрхарт хрустнул шеей и чересчур шумно выдохнул. — Считайте просьбой никогда со мной не заговаривать. — С превеликим удовольствием, — в той же манере ответил ему Рейнмар, противно скалясь. — Не спешите радоваться, я не договорил. Не заговаривать до тех пор, пока я сам того не пожелаю. Расшифровывая — от работы по дому вам не отвертеться. И да, готовка супа переносится на завтра. Не думайте, что я забыл. И, погрозив пальцем, Эрхарт снова исчез за дверью, оставляя Рейнмара удивленно разглядывать пепельницу, на которой он только сейчас смог разглядеть лягушачью рожицу, прорисованную до того по-милому забавно и качественно, что глупая улыбка появилась сама собой. Ну вот, его варвар освоил глину и краски, первые признаки прогресса! Рейнмар еще долго хотел над ним мысленно измываться, но вдруг обнаружил, что не может. Вот так просто, как будто переключили тумблер, его мозг отказался генерировать оскорбления. Да даже разозлиться на эту ситуацию он не смог, только недовольно посопел, кусая щеку. Хорошо. Ладно. Возможно, ему несколько жаль, что он вызверился на Эрхарта. Подарок и впрямь был очаровательным. Опробовать его пришлось тут же, когда Рейнмар вспомнил о тлеющей в руках сигарете. До того увлекся этим неясным фортелем своего сознания, что совершенно о ней забыл. Теперь же до фильтра оставалась лишь пара затягов. В следующий раз стоит быть поосторожней, все-таки запас далеко не резиновый. Он только сейчас задумался о том, что станет делать, когда сигареты кончатся. Ни успокоительных, ни травы, ни табака… Это же настоящий конец света! Как там было в Евангелии? «И солнце померкнет»? Вот его солнце — это полный портсигар. Пообещав себе расходовать как можно меньше, Рейнмар тяжело поднялся, оставил лягушонка рядом с проигрывателем пластинок на ящике и, подхватив ведро свободной рукой, поковылял к себе на этаж. Там пыли за три прошедших дня собралось мало, будет полегче, значит, а то черт знает, когда Эрхарт убирался в последний раз сам. Может, вообще впервые решил смести слои многовекового мусорного, не пачкая при этом руки. Как бы то ни было, сейчас Рейнмар был занят тем, чтобы пройтись плохо выжатой тряпкой по всем захламленным полкам и неоткрытым коробкам, лопастям вентилятора, ставшего его личным врагом, и обогревателю, совершенно не спасающему от зверских ночных холодов. А после, протирая металлическую раму, завис у зеркала, привлеченный темной припухлостью на собственном же виске; в него, глубоко под кожу, будто загнали магический шар той берлинской ведьмы — серое перемежалось с фиолетовым и синим, расползшимся как космические пятна. Красиво, конечно, но чертовски больно — в этом Рейнмар убедился, дотрагиваясь до синяка пальцами. На расшибленном подбородке ситуация была не лучше. Зато на лбу и щеках некоторые царапины поджили, превратившись в бледно-алые полосы, разглядеть которые удавалось лишь сощурившись или приблизив лицо вплотную к зеркалу. У Рейнмара даже настроение поднялось. Если хотя бы половина ущерба минимизируется сама собой, без помощи дорогостоящих кремов и операций, то, может, его карьера будет спасена. Все то время, пока он валко переходил от одной коробки к другой, на первом этаже что-то неустанно шуршало, грохотало и ухало, точно там решило устроить цирковое представление стадо слонов. Однако, когда Рейнмар, протирая перила невысокого заборчика второго света, выглянул вниз, ничего такого им замечено не было. Точнее сказать — им вообще ничего замечено не было. Он выждал, прежде чем съезжать по лестнице с ведром, пока гам прекратится, а разбушевавшийся Эрхарт уйдет куда-нибудь в мастерскую, и только потом со спокойной душой продолжил уборку. Ему бы, конечно, хотелось возмутиться тому, как бездарно в эти минуты растрачивается его актерский талант, но нарываться на очередной заведомо проигрышный для него спор совершенно не хотелось. А потому приходилось, хоть и скрипя зубами, опускаться на уровень какой-нибудь колхозной домохозяйки и высушивать и без того беспрестанно шелушащиеся руки в мыльной холодной воде. Ну право слово, ему остался один малюсенький шажок до изобретения крема из всех подручных средств! В дело грозило пойти даже подсолнечное масло. Хотя… сам ведь предложил помощь. В самом деле забавно вышло — предложение это в какой-то мере было тем же, чем и врученная пепельница. Переводя дыхание после пятиминутного ползанья у склада коробок, Рейнмар вдруг снова поймал себя на мысли о том, что сегодня всего лишь третий день, как он вынужден существовать отдельно от цивилизации. И если в прошлый раз он на этом не зациклился, то теперь осознал всю тщетность своего положения: оставалось не просто одиннадцать дней где-то в лесу, а оставалось одиннадцать дней наедине с каким-то игнорирующим его напыщенным придурком, с душем из исключительно ледяной воды, с ежеутренней возней с курицами и — самое страшное! — без интернета, а значит и без какого-либо досуга. Он так и осел, шлепая себя скукожившейся ладонью по вспотевшему лбу. От такого тотальнейшего безделья он сойдет с ума. Книжки станут надоедать послезавтра или даже завтра, прогуливаться он не может, телевизора или на худой конец радио здесь нет, наркотиков — тоже… Ничего, что могло бы хоть на толику ускорить время. Да… он и впрямь сойдет с ума. И неужели Эрхарту так нравится? Неужели он действительно так отдыхает? И, судя по залежам вещей, такой отдых случался не один и даже не два раза. Да он просто псих, если это в самом деле приносит ему удовольствие! Или маньяк, самолично решивший отгородить себя от общества, чтобы не приносить ему вред. Или еще чего того же рода, но уж точно не нормальный, здоровый человек. Рейнмар и себя бы здоровым не назвал, но это… Это было за гранью его понимания. Передохнув, он снова поднялся, решая, что пострадает чуть попозже, чтобы не получить выволочку от вновь чем-то зашумевшего на улице варвара, и обернулся на оставшуюся часть этажа: обеденный стол, тумбы, ящик по ту сторону лестничной перегородки и… пианино. При виде его он неожиданно для себя завис. Он ведь и забыл, что оно вообще тут есть, хотя двумя днями ранее так активно наигрывал на нем что-то собственной задницей, пачкая и без того перемазанные засохшей грязью брюки пылью. Сейчас же, аккуратно касаясь нетронутых никем клавиш, заинтересовался. Последний раз к пианино Рейнмар осознанно подходил в пятнадцать, послушно отсиживая финальный урок у репетитора. Это было спустя пару месяцев после того, как его выгнали из церковного ферайна за проколотые уши, этим и благословив его задубевшие пальцы от чертового органа. А потому помнил Рейнмар мало. Может, смог бы наиграть всего пару мелодий из особо понравившихся фильмов или приевшийся всем и каждому «Собачий вальс», но в остальном без нот или озарения свыше не справится и при особом желании. А ведь когда-то его заставляли долгими часами разучивать аранжировки всевозможных произведений Шуберта, Брамса, Донаньи, Штрауса и всех прочих, чьи имена преподавательница произносила исключительно шепотом и с почти неприличным придыханием. Теперь от этого не осталось и следа; все выветрилось из головы в ту же секунду, как он отвоевал свое священное право самому решать, чем и сколько ему заниматься. Возможно, теперь он несколько жалел о таком своем поспешном решении об отказе от уроков пианино, ведь музыка и ее почти математическая магия его в действительности интересовали. Однако в то время все, что было навязано родителями, считалось непригодными рудиментами, чьей единственной судьбой было горение в геенне огненной. Однажды вкусив власть, Рейнмар не смог от нее отказаться и гневно отмел все, что долгие годы оставалось столпами его существования. Нахмурившись, он сел на заранее протертую лавку и опасливо прожал пару клавиш контроктавы, следом болезненно морщась. Да, звук никто чудом не наладил и навряд ли сделает это в будущем. А потому, судя всему, придется заняться этим самостоятельно. После уборки, разумеется. Он бросил ведро с тряпкой прямо так, у двери мастерской, наплевав на то, что Эрхарт вполне может споткнуться, убрал с пианино весь хлам, уселся обратно и превратившимися в мочалку пальцами стал открывать верхнюю опасно хрустящую крышку, чтобы оценить масштаб проблемы. Внутри затеплилась почти детская надежда — вдруг выйдет справиться без ключа и прочего… Что-что, а всю прелесть настройки инструментов, будь то орган, пианино или гитара, память сохранила во всех красках, чтобы долгими ночами мучать его снами о том, как он бесконечно возится со струнами или трубочками (хотя сам за всю жизнь лишь раз был свидетелем того, как происходит настройка так ненавистного им ныне органа), как постепенно деревенеют и царапаются, кровоточа, его пальцы, как все это вместе стремительно превращается в какой-то боевик от Тарантино… И так до самого утра, пока он не проснется в холодном поту, все-таки искренне благодарный за то, что это не очередная вспышка гнева от отца или — уже позднее — разносящийся на куски торговый центр. Как бы то ни было, сейчас Рейнмар быстро разочаровался в долговечности инструментов, взирая на внутренности глубоко и надолго расстроенного пианино, чья передняя крышка могильной плитой теперь покоилась рядом с верхней. Надежда к тому моменту не просто погасла, а еще наверняка и вздернулась от увиденного и услышанного. Решив, что профессиональный ключ вполне сможет заменить какой-нибудь другой, похожий, Рейнмар начал с малого: отправился на поиски в мастерскую, где в паре метров от лестницы Эрхарт которую минуту усиленно вбивал что-то в землю. — Вы что, виселицу себе сооружаете? — фыркнул Рейнмар, в который раз нарушив данное себе обещание никогда более не контактировать с варварами. — Почему же себе? — усмехнулся в ответ Эрхарт, мельком поднимая на него взгляд, и тут же взялся за вторую длинную балку, на конце похожую на вилку. — Хотя да… — Он вытянул шею, смотря на деревянные зубья. — Вас тут повесить вряд ли выйдет. Разве что ноги до этого по колено срубить, чтобы по земле не волочились. — Вы же понимаете, что от вас это не звучит как шутка? — А я и не шутил. Рейнмар опасливо наморщился, на всякий случай отступая на шаг ближе к двери. Эрхарт же почти рассмеялся, а потом, резко посерьезнев, вперил внимательный взгляд прямо ему в лицо. — Ой, ну все, хватит, актер из вас дерьмовый, чтоб вы знали! — обиженно запричитал Рейнмар, дергая плечами. — Как и из вас, полагаю. Ну да ладно. Вы сюда за обменом колкостями пришли или как? — Нет, я хотел втихую поискать инструменты. — Какие именно? Эрхарт на всякий случай нахмурился, оставил несколько накренившуюся балку в покое и подошел ближе, опасно стукнув молотком по столу. Рейнмар немного замялся, не зная, как отнесутся к такой внезапной его затее. — Э-э… ключ для настройки пианино. — Пояснение его явно пролетело мимо ушей белым шумом, а потому глаза сами собой поползли вверх, стараясь скрыться от безнадежности этого остгота за веками. — Ну конечно… Черт, короче, он круглый, примерно вот такого диаметра. Есть у вас что-то похожее? Эрхарт повнимательней всмотрелся в демонстрируемое им кольцо пальцев, точно в действительности мог определить так нужную разновидность ключа, а потом на удивление Рейнмара вдруг выдал: — Что-то вроде трещотки? Вроде было… Погодите минуту, я поищу. Такие инструменты у меня обычно в комнате. — У вас там что, склад? Вопрос этот ожидаемо остался без ответа. Рейнмар послушно стал дожидаться в мастерской, от скуки разглядывая поблескивающее меж балок нечто, нескоро опознанное им как толстая желтоватая леска. Значит, вся эта конструкция — что-то вроде сушилки? Достаточно умно. Для варвара. Черт, ему так полюбилось это пришедшее утром на ум сравнение, что теперь он, гордый за свое еще не до конца стершееся знание школьной истории, всерьез собирался припоминать его каждый раз, когда Эрхарт станет снова проявлять свою дремучесть. Ну, или пока не надоест. Ситуация до боли напоминала его отношения с Бертольдом — его он тоже сознательно старался не ставить на один уровень с собой, делая вид, что тот и не человек вовсе, а так, неразумное животное, нечто вроде увязавшегося за ним щенка, которого не отпугивают ни пинки, ни ругань. Эрхарт же в этой оси координат был несколько повыше, хотя вряд ли это считалось достижением. Ему просто повезло, что со временем, оставив за плечами пик юношеского максимализма, Рейнмар стал чуть менее злобным. Чуть менее — ключевое. Эрхарт вернулся с небольшим пластиковым ящиком, внутри которого обнаружился набор ключей, что все как один были похожи на нужный. Рейнмар с несколько секунд сверлил их взглядом, пока в голову его не пришла по-настоящему гениальная идея. — У вас есть скотч? — спросил он у наблюдающего за этим действом Шоберта. — Желательно малярный или вроде того, чтобы потом следов не осталось. И ножницы. Пока Эрхарт искал по столу необходимое, Рейнмар выбрал из ключей тот, ручка которого была потолще и подлиней, помня, как мучился при настройке в самый первый раз, когда инструмент был едва ли больше указательного пальца. — И что вы собираетесь с этим делать? — с нескрываемым интересом спросил Эрхарт, останавливаясь рядом. — Не поверите, настраивать пианино, — съязвил Рейнмар и стал водружать друг на друга торцевые головки так, чтобы создать сужающуюся кверху пирамиду. — А камертон из чего сделаете, из вилки? Он так и замер, почти шокировано смотря на давящего ехидную улыбку Эрхарта. Он сказал наугад или и впрямь знает, что такое камертон? Удивительно, если второе. В самом деле, окажись оно так — Рейнмар поставит крест на своей потрясающей теории древнего германца и римского легионера. — Алекс… э-э, мой брат, то есть, брал уроки пианино на дому, так что я немного разбираюсь, можно сказать, — все-таки пояснил Эрхарт, когда тишина стала какой-то уж слишком гнетущей. Черт… Ладно, он и впрямь поторопился — этот варвар уже достиг стадии раннего средневековья. А потому Рейнмар был вынужден исполнить данное себе обещание, пусть и сделал это с превеликой неохотой. — Ну, тогда вы должны знать и то, что камертон из чего попало не делается, — отвиснув, фыркнул он и стал тщательно скреплять скотчем получившуюся пирамиду. — Это была шутка. — Эрхарт отчего-то смущенно улыбнулся и покачал головой. — А вы, значит, играть умеете? Для фильма какого-то научились? — Ага, как-то раз снимался в программе «Не получи ремня от отца». Ну как в программе… Это скорее шоу на выживание. У меня были все шансы победить, но сорвался в последний момент, представляете? Так обидно было… Рейнмар почти насмешливо цыкнул, захорохорился и принялся искать ножницы. Шоберт некоторое время молчал, а потом вдруг выдал: — И все-таки актер из вас и впрямь хреновый… — Да-да. — Нет, я не про… — Он тактично кашлянул. — Вот вы ерничайте, но невооруженным глазом же видно, что вам больно. — Мне и впрямь больно — я инвалид, если вы не заметили. Рейнмар, через силу разжав зубы, с наигранной беззаботностью ткнул пальцем в перебинтованную ногу и многозначительно развел руками. Эрхарт раздраженно фыркнул, тяжело вздохнул и снова замолчал, в этот раз решившись нарушить мгновенно ставшую напряженной тишину очень нескоро: — Только пианино? Он более ничего не уточнял, но Рейнмар вдруг осознал, что прекрасно понимает, что именно он имеет в виду. Нет, не настройку бедного запылившегося инструмента в гостиной, про него и вовсе все забыли в эту минуту. Дело было в другом. А потому он, переведя дыхание, стал быстро загибать пальцы. — Орган, гитара, плаванье, каратэ, футбол, бокс, скалолазание и еще куча разной херни, которая считалась им «истинно мужским занятием». — Нервный, болезненный смешок вырвался сам собой. — Я вообще удивлен, как он меня по лесам на животных охотиться не заставлял. Половину из списка отсекали спустя пару месяцев, в лучшем (далеко не для самого Рейнмара) случае — через год. Плаванье отвалилось из-за аллергии на хлорку и категорического неумения переносить моменты попадания воды в нос. Каратэ и бокс — из-за впервые проявившегося нежелания наносить какой-либо физический вред оппоненту, кем бы он ни был. Футбол — из-за однажды сломанной ноги. И так далее, пока не осталось то, что осталось. Чертов орган прижился лишь потому, что в церкви родители общались чуть ли не со всей паствой и были на хорошем счету, что давало некоторые поблажки в абсолютной амебности в отношении инструмента; а гитара — из-за интереса самого Рейнмара, что базировался не столько на любви к музыке, сколько на желании хоть пару часов в неделю посидеть в спокойствии, не ожидая получить подзатыльник на каждую — даже самую минимальную — ошибку. А потому он искренне грустил, когда фрау Хесс решила уехать из города. — А мать что? Голос Эрхарта заставил крупно вздрогнуть. Рейнмар поджал нижнюю губу, нервно покачал головой, давая понять, что продолжать этот разговор больше не собирается, покрепче впился в трость, подхватил ключ и, направляясь к двери, злобно буркнул: — Ничего. Останавливать его не стали. Эрхарт, судя по звукам, сразу же вернулся к работе. Рейнмар же постарался выкинуть разом нахлынувшее дерьмо из головы и стал примерять ключ к пианино. И, неожиданно вспомнив одну упущенную деталь, было испугался, что слишком длинным рычагом повредит колки, однако на поверку вирбельбанк оказался в отличном состоянии, что с учетом старости инструмента приравнивалось к настоящему чуду! А потому игра свеч стоила — пирамида идеально подходила и сидела весьма крепко, а рычагом было удобно вертеть ключ, не боясь попутно снести настройку на соседних клавишах. Рейнмар морально подготовил себя к тому, что настраивать это пианино придется не один и даже не два дня и по нескольку раз, а потому, в некоторой прострации взявшись за первую клавишу, не сразу заметил услужливо положенный рядом с ней камертон. Потом недоверчиво взял в руки, вгляделся повнимательней. Нет, не показалось. Нет, не подделка. Самый настоящий камертон, взявшийся из неоткуда. Точно с потолка свалился… Он почти раздраженно оглянулся на оставленную открытой дверь в мастерскую. Нужно будет потом спросить у Эрхарта, откуда у него вообще здесь камертон и почему на нем местами остались комья земли, а пока… Пока ступить на первый круг ада. Не зря же не так давно Данте читал. Подготовился, считай. Тяжело вздохнув, он опустился на табурет, зажал здоровой ногой педаль и взялся за дело, изредка опасливо придерживая нуждающиеся в заглушке струны; все-таки без пальцев в случае чего остаться не хотелось бы. Здесь, в настройке, как никогда пригождался его высокий рост — не приходилось ежесекундно подпрыгивать к ключу, хватало всего-то протянуть руку и вертеть сколько влезет, пока струна наконец не натягивалась должным образом. Хоть какие-то плюсы. Конечно, после долгого перерыва вот так просто влиться не получилось, а потому Рейнмар утешался тем, что затеей этой обеспечил себе досуг на если не неделю, то ее половину уж точно вперед. Лишь через полчаса была торжественно настроена одна из нот «ля». Впереди оставалось еще восемьдесят семь клавиш. Пальцы же были готовы взять бессрочный отпуск уже сейчас. Он и не заметил, как прошло время — солнечный свет заменил искусственный, а вся возня вокруг будто притупилась, стала пролетать мимо ушей. К моменту, когда Рейнмар поднял голову от клавиш, за открытой входной дверью сгущались черные сумерки, а Эрхарт то и дело стукал вилкой о тарелку с последней порцией картошки. В том, что она последняя, Рейнмар имел неудовольствие убедиться самостоятельно, подойдя к холодильнику в поисках ужина. В животе и без того бурлило вот уж второй час, но теперь, когда перед глазами предстали заполненные лишь яйцами и овощами полки, там образовалась целая черная дыра. Черт, не осталось даже маринованных грибов! — А… ужина типа не будет? — недоуменно протянул Рейнмар, громче положенного захлопывая дверцу. — А вы его приготовили? — в тон ему ответил Эрхарт и как будто показательно принялся нанизывать на вилку аппетитно пахнущую курятину. — Но я… Я был занят! Он ткнул в сторону разобранного пианино, половина басовой октавы которого всего за несколько часов была настроена его титаническими усилиям. Эрхарт же глянул на него мельком и лениво, будто усилия эти ничего не значили, и пожал плечами. — Значит, нужно было озаботиться до. Рейнмар натурально задохнулся от наглости. Он, выходит, ему тут утром уступил, согласился побыть бесплатной рабочей силой, а он!.. — Слушайте, — прервал только-только зачинающийся поток гневных мыслей Эрхарт, откладывая вилку, — я же вам говорил, что еду готовить специально для вас не буду. А если вы сами не захотите этого делать — будете побираться корешками в лесу. — А я и буду! — горячо заверил Рейнмар, хватаясь за палку и болезненными рывками двигаясь к двери. — А вы и будете! — донеслось в спину с нескрываемым раздражением. Он выскочил на улицу раньше, чем вечно бездействующий здравый смысл успел проснуться, а потом, когда свет дома остался позади, было уже поздно. Он в кромешной тьме шел по перегнившей листве, то и дело кривясь от ее попадающих в прорези сланцев склизких кусков, и даже не задумывался над тем, что теперь станет делать. Ветки вскоре скрыли и дом, и всю поляну целиком, оставляя Рейнмара среди непроглядной черноты, вездесущих шуршаний, клекота и запахов сырой земли. Он остановился, покрепче вцепился в набалдашник и едва ли не затрясся, когда мимо по толстому стволу метнулась беличья тень, в ту секунду показавшаяся маленьким кровожадным вампиром. Вообще все в лесу теперь мало походило на себя: деревья выглядели стенами какого-то невероятно огромного здания, скрестившиеся над головой ветки — его потолком, а листва и вылезшие из-под земли корни — разрушенным бомбежкой и временем на пару полом; любой звук воспринимался опасностью, усиливался в громкости в десятки раз и эхом отдавался в голове, точно своеобразный церковный хор. К тому же мгновенно стало холодно — Рейнмар после уборки удосужился надеть лишь майку, а потому хватило пару дуновений легкого ночного ветерка, чтобы оголенные плечи покрылись гусиной кожей, а по телу прошлась мелкая дрожь. Хотя, быть может, в последнем был повинен не только климат. Вспышка гнева быстро сошла на нет, оставив после себя лишь стыд и все набирающее обороты чувство страха. Рейнмар внутренне сжался, сгорбился, завертелся по сторонам, от волны этой позабыв ту, из которой пришел. Шорохи теперь не просто пугали — давили. Они налегали со всех сторон, как если бы хотели загнать его в ловушку, становились то громче, приближаясь, то тише, притаиваясь. Воображение все делало за него; именно оно рисовало всевозможных монструозных существ с их кровоточащими пастями, клыками-бритвами и задубевшими грязными когтями, за долю секунды разрывающими слабую человеческую плоть. Всю ту хтонь из страшилок для детского лагеря. Головой, конечно, любой бы понял, что ничего подобного в жизни невозможно, однако одни лишь эти картины способны накрутить сознание до того, что сердце остановится и при виде пушистого кролика. Именно так и случилось. Ну, то есть, никакого кролика, разумеется, не было, но ситуация вышла весьма похожей. Только-только Рейнмар решился не строить из себя статую и сделать хоть шаг, чтобы не превратиться в ледышку окончательно, как где-то впереди хрустнула ветка. Этот звук, так выделяющийся на фоне прежнего шороха, прозвучал в голове грохотом молнии, прокатываясь волной до самых пальцев. С омерзительным гарканьем, в царившей тотальной тишине похожим на дробь артиллерии, из шелестящего потолочного свода природного замка взмыла стайка птиц. Ни они, ни самая прожорливая белка не смогла бы сломать ветку так, чтобы она хрустнула на весь лес! И мысль эта, отпечатавшись в сознании самыми яркими на свете красками, подтвердилась в следующую же секунду, когда сквозь изгородью выросшие вдали кусты кто-то стал с усердием пробираться. Рейнмара затрясло, как осиновый лист, а ноги будто на несколько мгновений приросли к полу. А потом он побежал. И тот, кого все еще скрывала ночная тьма, ринулся следом. Он сквозь пульсацию в висках и собственное сбитое дыхание слышал топот сразу четырех его лап, слышал сиплое сопение и звуки хрустящего лесного настила, и старался зациклиться, погрузиться в этот шум, чтобы не чувствовать снова и снова впивающиеся в правую ногу иглы. Сомнений в том, что за ним гнался самый настоящий волк, не осталось. Казалось, что он вернулся в тот первый день, когда приходилось скакать галопом по всему лесу, удирая от двух вооруженных идиотов, что даже не догадались связать ему ноги. Но теперь надежды на то, то волк сглупит, бросит его на полпути, устав спотыкаться о ветви, не было — хищники, пусть словом этим очень часто называют людей, в самом деле куда умнее их. И в этом была своя злая ирония. Рейнмар чудом выпал обратно на поляну, пробежал еще пару метров и ничком свалился на крыльцо, сворачиваясь в позу эмбриона и хватаясь за пульсирующую ногу. Боль была настолько невыносимой, отдающейся в самое темечко, десна и гланды, что в ту секунду безоговорочно перекрыла и животный страх, и всякие другие мысли, сейчас походящие на рассыпанную крупу. Рейнмар впивался в тонкую ткань штанов и крошил друг об друга зубы, раз за разом тыкаясь лбом в край последней ступени. И плевать ему было, что волк и не подумал остановиться, что еще немного промедления — и он перегрызет ему глотку. Не было ничего, кроме этой пульсации. Ему показалось, что прошла целая вечность, а может и две, когда прямо под ухом заскрипели доски. Сдуру подумалось, что волк освоил прямохождение и решил довести его до инфаркта, но потом в поле зрения возникли сланцы и край грубой джинсовой ткани. Эрхарт сел на корточки, словно бы и не замечал корчащегося в припадке боли Рейнмара, и вдруг… засвистел. Вут даже страдать от шока перестал. Вылупив глаза, он приподнял голову ровно в тот момент, когда отделяющие поляну от лесного массива кусты расступились, и по направлению к дому понеслась гигантская серая махина, радостно неся в зубах его собственную трость. Ему казалось, что от боли он сошел с ума. Или умер там, в чаще, и теперь попал в какой-то параллельный идиотский мир, где все вокруг смешалось. Он даже на всякий случай мельком взглянул на небо, но то вопреки этой теории было совершенно обычным, а никаким не серо-буро-малиновым. Серый комок шерсти тем временем все приближался, пока вытянутая морда его не оказалась всего в нескольких метрах. В ту же секунду рядом упала обслюнявленная трость, а волк принялся подставлять клиньями торчащие уши под заслуженное поглаживание. — Какой хороший мальчик. Нашел заблудившуюся овцу, — почти любовно проворковал Эрхарт, почесывая ему под мордой и по голове одновременно. — Ну все, иди в дом. И, получив свою порцию ласк, обернувшийся обыкновенным псом-переростком волк быстро скрылся за дверью, издавая до боли похожий звук — как будто тяпкой по дереву. Рейнмар же, невероятным усилием воли умудрившись перевести себя в сидячее положение, продолжал хвататься за ногу, боль в которой и не думала уменьшаться. Ему даже не хотелось поколотить Шоберта за то, что тот назвал его овцой и не сказал о существовании чертового пса, не хотелось язвить или как-то рисоваться. Сейчас хотелось, чтобы все это просто прекратилось. Он ничего не чувствовал кроме боли и какой-то детской, наивной обиды. А потому и не повернулся, когда Эрхарт присел на ступень рядом и попытался всучить ему протертую собственной рубашкой трость. Он бы просидел на крыльце целую вечность, как какой-нибудь тибетский монах, не будь этих невыносимой пульсации в лодыжке и ужасно громкого бурления в животе, скручивающего всю поджелудочную в тугой ком. — Сильно испугались? — как-то непривычно учтиво спросил Эрхарт, следом же откашливаясь. Рейнмар не ответил. — Это… Э-э, это Хьюго, если что. Он всегда в это время приходит. Вам просто не повезло, что столкнулись. Ну… или наоборот. Он чуть помолчал, выкручивая суставы на пальцах. Рейнмар сквозь постепенно усиливающуюся пелену наблюдал за ползущим по траве жуком. — Я уже, честно сказать, хотел идти вас искать. Хотя скорее всего заблудился бы сам. — Эрхарт нервно усмехнулся. — Я не очень ориентируюсь в темноте, а фонарик достойный искал бы слишком долго. Вы далеко успели уйти? Рейнмар только моргнул. И в ту же секунду по выделившимся четче обычного желвакам прошелся холодок. Сначала один раз, потом два, три, пока он не догадался, что жжение в глазах и тяжесть в носоглотке взялись не просто так. У него опять прорвало вентиль. И он опять станет ненавидеть себя всю оставшуюся ночь за эту слабость. Эрхарт чуть дрожащими костяшками постарался стереть самую увесистую каплю на щеке. Рейнмар дернулся, ощетинился, задышал глубже и чаще и зыркнул на него так, что, пожалуй, при лучшем раскладе мог бы и убить. Эрхарт выглядел каким-то смущенным, загнанным, почти ребенком, впервые столкнувшимся с человеческими слезами. Он тут же послушно одернул ладонь, вцепился в нее ногтями, просидел так с несколько секунд, а затем, встрепенувшись, в одно движение пересел поближе и неожиданно даже для себя обхватил трясущиеся плечи одной рукой, позволяя уже мало сопротивляющемуся Рейнмару ткнуться раскрасневшимся носом в жесткий рубашечный ворот. И тогда водопад хлынул с удвоенной силой. Вут не знал, почему именно плачет. Боль, ситуация, тот сон — все это накатило разом, как волна во время цунами, и стерло с лица земли хлипкий — из палок и брезента — шалаш его мироощущения. Его рисованную раскованность и силу. Казалось, что это стало своего рода способом забыться хоть на мгновение, потонув в бесконечных минутах трясучки, ежесекундных всхлипываний и скулежа. У него и раньше подобное случалось. Редко, раз в пару месяцев или даже меньше, когда работы скапливалось слишком уж много, когда каждодневный четырехчасовой сон раскачивал его психику до того, что та в один момент рушилась с треском. И треск этот люди зачастую предпочитали игнорировать, со снисхождением списывая истеричное поведение на присущую любому творческому человеку эксцентричность. Не то чтобы Рейнмар привык к противоположному. Первым в этом деле отметился, разумеется, отец, вбивший ему в голову мысль, что до сих пор не давала покоя — плачут слабаки. До определенного возраста за слезы вообще можно было схлопотать подзатыльник или даже два, а потому Рейнмар уже в пять лет умел сдерживать рыдания при разодранной коленке и всем прочем, от чего любому другому ребенку полагалось вопить во весь голос. Конечно, позднее, в подростковый период, от этого не осталось и следа. Уже тогда его эмоциональное состояние было разодрано настолько, что внутреннюю плотину прорывало с завидной регулярностью. И вот опять. Но сейчас было одно разительное отличие и от раннего детства, и от работы — рядом кто-то был. Да, пусть этим кем-то являлся хренов Эрхарт, но именно он, хотя тоже явно замерз, сидел с ним практически в обнимку, то и дело хлопал по плечу и даже пытался что-то говорить, стоило Рейнмару затрястись сильнее обычного. Последний раз, когда первый и единственный до этой поры проявивший к нему сочувствие человек его утешал, был так давно, что Рейнмар забыл эти ощущения. Сейчас, спустя десять с гаком лет, это было в новинку. А потому пугало еще больше. — Давайте зайдем в дом, а то вы так заболеете, — сдавленно произнес Эрхарт, когда он чуть отстранился, чтобы утереть практически багровые щеки. Ответа не последовало, но он уже поднялся сам, на несколько мгновений хватая Рейнмара за талию и вздергивая его вверх так легко, точно тот ничего и не весил. Затем позволил снова вцепиться себе в плечи и уже так, терпеливо дожидаясь, пока Вут прыжками нагонит его шаги, завел его внутрь, уложил на диван и стал быстро чем-то звенеть на кухне. После чиркающего звука послышался хруст. Зашкварчало масло. Что-то с шелестом упало в мусорное ведро. Рейнмар мало разбирал, стараясь согреться, и хватался за выдернутую с пола подушку, точно та была мягкой игрушкой. Вторую же подложил за спину, чтобы не стукаться затылком о подлокотник. Прошло едва ли пять минут, когда прямо перед ним оказалась тарелка с двумя поджаренными яйцами. Эрхарт, быстро оглядев исчезнувшие с пола подушки, сел рядом и одним бесцеремонным движением уложил себе на бедра правую ногу Рейнмара, принявшись стаскивать с нее криво повязанный бинт. Может, стоило и возмутиться, но ни желания, ни тем более сил на это не было. Рейнмар, пожав плечами, набросился на еду со всей присущей голодающему горячностью. Лежащий в стороне на подстилке Хьюго с каким-то человеческим недоумением наблюдал за этой странной картиной; Вут активно жевал казавшуюся в ту секунду произведением кулинарного искусства яичницу, а Эрхарт, отложив бинт в сторону, бережно обворачивал его щиколотку полотенцем с пакетом льда внутри. Воцарилась какая-то скорее неловкая, нежели напряженная тишина. На заднем фоне грузно сопел пес и трещали дрова в камине, пока наконец Шоберт, пересилив себя, не произнес: — Извините. Рейнмар в искреннем недоумении вскинул бровь и замер с вилкой во рту. Тогда Эрхарт, потерев заалевшую щеку, пояснил: — Я… про… Ну, про… — Ему пришлось перевести дыхание, чтобы продолжить. Вут не стал шипеть и скидывать его нервно впившуюся в голень руку. — Про то, что сказал, что хотел бы, чтобы вы не проснулись. Мне правда жаль. — Мне не привыкать такое слышать, — сдавленно ответил Рейнмар. Отшутиться, как хотелось изначально, не вышло. В носу снова защипало. — Ну да… знаменитостям ведь часто говорят что-то такое… Эрхарт потер в этот раз такую же красноватую мочку уха и почти стыдливо опустил взгляд. Рейнмар, шумно сглотнув, поддакнул: — Очень. — И все же это меня не оправдывает. Они столкнулись взглядами. Еще утром Рейнмар думал, что выдержит подобное с легкостью и даже заставит Эрхарта стыдиться. Теперь же снова едва не разрыдался. На дне его светло-синих глаз он увидел собственное отражение; и отражение это было не тем, что принято понимать под этим словом, а внутренним, точно чужие зрачки смогли передать его душу. Там, среди черноты и синевы, словно всадники апокалипсиса сидели четверо — слабость, заносчивость, эгоизм и страх. Слова вырвались сами собой, не согласовавшись даже с разумом, а потому вышла нелепая, почти детская мешанина: — Ну… Я… Я тоже немного виноват. Наверное. То есть… — Рейнмар передернул плечами, отставляя тарелку на коробку позади дивана, и стал нервно тереть костяшки. — Вы это, тоже извините. Я не привык к такому и… Все это давит, и я становлюсь слишком эмоциональным. — Я заметил. Эрхарт тепло ему улыбнулся, и даже разозлиться не вышло. Рейнмар с некоторым отставанием ответил тем же и опустил глаза, принимаясь теребить вылезшие из старенькой наволочки нитки. Снова долго молчали, а потом Шоберт, аккуратно переложив его ногу обратно на диван, со вздохом поднялся, забрал тарелку и ушел на кухню. Зажурчала вода. Снова затрещал костер. Рейнмар лишь на секунду прикрыл глаза, чтобы остудить жжение под веками, и вдруг понял, что засыпает и ничего не может с этим поделать.