Соляр

Впервые за все время здесь ему ничего не снилось. Вообще. Ни торгового центра, ни отца, ни Пауля. Ничего такого, что могло бы изрядно подпортить весь оставшийся день. Была только приятная тьма, что-то вроде неги, а потому проснулся Рейнмар удивительно бодрым. Даже на воду с осточертевшими курами не злился. На завтрак отварил себе криво почищенную картофелину и порезал несколько огурцов. Уже потом, когда доедал, додумался достать еще немного и перемешать их с помидорами в салат, чтобы хоть каким-то действием отблагодарить решившего сегодня спать до обеда Эрхарта за вчерашний ужин. Не порезался только чудом. До глубины души гордый собой, он по привычке уселся за пианино, разбудив задремавшего под лавкой Хьюго проверкой всей малой октавы, за что схлопотал мокрый тычок в щиколотку и минутный скулеж. Поняв, что останавливать эту пытку над чувствительными барабанными перепонками вовсе не собираются, пес сдался и обижено ушел досыпать на улицу. Эрхарт действительно проснулся ближе к обеду, с постным лицом пожелал Рейнмару доброго утра в ответ на издевательскую шуточку, после на десять минут исчез за дверью в мастерской, вернувшись немного посвежевшим, но все таким же недовольным. — А вы… — Рейнмар запнулся, придумывая новую шутку, когда тот стал усаживаться за стол. — А… Все, я понял. Одного взгляда хватило, чтобы осечься и как бы в извинении развести руками. Точно, они же вчера пили. А Рейнмар и думать забыл, что с возрастом люди переносят похмелье куда хуже. И ладно бы просто голова болела, так он же тут с самого утра концерт решил устроить. Давая его ушам хоть немного отдохнуть, Рейнмар оставил пианино в покое и, по пути сделав себе чай, тоже уселся за стол, где Эрхарт как раз пытался разгадать тайну взявшегося из ниоткуда салата. — Вам его лесные гномы под дверь подсунули? — недоверчиво спросил он, вилкой перебирая слишком уж крупно нарезанные овощи. — Орлы принесли, — нисколько не оскорбившись, парировал Рейнмар. — Им по пути до Средиземья было, вот и подсобили. Эрхарт, хоть и явно пытался сдержаться, тихо ухмыльнулся. Рейнмар довольно покачал головой и отхлебнул чай, крайней мыслью удивляясь, что отсылку его поняли. Он иногда забывал, что Шоберт все-таки бывает во внешнем мире и не все блага цивилизации для него закрыты. — Ладно, — прервал он затянувшуюся тишину, прочистив горло, — спасибо. Это мило с вашей стороны. Рейнмар едва успел прикусить язык, чтобы в ответ не набросать на вентилятор того, что сулило стать причиной нового спора. Он позволил себе только недовольный взгляд, но вскоре отвел и его, принимаясь следить за гоняющимся за собственным хвостом Хьюго. Тот, по всей видимости, сегодня отчего-то решил остаться дома, а не собирать клещей по лесу. — Я хочу потребовать кое-что взамен, — неожиданно даже для себя заговорил Рейнмар. — Ожидаемо, конечно. — Эрхарт саркастично фыркнул. — И что же? — Я нашел одну вещицу, когда прибирался в первый день… — Решено было начать издалека, чтобы не отказались сразу. — Мне она сейчас ни к чему, но по вам, честное слово, явно который год плачет. Если согласитесь, то обещаю провести исключительно однодневную акцию невиданной щедрости и не трепать вам нервы целый день. А взамен — вот этими самыми руками, — он для наглядности и впрямь продемонстрировал ладони, — которые, между прочим, здоровались со всей голливудской когортой, выщипать вам брови, потому что это, без обид, если что, громкий — заметьте, уже даже не тихий — ужас. Закончив эту тираду, он в нетерпении уставился на откровенно подвисшего Эрхарта. Тот, пожалуй, ожидал чего угодно, но явно не этого, а потому ответами стали только нескорый и неуверенный кивок и дерганье плечом. Рейнмар аж нахохлился от гордости. Пожалуй, если бы не цена, которую назвал он за эту пытку, ситуация обернулась бы иначе. Ему в самом деле это давно в голову приходило, только вот никак не образовывалось в цельную мысль. Но вчера, когда они вдвоем за этим же столом распивали вторую по счету бутылку, Эрхарт подпалил себе небольшую часть брови, пытаясь прихлопнуть комара, залетевшего через приоткрытую от духоты форточку; Рейнмар же после пьяного, а оттого искренне гневного монолога о том, что, если его укусят, он спалит тут все к чертям собачьим, вдруг вспомнил, что в ведре с хламом, который он туда скидал в надежде, что когда-нибудь пригодится, имеется вполне себе приличный пинцет. С той самой минуты он и пообещал себе, что обязательно всеми правдами и неправдами (а может даже и силой) подобьет Эрхарта на первую в его жизни косметическую процедуру. И все-таки удивительно, что он так легко на это согласился. Но Рейнмар, не желая на этом зацикливаться, быстро списал все на заторможенность от похмелья. Он едва вытерпел все двадцать минут ледяного компресса на лодыжку, прежде чем взлететь по лестнице, в два счета отыскать пинцет среди завалов и спуститься обратно к пересчитывающему немногочисленные остатки дров Эрхарту. — Надо будет наколоть потом, — в пустоту задумчиво сказал он и уставился на поблескивающее в солнечных лучах будущее орудие пыток. — Ну и… как? — Мне будет удобнее, если вы сядете на пол, — сразу начал Рейнмар, усаживаясь на диван и указывая на место рядом. — Работы очень много, а руки на весу устанут. Эрхарт, украдкой вздохнув, все-таки выполнил сказанное, хоть и сделал это с таким настороженным видом, будто Рейнмар ему тут пилюлю с цианидом тайно пытался подсунуть. Он аккуратно уперся затылком в край дивана и коротко вздрогнул, когда Вут бесцеремонно взял его за челюсть с одной стороны, приподнимая голову так, чтобы было удобно тянуться к бровям. Прямо под его пальцами ощутимо дернулся кадык, когда в образовавшейся тишине опасно щелкнул пинцет. Эрхарт тут же закрыл глаза, точно бы боялся смотреть, а Рейнмар едва заставил себя не рассмеяться от этого. И без того, пожалуй, тут бедному сорокалетнему мальчику психологическую травму устраивает. Он примерно понимал, как следует строить форму брови — все благодаря Джин и меняющимся как перчатки косметологам, каждый из которых считал своим долгом объяснить ему процесс процедуры. Может, они пытались так с ним флиртовать или набивали себе цену, но работало это откровенно плохо, потому меньше всего Рейнмар в те минуту хотел слушать чьи-то разглагольствования. Как бы то ни было, сейчас эти знания наконец пригодились. У Эрхарта было хоть и несколько вытянутое в зоне подбородка, но в остальном квадратное, удивительно подходящее к изначальным бровям лицо, а потому оставалось лишь убрать излишки с одной стороны, нивелировать потери на другой и расширить зону переносицы, чтобы издали не казалось, будто к бровям давно стоило бы прибавить приставку «моно». Об этих мыслях, конечно, Рейнмар и словом не обмолвился. Не хватало еще, чтобы над ним стали подтрунивать и из-за этого. Все-таки даже ему самому казалось, что подобная информация должна обходить мужчину — только если тому это не требовалось по профессии — за километр. А лучше за два. — Что планируете потом весь день делать? — пытаясь отвлечь Эрхарта, заговорил он и потянулся к первому выходящему за мысленно намеченный контур волоску. — Отходить от шока, полагаю, — усмехнулся Эрхарт, следом ойкая скорее от неожиданности, чем боли. Рейнмар виновато поморщился, столкнувшись с его недовольным взглядом. — Ладно, я хотел порисовать немного. — О, — он тут же оживился, — а что именно хотели рисовать? — Да там… реку. Эрхарт сдавленно кашлянул и быстро отвел взгляд, принимаясь теперь рассматривать потолок. Рейнмар понимающе кивнул и не стал продолжать эту тему, методично выщипывая волосок за волоском, после каждого болезненно шипения останавливаясь и давая Эрхарту немного передохнуть. — А вы? — М? Он, отвлекшись, случайно прищипнул рядом с бровью, и зашипел вперед Эрхарта, растирая и без того красную кожу. Шоберт, вопреки ожиданиям, на это только весело фыркнул. — А вы что делать будете? — повторил он, послушно поднимая голову вслед за по-прежнему лежащей на скуле ладонью. — Еще повожусь с пианино, там вроде немного осталось, — не так уверенно, как бы хотелось ему самому, ответил Рейнмар. — Значит, скоро уже наконец поиграете? — Ничего не обещаю, но постараюсь. Он мягко улыбнулся, большим пальцем проводя под бровью там, где только что окончил работу. Оставалось пройтись по верхам, а затем можно будет браться за следующую. — Там скоро? А то у меня уже спина затекла, — пожаловался еще минут через десять Эрхарт, показательно ерзая. Рейнмар, что-то проворчав себе под нос, несильно толкнул его ногой по бедру и продолжил сосредоточенно расправляться с левой бровью. Пожалуй, он переоценил свои силы, потому что времени это заняло непомерно много, пусть часть вины за это Рейнмар и переложил на запущенность самого Эрхарта. Встать тот смог очень нескоро и первую минуту двигался исключительно с кряхтением, точно лет ему было ровно в два раза больше, чем на самом деле. Рейнмар же пережил все гораздо легче, пусть пальцы его несколько саднило от однотипных зацикленных действий, и подскочил так живо, что Эрхарту искренне стало завидно. Но виду он, конечно, не подал, продолжая ковылять к мастерской. Рейнмар вышел следом, с трудом уговорил его сойти по лестнице и, оказавшись рядом, за все ту же сторону челюсти повернул лицо к солнцу, повнимательней разглядывая плоды своих трудов. Да, краснота под второй бровью еще не сошла, но все уже смотрелось гораздо лучше. Не то чтобы изменения были прямо-таки критичными, однако… Он не мог сформулировать это в полной мере, но что-то в Эрхарте все-таки неуловимо поменялось. И дело, пожалуй, было не только в бровях, потому что во взгляде его, так не вовремя отведенном при столкновении с чужим, он тоже заметил что-то новое. Еще бы одежду поменять… Да, было в этих джинсах, небрежно закатанной рубашке и перепачканной краской футболке что-то мужественное и потому притягательное, но того же результата можно было добиться менее радикальными методами. Выбрать бы только верное время, чтобы поднять эту тему… Сейчас особенно ярко вспомнились его вчерашние слова о семье и всем прочем, отчего Рейнмар по обыкновению чуть не разревелся белугой. И все же… Действительно жаль, что Эрхарт так и не смог найти себя в семейной жизни. Большая потеря, подумалось, для женского мира. И не только потому, что он невообразимо хозяйственный. Лицом, пусть даже с теми ужасными бровями, он тоже вышел. У Рейнмара снова зачесался язык спросить о том, почему же все-таки он оставил идею брака, но он тут же себя одернул, вспомнив, как умело Эрхарт может соскальзывать с неприятных ему тем. А эта была определенно такой, если не хуже. — Можно мне уже пойти? — с какой-то неестественной и слабой улыбкой спросил он, оглядываясь на оставшуюся за спиной мастерскую. — Хочу успеть хотя бы начать до того, как солнце зайдет. — А… да, конечно. — Рейнмар в неловкости прочистил горло и пожал плечами. — А вы… ну, посмотрите, как получилось? Или вам все равно? Эрхарт уже открыл рот, явно собираясь согласиться с последним, но вдруг дернул плечом и, в два шага преодолев небольшое расстояние от лестницы до стола, нашел на том то самое зеркало, что так подло несколькими днями ранее демонстрировало обезображенное лицо. Рейнмар поспешил следом, вальяжно занял хозяйский стул и стал с важным видом ждать вердикта. — Я, может, слепой, но мало что изменилось, — весело проговорил Эрхарт, проводя пальцем под выгнутой бровью. — А вот тут вообще один в один, как вчера после той свечи. Что вы там так долго делали? — Проверял вам зрение, очевидно, — с напускной обидой фыркнул Рейнмар и для пущей наглядности сложил руки на груди. — Ответ неутешительный. Серьезно, я там столько повыдергивал, что можно из волос коврик для ванны сделать. — Ладно, верю на слово. — Эрхарт отложил зеркало и повернулся к нему с каким-то виноватым видом. — Не обижайтесь только. Я, видно, не для этого вашего, — рука его нервно дернулась к лицу, — создан. — Как раз для этого, думаю. Вы красивый, вам бы только постараться получше. Рейнмар подбадривающе ему улыбнулся, хоть смутился чуть ли не больше, чем Эрхарт, чьи почти эльфийские кончики ушей тут же заалели. Едва ли не силой заставив себя успокоиться, продолжил: — Я тоже так первое время реагировал. Потом к подобному привыкаешь. Ну, к получасовой процессии перед сном, конечно, привыкнуть трудно, но даже она в какой-то момент становится в радость. — К процессии? — А… да, это… Ну, я обычно выхожу из дома по делу, а потому по приходе нужно смыть макияж, нанести миллион кремов, масок и всего прочего. Очень долго, муторно и дорого. Вам, конечно, так много не нужно будет, если вдруг решитесь, но пару кремов и скрабов могу посоветовать. В какой-то момент правда становится приятно, надо только в привычку ввести. Он действительно был готов начать перечисление и уже морально подготовился, но Эрхарт ожидаемо уцепился лишь за одну деталь: — Макияж? Рейнмару одного его тона хватило, чтобы услышать дзинькающий звук — это тот самый макияж упал в копилку к серьге и бальзаму. Воцарилась недолгая тишина, за которую он безуспешно попытался испепелить давящего смех Эрхарта взглядом. — Вы поры мои вообще видели? — вздохнув, решил подойти к делу со всей серьезностью Рейнмар. — Их только три слоя консилера, тональника и пудры перекроют. Не хотелось бы, знаете ли, сиять на камере как масляный пирожок с вокзала. И вообще, макияж — это чисто номинальное название. Брови мне не сурьмят. — А жаль. Вам бы, думаю, пошло. Эрхарт со смехом успел отскочить от размашистого удара тростью по ногам и едва не врезался в угол стола, принимаясь защищаться от последующих не менее коварных нападений. Рейнмар, злобно сопя, успел пару раз попасть по голеням, а потом главное оружие его было нагло выхвачено из рук. Согласились вернуть только после признания полной и бескомпромиссной капитуляции и клятвенных обещаний не повторять такого впредь. — Версальский договор какой-то, — пробубнил себе под нос Рейнмар, выхватывая трость обратно и принимаясь показательно валко подниматься. — Ну-ну, я вот приду через несколько лет с тракторами и кукурузниками, посмотрим, что вы тогда делать будете… — Без усов не возвращайтесь, — хохотнул ему вслед Эрхарт, уже вовсю занятый поиском самодельного мольберта. Рейнмар хотел было остаться и поглядеть, как же он будет рисовать, однако для пущей эффектности своего обещания пришлось все-таки удалиться в дом и снова сесть за пианино. Вернуться к его настройке после последних американских горок по мыслям и эмоциям оказалось весьма трудной задачкой, да и усидчивости к тому времени уже поубавилось, но он поклялся себе, что за сегодня — максимум за завтра — должен разделаться с этим чертовым инструментом окончательно. Он прервался только через полтора часа, когда Эрхарт зашел за чаем и, оставляя чашку и ему, вскользь бросил что-то про приближающийся ужин. Рейнмар, разумеется, по обыкновению предпочел бы это игнорировать, однако что-то неуловимое внутри него повторяло фразу эту чужим голосом так долго и упорно, что очередная капитуляция была лишь вопросом времени. Пальцы неприятно зудели после настройки, а руки несколько тряслись от долгого усердия, когда он, допив на удивление сладкий чай, стал аккуратно вытаскивать некогда безумно раздражающую его поваренную книгу из-под звенящих банок со всевозможными крупами. Рейнмар не особо понимал, что планирует там найти, особенно с учетом его умений и скудным набором продуктов, но все равно упорно перелистывал страницу за страницей в надежде чудом отыскать хоть что-нибудь подходящее. Нашлось только через мучительных минут семь, когда подушечки пальцев были близки к тому, чтобы резаться о каждый последующий разворот. Рейнмар, аккуратно заложив указательный палец меж страниц, присел на корточки у холодильника и стал сверяться со списком. И глаза его на каждом пункте расширялись все больше — все сходилось. Во рту уже успела собраться сладкая слюна, как взгляд зацепился за так подло написанную в самом низу позицию. Рейнмар перечитал еще трижды, надеясь, что строчка эта вот-вот исчезнет, но чуда не случилось. Но и тогда он не собирался сдаваться. — У вас есть сыр? — без лишних вступлений спросил он у Эрхарта, продолжающего возиться с картиной. — Сыр? Зачем вам сыр? — удивился он и, забавно нахмурившись, уставился на книгу. — И откуда у вас… Кто вам ее подсунул? Только не говорите, что пытались убить ею паука или комара. — Очень смешно. Я тут… нашел, в общем. Нужен сыр. Рейнмар украдкой вздохнул и закатил глаза, недовольный тем, что так глупо подставился по-прежнему раскрытой книгой. Надо было делать вид, что ему просто захотелось сыра. Эрхарта же его аргумент явно не устроил, и он, отложив кисть, в два шага преодолел небольшое расстояние, нахмурился еще сильней и только протянул ладони к книге, как тут же осекся: — Черт, руки все в краске. Покажите, где. Они так и остались где-то на уровне его груди, когда он плавным маневром остановился сбоку от Рейнмара, едва касаясь его плечом, и склонил голову к отделенным длинным пальцем строчкам. — В холодильнике есть филе, грибы, лук и майонез, — перечислил Рейнмар, с каждым словом смещая палец ниже. — Перец я видел на полках. Нужен только сыр. — Так это… что-то вроде шницеля, но вместо панировки… грибы? — И сыр. — Он кивнул. — Которого, как я понимаю, нет. — Да нет, есть он. Немного, правда, но есть. Вам повезло, кстати, я его впервые решил с собой взять. — Да-да, порадуюсь этому потом. Куда вы его запрятали-то? После небольшой зрительной конфронтации ему все-таки была выдана устная карта к сокровищам, и Рейнмар, едва опять не уронив все на пол, наконец убрал книгу обратно. В ней больше не было никакого смысла — за то время, пока он искал чертов сыр, рецепт успел отпечататься чуть ли не по обратную сторону век. Еще на стадии нарезки грибов он успел раз сто пожалеть о том, что вообще за это взялся, потому что ножом приходилось орудовать до того медленно и аккуратно, что руки вскоре стали болеть от одной лишь мысли о движении. Рейнмар с завидной регулярностью тяжело вздыхал и иногда останавливался, давая себе передышку. Захотелось все бросить и сделать вид, что не затевал он ничего вовсе, как в голову пришла быстрая, как пуля, мысль, воспротивиться которой не удалось, несмотря на все усилия. Рейнмару вдруг подумалось, что Эрхарту, пожалуй, будет приятно, если он приготовит ужин. Утром же было, путь он и скрыл это за той глупой шуткой. Актер из него, как ни крути, никудышный. Еще дней пять назад до его чувств Рейнмару не было никакого дела, но теперь… Он все пытался вспомнить, когда же его мнение успело так измениться, но в голову приходили лишь обрывочные воспоминания: те, что у реки, здесь, на крыльце, и там, у дивана. Эрхарт, несмотря на все загибания пальцев и брезгливость, был к нему добрым, и сейчас хотелось хоть немного побыть таким же в ответ. — Вам помочь? Он, точно бы почувствовав, что думают о нем, прервал этот странный поток мыслей, возникая с небольшим полотенцем в дверном проходе. Рейнмар нескоро и отрывисто кивнул и указал на филе, к которому пока и не притрагивался вовсе. Он вообще сомневался, что сможет отбить его должным образом. — Вы хорошо нарезали грибы. — Эрхарт кивнул в сторону тарелки, куда Рейнмар теперь сгружал лук. — Я почти по-отцовски горд. — Считайте, что так готовлюсь сделать вам подарок. Он фыркнул и смерил его раздраженным взглядом, не давая ни на секунду заметить, что в самом деле приятно смутился от этого комплимента. Эрхарт же, казалось, проигнорировал одновременно все и вскинул брови, тут же в удивлении прикладывая под одной из них палец, точно недостаток волосков доставлял ему дискомфорт. — Подарок? — Ага. — Рейнмар тихо усмехнулся, когда он наконец закончил эту странную инвентаризацию, и продолжил уже не так саркастично: — На последний день. Прощальный, так сказать. Эрхарт, только готовый парировать такой же колкостью, вдруг осекся, отрывисто кивнул и стал сосредоточенно отбивать филе деревянным молоточком, не отводя от него потемневшего взгляда. Рейнмар тоже притих, не понимая, отчего его слова вызвали такую реакцию. Он-то думал, что они оба считают дни до того момента, как можно будет выехать в цивилизацию. — Ну, — наконец прервал гнетущую тишину Эрхарт, единожды шевельнув мощными желваками, — за оставшиеся восемь дней поваром вы, конечно, не станете, но что-нибудь пригодное готовить научитесь. — Буду стараться. — Рейнмар снова шутливо фыркнул и чуть толкнулся плечом. — Сможете потом хвастаться, что у вас голливудская звезда домохозяйкой поработала. — Думаю, мне лучше хвастаться тем, как стоически я вынес пиление мозгов. А вот в голосе Эрхарта шутки по-прежнему было мало. Оскорбленный до глубины души Рейнмар сник, передернул плечами, понимая, что спорить с этим утверждением вряд ли получится из-за его чертовской правдивости, и, ссыпав в тарелку укроп, со всей серьезностью спросил: — Мне извиниться? — Да нет, я даже могу сказать вам спасибо за еще один аргумент в спорах с семьей. Эрхарт криво усмехнулся, бросая на него быстрый взгляд, и с новой силой ударил по кусочку филе, едва не раздробив то на две части. Рейнмар вздрогнул от неожиданности и впился подровненными самой настоящей наждачкой ногтями в ладони, запрещая себе вестись на эту провокацию. — Да что я такого вам сегодня сделал-то? — спустя добрых секунд пятнадцать все-таки спросил он, со стуком упираясь руками в стол. — Ладно раньше, там еще понятно, но сейчас?.. А… — Он нервно закачал головой, точно собачка на бардачке у таксиста. — Или вы мне так мстить за те разы решили? Эрхарт, до этого полностью его игнорируя, вдруг замер, нахмурился, передернул плечом и так завис, пока наконец не поднял на него полный какого-то детского сожаления взгляд. Рейнмар, готовый в случае положительного ответа разве что заживо Эрхарта не закопать, тоже остановился и терпеливо выгнул бровь, оставляя за ним право заговорить первым. — Нет, я… Извините, просто настроение дурное. Он качнул головой, откашливаясь, еще раз на него виновато глянул и стал выкладывать филе на смазанный противень, пока Рейнмар нервно мешал все нарезанное с майонезом. — Мне так не показалось. В начале вы были вполне веселым. — Не знаю. Может быть. — Я что-то не так сказал? Они снова оба замолкли и уставились друг на друга. Эрхарт по-прежнему с сожалением, а Рейнмар — выжидающе. И все равно это походило на невербальный кулачный бой. — Нет. — Первым сдался Шоберт, снова дергая головой. — Здесь вообще нет вашей вины. Это мне нужно поменьше думать о всяком. — И о чем же таком вы думали? — Это важно? — Ну, раз вы решили на меня вызвериться, то да. Рейнмар, поняв, что снова ступил на минное поле, подбадривающе ему улыбнулся и встал рядом, чтобы выложить смесь на каждый из кусочков. За спиной уже изредка щелкала разгоревшаяся духовка. Эрхарт же снова взял тайм-аут, пытаясь найти успокоение в размеренных движениях Вута, и только потом, морально подготовившись, как на духу выдал: — Я думал о том, что вы единственный за последние лет двенадцать человек, которого я при лучшем раскладе мог бы — и, пожалуй, сделал бы это с радостью — назвать другом. — Желваки его на секунду выделились болезненным припухлостями и тут же затерялись на мгновенно побледневшем лице. — Ну, если не учитывать тот факт, что вы невероятно зазнавшийся актеришка, которого через восемь дней я больше никогда не увижу. С этой минуты Рейнмар претензий больше не имел. У него и без мыслей, а от одних только слов внутри неприятно кольнуло, аукнувшись следом невыносимым желанием нагрубить. Он не особо понял, на что похоже это ощущение, но оно показалось ему неуловимо знакомым, будто что-то такое уже случалось с ним когда-то — и было это так давно, что остался лишь флер. Эрхарт по-прежнему выглядел мрачнее тучи, беспокойно вертя в руках молоточек. Смотрел он куда-то в сторону стыка стены и пола, и желваки на побледневшем лице его неустанно дергались. Рейнмар тоже не сразу осмелился поднять на него взгляд, все подбирая слова — такие, чтобы еще больше не усугубить ситуацию, как любил он то делать обычно. Впрочем, на обратное он и способен-то не был. И сполна в этом убедился, когда счет пошел уже на второй десяток секунд в тревожной тишине. Он взаправду не умел подбирать слова; все его красноречие кончалось на сочиненных когортой сценаристов строчках и витиеватых объяснениях Биркена о том, что именно стоит говорить журналистам в той или иной ситуации. На поддержку он тоже был мало способен, и, как думалось ему самому, повинно в этом было исключительно детство — ему просто-напросто неоткуда было взять пример. Но сейчас ужасно хотелось сделать хоть что-то, а потому Рейнмар, пусть неуверенно и со здравой опаской, применил единственный знакомый ему метод, который пару раз вроде как — он не был уверен на все сто, раз уж на то пошло — вполне себе сработал. Он с тихим стуком отложил нож, полубоком приблизился к Эрхарту и несколько топорно заключил его в слабые объятия, так и замирая в идиотской и до крайности неудобной позе. Шоберт тоже застыл, и так, с профиля, Рейнмар мог видеть только контур его нахмуренных бровей, что — и об этом подумалось с неожиданной и неуместно веселой улыбкой — еще сегодня утром при подобном раскладе полностью бы перекрыли все подвижное веко своей ныне испарившейся массивностью. — Что вы делаете? — тихо и с какой-то неясной хрипотцой проговорил Эрхарт, так и не предпринимая попыток хоть немного пошевелиться. — Обнимаю вас, — со всей серьезности ответил Рейнмар и для наглядности скрестил к тому времени жутко затекшие руки сильней, сам того не осознавая притягивая пошатнувшегося Шоберта ближе. — Неужели? — продолжил он по-прежнему неясным им обоим тоном. — Зачем вы это делаете? — Чтобы вас поддержать, очевидно. Он даже немного щеки надул, недовольный его недогадливостью, и приготовился в случае чего читать гневную тираду о том, как же ему повезло, что его обнимает он. Но плечи под руками мгновенно напряглись пуще прежнего, а затем так же быстро и неожиданно расслабились. Рейнмар чуть отшатнулся, почувствовав начинающееся движение, но тут же смекнул, что Эрхарт просто пытается развернуться. И вот, спустя бесконечных секунд пятнадцать, а то и больше, объятия получились сравнительно нормальными. Эрхарт неуверенно положил одну ладонь ему на бицепс, вторую — куда-то на лопатку, пропустив руку возле талии, и снова застыл каменной статуей. Он даже, казалось в неожиданно опустившейся на комнату многозначительной тишине, дышать перестал. Рейнмару же вдруг подумалось, что в последний раз с ним что-то подобное — пожалуй, осознание того, что конкретно имелось в виду под этим «подобным», не до конца было доступно и ему самому — случалось лишь в далеком юношестве. Нет, его, разумеется, обнимали, причем делали это так часто, что порою он искренне удивлялся, как талия и плечи его, за которые так любили цепляться малолетние и не очень фанатки, еще не стерлись в порошок; однако одно дело обниматься с малознакомыми и в той же степени значимыми людьми, другое же… Другое. Как бы абсурдно то ни звучало. Понятие объятий для Рейнмара вообще и в детстве, и сейчас оставалось крайне размытым и в некотором смысле извращенным. Отец его никогда не обнимал, потому что любые телесные контакты (исключая рукопожатия и рукоприкладство, разумеется) считались им женской прерогативой, а мать, вопреки мнению отца, просто-напросто забывала о подобном и тоже редко притрагивалась к старшему сыну, предпочитая растрачивать на деле не такой уж и всеобъемлющий инстинкт на младшего. Для Бертольда в этом списке тоже место имелось — он на долгие годы поселил в Рейнмаре чувство отвращения к объятиям, вечно прилипая то к ногам брата, то к рукам, а то и к его спине, стоило только тому сесть на более-менее низкую поверхность. Все это сформировало такой прочный ком недоверия, омерзения и страха, что, когда Рейнмара впервые за жизнь обняли по-настоящему, он застыл в панике и мог разве что метать испуганные взгляды от одного конца комнаты до другого. Черт… хотел бы он вспомнить, что сказал ему тогда Пауль, чтобы повторить эти слова Эрхарту. Хоть вряд ли он вообще сейчас был способен заговорить — к горлу снова подступил противный комок, а язык мертвым пластом прижался к небу. Иронично, но впервые за жизнь Рейнмару хотелось пустить слезу не из-за прошлого, а из-за будущего. Они ведь и впрямь никогда не увидятся. Эта мысль была такой до ужаса банальной, что Вут едва не дал себе подзатыльник за то, что не дошел до нее раньше. Он всегда рассматривал неумолимо приближающийся четырнадцатый день только со стороны возвращения во внешний мир. Исключительно как факт. То, что Эрхарт сгинет так же, как и эта чертова хижина, ему и в голову не приходило. С другой стороны, это было логично. В реальности, там, за лесополосой, они бы никогда не имели возможности даже заговорить, а тут… Природа стерла все социальные границы, и было совершенно логично, что магия эта с треском разрушится, стоит лесу остаться позади. И все же… Как и Эрхарт в нем, Рейнмар увидел друга. Да, с натяжкой, да с попущениями на его выходки, да с его первоначальным полнейшим отторжением странных лесных порядков. Но друга. И опять — впервые за много лет. Рауе, что иронично и в той же мере печально, был не только его первой и последней любовью, но и таким же другом. Ему ужасно хотелось сказать, что и у него «друзей» к двадцати шести годам можно пересчитать по пальцам одной руки, что он, пожалуй, как никогда и никто понимает, что был бы рад в действительности стать друзьями, но он побоялся снова все превратить в акт самобичевания и слезливых просьб пожалеть. А потому смолчал и с трудом сглотнул ту невыносимую тяжесть у гланд. К моменту, когда он, не желая еще больше смущать Эрхарта, наконец отстранился, о былых чувствах его можно было догадаться лишь по поблескивающим в переменчивом свете свечей глазам. — Когда вы в последний раз обнимались? — несколько строго, будто учительница младших классов, спросил Рейнмар. — Э-э… месяца два или три назад. — Эрхарт нервно потер острый кончик болезненно бордового уха и добавил заметно тише: — С племянницей. — Да ну, это не считается. Когда вы нормально обнимались? Рейнмар несильно пихнул его в плечо и ненадолго отошел, чтобы убрать противень в духовку. Неуверенный ответ раздался уже в спину: — Не помню. У нас в семье… ну, не то чтобы принято что-то такое. Особенно с сыновьями. Отец считал, что это подрывает мужественность, вот и повелось. Снова пришлось сглатывать разом подкативший ком. Рейнмар с трудом заставил себя принять будничный вид и поднялся с корточек, мысленно засекая нужное время. — Понимаю, — прочистив горло, ответил он, — мой тоже все делил на «для людей» и «для баб», но… вы же знаете, что телесные контакты идут только на пользу? Особенно объятия. Для нервной системы это просто праздник. — Было бы еще с кем обниматься. Эрхарт как-то печально усмехнулся, в пустоту коротко покачал головой и стал собирать грязную посуду в раковину. Рейнмар, незаметно передернув плечами, постарался подбадривающе улыбнуться и повторно несильно шлепнул Шоберта по спине. — Ну, теперь можете со мной. — Ну да… Он явно через силу ответил на эту улыбку и следом же напряженно поджал губы, принимаясь нервно тереть тарелки. Рейнмар вновь замялся, с опаской провернул забытый Эрхартом кран с теплой (горячей ее назвать язык не поворачивался) водой и предпринял новую попытку сгладить повисшую в воздухе неловкость: — Вот вы говорите, что мы никогда не увидимся, но даю слово, что, как вернетесь, я еще так вам надоем своей рожей на флаерах, постерах и в рекламах, что только рады будете. — Надеюсь. Рейнмар, хоть и показательно закатил глаза, даже обидеться толком на эту грубость не смог. Постояв немного в тишине, он от нечего делать пихнул Эрхарта плечом, освобождая себе место, и тоже взялся за посуду, поздно поняв, что здешняя раковина предназначена либо для одного очень аккуратного человека, либо для ребенка. Проще говоря — он едва не развязал новую мировую войну за жизненное пространство. Ну, а еще за губку. — В общем, — позже проговорил он, недовольно осматривая похожие на пулевые отверстия пятна от брызг, — если захотите еще обняться — я к вашим услугам. Все-таки не зря тренировался десять лет, нужно ж куда-то навык девать. — Десять лет? — не понял Эрхарт и отошел протирать не менее забрызганный стол, попутно скатывая вымокшие рукава рубашки. — Ага, я ж десять лет актерствую. За это время со столькими людьми переобнимался, вы б знали. Он не стал его посвящать в особенности этих самых объятий, в последние пару лет больше похожих на пытку; никогда ведь не знаешь, захочет ли тот милый восточный мальчик в подозрительном балахоне просто повисеть на твоей шее или пырнуть раскладным ножичком под бок. — Ну так… Рейнмар нервно кашлянул в кулак, усаживаясь на край только-только протертого стола, за что тут же получил влажной, а потому мерзкой на ощупь тряпкой по ноге. Пересилив желание смертельно обидеться, продолжил: — Обращайтесь, короче, если что. Эрхарт, недовольно оглядев до сих пор возлегающую на клеенчатой скатерти его филейную часть, в попытках успокоиться медленно выдохнул, кивнул, отбросил тряпку в раковину и ретировался в мастерскую. Рейнмар же, просияв, быстро погасил вполовину оплавленные свечи и начал приделывать снятые крышки к пианино. В том, что тотальной настройки больше не предвидится, он не сомневался. Эрхарт вскоре вернулся и стал возиться в гостиной, ища, куда устроить картину. Рейнмар первое время пытался делать вид, что сосредоточен на прилипшей меж деревяшек в стене пылинкой, но вскоре не выдержал и, шумно отставив наспех налитую кружку с чаем, подошел поглазеть на холст. Уже издали он заметил реку. Как настоящая, она изгибалась вокруг мшистого валуна с поросшими поверху раскидистыми деревьями, чьи ярко-зеленые листья так и норовили сорваться в беспокойную воду, и поблескивала в лучах летнего солнца. Потом, приблизившись, Рейнмар увидел и знакомый причал с двумя не менее знакомыми спинами. Они еще не были прорисованы, а набросаны лишь так, на скорую руку, но уже отзывались в груди каким-то необъяснимым уханьем, точно бы возвращая в тот самый день. — Вау, — не удержавшись, с придыханием выдал он и тут же смущенно стал цепляться за трость. — Ну, красиво, то есть. Я так хотел сказать. Да. — Спасибо. Эрхарт потер мочку заалевшего уха и пожал плечами, будто бы такой талант был подвластен всем и каждому. Рейнмар же едва удержался, чтобы не коснуться пальцами набегающей на ноги сидящих волны. Казалось, что, стоит только коже соприкоснуться с холстом, он обязательно ощутит холод воды, а самого его окутает тот самый запах ила и свежей травы. — Думаю, ее в первый же день купят, если в магазинчике своем выставите, — со всей серьезностью проговорил он, оглядываясь на Эрхарта. — Нет, не выставлю. — Он коротко прочистил горло, словно бы тут же пожалел, что не подыскал слов получше. — Эту — нет. — Отчего же? — Пусть хоть что-то на память останется. Рейнмар, понимающе кивая, чуть ли не до крови прикусил губу. Ему бы тоже хотелось взять что-нибудь себе на память, но у него была разве что пепельница. Глупость, пожалуй, но еще позавчера он бы рассмеялся от такой мысли, а теперь нервно вспоминал, что же еще может с собой забрать. Казалось бы — разве не лучше забыть этот чертов лес как страшный сон? Не правильней ли будет сделать вид, что его и не было вовсе, что все эти две недели он просто беспросветно пил где-нибудь на островах? Раньше он бы так и поступил. Но память ему нужна была не о лесе, не о хижине, не о хре́новых курах и всем прочем, о чем в действительности хотелось забыть. Но он правда хотел бы помнить об Эрхарте. Хотя бы как о человеке, вытерпевшем все его выходки. Как о том, кто спас ему жизнь, в конце концов. Он искренне жалел, что так поздно пошел на мировую, считал, что, пожалуй, зря позволил себе думать, будто в лесу запираются одни психи, маньяки или все вместе. Может, ему даже было стыдно за все те обидные прозвища для Эрхарта, что он сам же навыдумывал. Теперь он казался ему… нормальным. Не в том смысле, который по обыкновению подразумевают люди, а в истинном значении этого слова. Эрхарт был нормальным. Гораздо нормальнее его самого, если так подумать. Он не был напыщенным, не пытался никому ничего доказать и не рвался к тому, чем не смог бы никогда обладать, как часто то бывает в том мире, к которому так привык Рейнмар. И это снова как никогда делало его похожим на Пауля. — Думаю, я смогу завтра поиграть, — прервал задумчивую тишину Вут, так и не отводя взгляда от вобравшей его в себя картины. Эрхарт, как мог он видеть боковым зрением, слабо, но тепло улыбнулся и кивнул, почти бесшумно выражая надежду на то, что Рейнмар окажется лучшим музыкантом, нежели поваром. Даже оскорбиться на эту шутку не вышло — сказана она была до того невинно, что вызвала лишь ответную улыбку. В течение следующего часа, проведенного за чтением (в случае Эрхарта) и мучениями с компрессом и разминкой лодыжки (в случае Рейнмара) из духовки был вытащен на удивление вкусный и не пригоревший ужин, что едва не сгинул в прожорливой пасти Хьюго, следом ушедшего обижено сопеть на подстилку. Вут же, краснея одновременно и от важности, и от смущения, после третьей по счету похвалы предложил заменить словесную благодарность вином и уже так, подвыпивший и повеселевший, отправился спать.