Соляр

Проснулся он стремительно и от странного звука, напоминающего барабанную дробь военного марша. Несколько раз неуклюже перевернулся с бока на бок. Сквозь еще не сошедшую дремоту поругался на громкость. Уже совсем отчаявшись, прижал к ушам подушку. Рейнмар не сразу понял, что так стучат его собственные зубы. За щелями в стенах на пару со сверчками и припозднившимися птицами бесновался самый настоящий ураган. Так ему, по крайней мере, казалось теперь, когда он вдруг понял, что все тело не просто замерзло, а натурально окоченело. Не спасали ни плед, ни излюбленная поза эмбриона со стиснутой в объятиях подушкой. Он попробовал перетерпеть, как делал то обычно, порою по несколько раз на ночь просыпаясь от сквозняка, но нынешняя ситуация ни в какое сравнение не шла. Все на чердаке вымерзло так, что к утру сулило покрыться инеевой коркой. А ведь стрелка на будильнике едва перевалила за сорок минут второго. Рейнмар, за эти бесконечные полторы минуты в полной мере осознав, что к рассвету такими темпами превратится в ледяную глыбу, нашарил в темноте трость, осторожно спустил ноги на промерзшие полы и, шипя на каждом шагу так, будто в ступни его вонзались тысячи игл, стал спускаться по лестнице. Он не особо понимал, что собирается делать. Может, потребует развести камин, может, согреется и гневной речью о том, что его тут в самом деле пытаются убить; это не имело значения, ведь начало у этих двух вариантов было одно — разбудить Эрхарта ночным визитом. Только когда в темноте комнаты наконец вырисовалось недовольное заспанное лицо с отпечатком подушки на щеке, Рейнмар перестал долбить по косяку и принялся кутаться в наброшенный на плечи плед. — Я так больше не могу, — со всей серьезностью заявил он таким тоном, будто то было поводом для всемирного траура. Привалившийся виском к двери Эрхарт же, приоткрыв лишь один глаз, неразборчиво пробубнил: — Что-то случилось? — Да. Я замерз. Шоберт в ответ что-то неясно, но явно не радостно буркнул, потер слипающиеся глаза и, еще недолго пошатавшись из стороны в сторону, наконец созрел для следующего вопроса. — И что вы предлагаете? — Не знаю. Дайте мне одеяла или… да хоть что-нибудь! Там очень холодно. Рейнмар нервно дернул подбородком, указывая то ли на лестницу, то ли на проползавшего по ней мелкого жучка, и для пущей убедительности сделал еще один оборот пледа вокруг плеч. Не давая постепенно начинавшему дремать Эрхарту окончательно уснуть, продолжил: — Можете еще камин развести. А потом, спохватившись, уточнил: — Но я на диване спать не буду — верчусь, могу упасть. Повисла долгая напряженная тишина, за которую Эрхарт, в раздражении подумалось Рейнмару, снова задремал. Он уже готов был показательно громко гаркнуть, чтобы все ближе склоняющаяся к косяку голова его припечаталась об дерево, однако ровно в ту же секунду Шоберт, будто почувствовав готовящуюся подлянку, подозрительно беззаботно произнес: — Заходите тогда. — Чего? Он уставился на него до того по-детски шокированным взглядом, что Эрхарт не смог сдержать смешка. Он молча распахнул дверь пошире и указал куда-то в темноту, делая шаг назад, к неясной и крупной тени, похожей на шкаф-купе. Рейнмар опасливо переступил порог, словно пущенная в дом первой кошка, тщетно попытался оглядеться и хоть немного сориентироваться в ночи, но смог зацепиться лишь за два отчетливо выделяющихся каким-то внутренним свечением прямоугольника на стенах — то определенно были плотно зашторенные окна. Первым, что отметилось само, задней мыслью, стал перепад температуры. Тут отчего-то было несколько душно и жарко, словно во всю работал обогреватель. Проверить, так ли это, Рейнмар, очевидно, пока не мог. Другие предметы интерьера по-прежнему оставались для него лишь контурами, о назначении которых догадываться можно было исключительно смутно. Однако крупный квадрат с еще одним у изголовья перепутать было бы довольно сложно. Но и к нему Рейнмар подошел с опаской, сперва, точно слепой, проверив тростью пол на наличие ловушек. В спину уже через раз долетали многозначительные вздохи, когда он наконец приземлился на низкую постель и с удивлением нашарил плотное одеяло. Вот так, значит… Он, получается, с одним чертовым пледом в холоде собачьем, а этот буржуй мало того что в тепле, так еще и в трехслойный кокон может завернуться. Хотелось позлиться, но неожиданная жара и сонливость разморили так, что Рейнмар смог только недовольно цыкнуть. — Так я что, могу тут поспать? — на всякий случай уточнил он, уже, впрочем, забираясь под одеяло и натягивая то по самые уши. Ответь даже Эрхарт отказом — черта с два он бы ушел. — В качестве одноразовой акции. Он снова усмехнулся и, показалось, кивнул. Рейнмар скрыл самодовольную улыбку и стал устраиваться поудобнее, вертясь на чуть пружинистом матрасе, после его собственного кажущимся самым настоящим райским облаком. Да и одеяло, пришедшее на смену тонкому пледу, чудилось чуть ли не шубой. Он так увлекся этими позабытыми ощущениями, что едва не проворонил момент, когда следом за дверными петлями жалобно скрипнула доска. Рейнмар замер, сквозь черную пелену ночи смотря на то, как светящийся прямоугольник окна ненадолго перекрывает массивная фигура и как следом эта же фигура усаживается по обратную сторону постели. Эрхарт молча улегся на самый край, зацепил угол одеяла, из-за чего замотавшийся как гусеница в него Рейнмар едва не свалился на пол, что-то буркнул себе под нос и, казалось, тут же уснул. Вут же остался молча пялиться в складки его несуразно большой футболки. — Вы что, тут собираетесь спать? — спросил он шепотом, когда первоначальный шок наконец отступил. — Да, — коротко и ясно ответил Эрхарт таким голосом, что предыдущее предположение о его сне тут же рассеялось. Рейнмар снова застыл, не зная даже, что на такое ответить. С одной стороны, ему невероятно хотелось возмутиться, ведь все его надежды на единоличное обладание в кои-то веки большой и теплой постелью разом рухнули, но с другой… Здравый смысл подсказывал, что в нынешней ситуации лучше пальцы не гнуть — вылетит отсюда с такой же скоростью, с какой и вошел. Да и что бы он предъявил Эрхарту? Что тот посмел лечь на собственную же кровать? Что сдернул у него часть одеяла? Да уж… Неделей ранее Рейнмар, может, и всерьез попробовал бы, но сейчас становилось как-то стыдно от одной только мысли об этом. И все же вот так делить с кем-то постель было для него… странным. Раньше, там, в Берлине, он в принципе старался никого не допускать к себе в кровать, а если такое и случалось, то тут же находил тысячу причин, чтобы как можно скорее спровадить визитера в гостевую комнату. Даже в отелях, когда за ним увязывалась одна из абсолютно не отличимых друг от друга моделей, он после всего старался ненавязчиво намекнуть, что с радостью снимет ей соседний номер, если на то будет потребность. Это была одна из тех вещей, в причинах возникновениях которых он не до конца мог разобраться сам. Рейнмар раздраженно выдохнул, пытаясь припомнить, что же из его детства могло послужить катализатором к такому отношению, но не успела на ум прийти хоть какая-то мысль, как тишину прорезали недовольный голос и раздавшийся следом скрип пружин в матрасе. — Ну что вас еще не устраивает? Он вздрогнул, столкнувшись со взглядом поблескивающих в темноте глаз, и недоуменно развел руками, в самом деле не до конца понимая, чего от него хотят. Эрхарт тяжело вздохнул и, перевернувшись набок окончательно, приподнялся на руке так, чтобы быть с полусидящим Рейнмаром примерно на одном уровне. — Вы уже которую минуту дышите так, будто я у вас тут последнюю рубашку забрал, — пояснил наконец он. — Да я это… о своем думал, — растерянно проговорил Рейнмар и пожал плечами, случайно и мельком заглядывая за топорщащийся от подобной позы широкий ворот футболки. Он тут же постарался перевести взгляд на окно, потому что теперь, когда глаза попривыкли к темноте и стали различать чуть больше, чем просто тени, за бесформенной тканью отчетливо вырисовались контуры мощных грудных мышц. В этом, пожалуй, не было ничего предосудительного, ведь на месте Эрхарта находилась далеко не девушка, которую это могло бы смутить, но Рейнмар все равно зарделся, радуясь, что в ночи красноту эту никто не заметит. — И о чем же? — Да там… О всяком, — уклончиво ответил он и следом прочистил горло, все еще стараясь не смотреть в сторону Эрхарта. — О детстве, короче. — И что надумали? Он бы и дальше продолжил сверлить взглядом стену до самого утра, но неожиданная разговорчивость Эрхарта совершенно выбила из колеи. Рейнмар фыркнул, обернулся на него и, забавно наморщившись, не без иронии спросил: — Вам так поговорить хочется? — Не то чтобы. — В ответ тоже весело хмыкнули и пожали плечами. — Но вы меня разбудили, теперь уснуть не могу. Так что… не знаю, терпите. — Я бы с радостью с вами поговорил, потому что тоже теперь хрен усну, но мне, знаете ли, несколько неловко. — А мне вот нет. Каждый день ведь с какими-то мужиками в постель ложусь. — Ну а кто ж вас знает. Не успел Рейнмар рассмеяться, как в плечо пришелся шутливый, но одновременно с тем вполне себе увесистый шлепок. Сквозь ехидное хихиканье ойкнув, Вут постарался зарыться под одеяло, как под защитным щитом прячась от испепеляющего все на своем пути взгляда Эрхарта, тоже явно вот-вот готового расхохотаться. Это маленькое сражение по обоюдному согласию закончилось ничьей, когда оба едва не свалились на пол, не поделив концы превратившегося в неясный тканевый комок одеяла. — Ладно, я… — отдышавшись, начал Рейнмар, в который раз поудобней устраиваясь на свернутой постели. — Я пытался вспомнить, почему мне неприятно спать с другими людьми в одной кровати. — Неприятно, значит? По-турецки сидящий рядом Эрхарт многозначительно вздернул бровь, немного подаваясь вперед. Рейнмар снова смутился. — Ну… сейчас нет. Не знаю. Не бейте только, у вас рука тяжелая. — Он тихо рассмеялся, подыгрывая шутливо замахнувшемуся Эрхарту. — Но правда, сейчас не неприятно, а просто… смущающе. — Для меня тоже, если вам легче от этого станет. — Стало. Спасибо. — После обмена усмешками продолжил: — Ну, в общем, я имел в виду, что не люблю, когда люди после секса пытаются остаться. Еще и разговоры эти душные начинаются… — Секунду… — Эрхарт непонимающе нахмурился, — люди? — Да, я так сказал, чтобы не уточнять, парень это или девушка. Рейнмар развел руками, будто бы то было само собой разумеющееся. Особенно тогда, когда он сам в этом недавно признавался. Эрхарт же несколько растерялся и стал теребить мочку уха, и Рейнмару вдруг подумалось, что то наверняка жутко красное. — Я думал… Ну… Думал, вы не встречались с парнями после того вашего… — Я с ними и не встречался. Просто спал. — Он слабо улыбнулся и с напускной беззаботностью пояснил: — Вы, наверное, неправильно меня поняли. Я тогда имел в виду, что никогда не позволял себе влюбиться. И неважно, в женщину или в мужчину. — О… Теперь же краснота на лице Эрхарта проглядывалась и сквозь темноту. Рейнмар сдержал скорее нервный, чем издевательский смешок и покачал головой. — Вы, видимо, тоже. — Что? — Ну… вы так говорили про женитьбу и все такое, как будто… не знаю, как будто у вас что-то было в прошлом, из-за чего вы не хотите начинать новые отношения. Он уставился на него одновременно выжидающе и с сочувствием, готовый если что извиниться, если задел щепетильную тему, однако Эрхарт на удивление быстро напустил на себя спокойный вид и, пожав плечами, лишь чуть-чуть тише обычного проговорил: — Да нет, ничего такого. Я бы, честно говоря, и не прочь влюбиться, раз уж на то пошло. Просто… не выходит. — Вообще? — Ну, вроде. — Нет, «вообще» или «вроде»? — настоял Рейнмар с непривычной для себя строгостью. — Это разные вещи. Эрхарт смутился от такого неожиданного напора и ненадолго замолк. Рейнмар почти видел, как крутятся шестеренки у него в голове, пытаясь сформулировать мысль настолько размывчато, насколько то вообще возможно. Впрочем, как и обычно. — Вроде… — наконец нашелся Эрхарт. — Скажем, не в тех, кто бы устроил мою семью. — А… — Рейнмар понимающе закивал, чуть откидываясь назад и упираясь руками в собравшийся за спиной одеяльный ком. — Вас сватают с деревенскими бабами, а вам бы хотелось столичных кукол? — Можно и так сказать. Эрхарт уклончиво качнул головой и буквально на мгновение отвел взгляд к окну, не успев заметить, как Рейнмар недовольно поджал губы. Так ведь и знал, что четкого ответа от него не добьется. Черный пояс у него, что ли, по увиливанию. — Вам бы политиком идти работать с такими-то формулировками, — цыкнул он. — Учились где-то так изворачиваться? — В семье. — Эрхарт как-то печально усмехнулся и снова ненадолго отвернулся к стене. — Были, скажем, обстоятельства, из-за которых пришлось научиться так общаться. Рейнмар больно прикусил язык, мысленно давая себе оплеуху за то, что вообще поднял эту тему. Да, ситуации с семьями у них с Эрхартом были явно схожи, однако имелось одно фундаментальное отличие — Рейнмар, сколько бы ни строил из себя холодную недотрогу, рассказывал охотно, стоило только подтолкнуть, а Эрхарт стоически держал оборону, как настоящий стратег лишь изредка выдавая крупицы информации, чтобы избежать лишних вопросов или конфликтов. Пожалуй, дело было в возрасте. Рейнмар, как и полагалось молодому двадцатилетнему парню, не мог долго молчать и разбалтывал все либо бутылке, либо первому встречному, если тот в полной мере умел слушать. Эрхарт же к сорока годам закостенел в своем мышлении и, в молодости так и не встретив того, кому бы мог излить душу, так и запер все свои переживания в самом темном углу. Разумеется, предположение это могло быть и ошибочным, однако Рейнмар отчего-то был стоически уверен, что как никогда — и хоть где-то — прав. — Думаю, дело не в вас, — неожиданно прервал затянувшуюся тишину Эрхарт. Рейнмар к чести своей не вздрогнул. — Что? — Это к словам о том, почему вам неприятно спать с людьми. Думаю, дело тут не в вас. Он слабо улыбнулся ему, принимаясь незаметно теребить угол наброшенного на ноги одеяла. Рейнмар ответил тем же, пусть и не до конца понял, что имеется в виду. — Вы же… вы сказали, что с тех пор никогда не влюблялись, — продолжил Эрхарт, заметив замешательство на его лице. — Значит, все, кто бывал в вашей постели, были вам никем, и никаких чувств, помимо, разумеется, похоти, вы к ним не питали. Я это к тому, что, может, в этом-то все и дело. Будь на месте тех людей те, кто вам по-настоящему дорог, ситуация вышла бы иной. Ну… мне вот тоже было бы неприятно спать — в прямом смысле — с незнакомцами. — Звучит разумно. Рейнмар кивнул скорее себе, чем ему, и задумчиво почесал подбородок. Действительно, в словах этих была истина — ни разу за всю его не такую уж и долгую жизнь постель с ним не делил тот, кого он хотя бы в теории мог бы оставить до утра. Партнеры им подбирались лениво, и ничего, кроме симпатичной внешности или фигуры, Рейнмар в них не видел и даже не желал пытаться. Да и зачем? В тех кругах, где ему пристало искать партнера, не было ни одного, кто в действительности мог бы им стать. Разумеется, недолгие (от одного дня до пары недель максимум, если верить словам коллег) связи заиметь ничего не стоит, только вот это мало чем отличается от того же эскорта. Особенно если учесть, что половина этих связей возникала с вполне себе конкретными и ясными всем целями. Вот и выходило, что одна половина их актерской братии являлась на все те ужасающе частые вечеринки в гордом одиночестве, а вторая — с кукольной внешности парнями или девушками, при виде которых все старались делать вид, будто не знакомы с ними куда больше положенного. Если с актерами, режиссерами, моделями и так далее по убыванию в списке звездности понятно, то объяснить обывателю причину, по которой мало кто из окружения Рейнмара засматривался на «обычных» людей, было бы несколько сложно. Из банального — страх, что все может оказаться обыкновенным расчетом. Если копнуть глубже — журналистской подставой. Еще дальше — притворством сумасшедшего фаната. Перечень был не очень большой, однако каждый пункт его при нужном желании подходил к любому, кого Рейнмар когда-либо встречал на своем пути. Но самыми яркими красками всегда и везде играла первая строчка. Может, Рейнмар судил всех по себе, но ему думалось, что не осталось вокруг тех, кому в первую очередь понравился бы он сам, а не его деньги. И именно эта мысль больше всего усложняла поиск не только ему, но и гигантской части его коллег. В актерстве, пожалуй, как в армии — женой генерала можно было стать только выйдя замуж за ефрейтора. Рейнмар, поймав себя на мысли, что вот уж полминуты напряженно сверлит взглядом темноту, поделился частью своих рассуждений с Эрхартом, все это время рассматривавшим то его, то шкаф-купе позади. — Прямо-таки не было тех, кто не знал о вашем статусе? — спросил он после недолгого монолога с какой-то легкой, заметной только Рейнмару укоризной. — Интересно, почему это?.. — Потому что мое лицо на половине рекламных вывесок страны? — предположил умело спародированным тоном Рейнмар, метнув недовольный взгляд в сторону давящего ехидную ухмылку Эрхарта. — Да, пожалуй. Он кивнул и попытался скрыть на секунду вырвавшийся наружу смех дерганьем головы, однако и за это получил несильный, но одновременно с тем вполне ощутимый пинок по колену. Рейнмар сложил руки на груди и насупился, показательно смотря куда-то в стык стен над его макушкой. — Я тут душу вывернул, а этот… — фыркнул он несколько мгновений спустя, когда в ответ и на это действо только весело цыкнули. — Слишком уж часто вы выворачиваете душу, знаете ли. — Ну да… — Если до этого Рейнмар и веселился, то теперь погрустнел всерьез. И от взгляда Эрхарта это тоже не укрылось. — Наверное. Он нервно дернул головой, сгорбился и стал выкручивать кожу на пальцах. Стоило бы, пожалуй, продолжить спектакль, но он уже понял и принял, что при Эрхарте вполне может побыть слабым, а потому не хотел растрачивать не такой уж и большой запас сил на новое представление. — Вы обиделись? — помолчав, спросил Эрхарт. Рейнмар отрицательно качнул головой. — Простите. — Я же дал понять, что не обиделся. Он мельком посмотрел на него и снова стал тереть покрасневшие суставы. — Но расстроились. — Эрхарт слабо улыбнулся и, показалось, мелко вздрогнул. — Я бы… — Он тихо и коротко откашлялся. И жест этот, подумалось, пуще всего предыдущего выдал его смущение. — Я бы обнял вас, потому что это, кажется, вас успокаивает, но, наверное, в нынешней ситуации… Он не стал продолжать, но Рейнмар понял и без этого. А потом, невесело хмыкнув, кивнул: — Наверное. Он тяжело вздохнул, не без труда выпрямил спину и принялся каким-то небрежным, усталым от всего на свете жестом тереть бровь. — Ладно, надо было спать ложиться, а не это вот разводить… Сам виноват. — Насколько помню, разговор начал я. Эрхарт снова постарался ему улыбнуться, и теперь Рейнмар из вежливости все же перенял эту улыбку. Только он успел подумать, что воцарившаяся тишина вот-вот перерастет в напряженное молчание, как Эрхарт продолжил тему, о которой, казалось, они оба забыли: — Попробуйте дать им шанс. Тем людям, о которых вы говорите. Может, даже если они и будут знать о вашем статусе, это не станет препятствием. Да, ни один из ваших однодневных партнеров вам не дорог, но вы даже не пытаетесь, чтобы он таковым стал… Он выпалил это быстро, хоть и вежливо, будто боялся, что Рейнмар в любую секунду может его прервать и начать яростно убеждать в полной бредовости подобных мыслей. Но тот лишь вздрогнул, вновь зажался и опустил голову, точно по ней только что пришелся увесистый шлепок. Так, в темноте и в этой позе, Эрхарт мог видеть лишь его бегающие поблескивающее то ли от лунного света, то ли от слез глаза. Он был прав. Конечно, он был прав. Рейнмар знал это и пять, и десять лет назад. Но слышать все равно было больно. — Я боюсь, — шепотом и коротко, словно то было самой большой тайной на свете, буркнул он, тут же принявшись утирать рот с таким детским остервенением, как если бы хотел стереть эти слова с губ. — Чего? — терпеливо и тихо, в тон ему, спросил Эрхарт, доверительно подаваясь корпусом вперед. — Что буду не нужен. Он снова крупно вздрогнул и через силу поднял на него затравленный, не похожий на никакой прежний взгляд все ярче поблескивающих глаз. Слез не было, но в каждом слове его, в интонации, в подрагивающих пальцах и губах они сквозили так четко и живо, что виделись наяву. — Без этого всего, без… — Он неопределенно махнул дрожащей, как у старика с болезнью Паркинсона, рукой и запнулся на полуслове. — Я боюсь, что разочарую. Что сделаю что-то не так, и они… Он замотал головой, точно бы картина эта прямо сейчас встала у него перед глазами. Эрхарт, шумно сглотнув, вновь подался вперед и нервно, забыв даже перед тем подумать, нашарил в темноте ту самую руку, следом сжимая ее в обеих своих ладонях. Рейнмар впился в одну из них ногтями, нескоро еще опомнившись, что те успели отрасти, и заговорил так быстро и горячо, словно бы боялся, что потеряет голос до того, как успеет закончить: — Вы не понимаете, каково это, когда тебе приходится следить за всем: как ты двигаешься, что говоришь, какая у тебя мимика, чтобы… — Он замолк, следом практически выплюнув от ярости к тем, о ком говорил: — Один лишний шаг — и меня растерзают на куски те, кто только вчера визжал при моем появлении. Эрхарт смотрел ему прямо в глаза, и лишь потому Рейнмар, порою через раз забывая дышать, заметил в них то, что видел тогда, у реки. Безраздельное, абсолютное, такое неожиданное сейчас сочувствие. Такое, какое может быть только у тех, кто в действительности испытывал подобное не раз и не два в своей жизни. Он так опешил, что едва не пропустил следующие его слова — нервные, тихие, до абсурда далекие от правды. — Да… — Эрхарт сморгнул лишь на мгновение образовавшуюся на зрачке блестящую пленку, — не понимаю… — Расскажите, — сознательно выкинув это чертово притворное «не», тихо, но требовательно попросил Рейнмар, теперь куда мягче сжимая его руки. Казалось, будто за секунду они поменялись местами. — Вы же хотите. Расскажите. — А какой в этом смысл? Эрхарт горько усмехнулся, и усмешка эта напомнила Рейнмару его самого. Однажды, очень давно, в первую или вроде того неделю знакомства с Паулем, он точно в такой же позе сидел рядом с ним на диване и лишь мотал головой и отбрехивался ото всех его вопросов, ответы на которые были настолько очевидными, что становилось дурно. Откуда синяк во всю руку? Приложился об дверь, когда спешил в школьную столовую. Почему в сон клонит? Плохо спал ночью. Нет, не учился до утра, чтобы не оплошать на уроке, что за глупость? А вздрагиваю при каждом шорохе, потому что фильмов про маньяков насмотрелся. Рейнмар тогда сломался на последнем, решающем и не раз заданном ему другими вопросе, произнесенном со всей серьезностью и таким тоном, точно ответ и не требовался вовсе. Пауль знал. Догадывался или видел — это не имело смысла и тогда, и сейчас, ведь он в любом случае стал первым, кому Рейнмар ответил утвердительно. Избивает ли его отец? Да. — Вам станет легче, — наконец проговорил он, сглатывая подступивший к горлу ком. — Кажется, сейчас мы стараемся, чтобы легче стало вам. Эрхарт постарался беззаботно фыркнуть, но вышло паршиво. Щеки его предательски раскраснелись, а кадык то и дело дергался, как и уголки разом побелевших губ. Рейнмар не сразу нашел в себе силы выдохнуть. До того не вязался у него образ скалы-Эрхарта с тем, что он видел сейчас. — Слишком уж часто мы стараемся, чтобы легче стало мне, знаете ли, — перефразировал он его, мягко, подбадривающе улыбаясь, и еще крепче сжал начавшие подрагивать ладони. Да, точно, как будто поменялись местами. Ему вдруг пришло в голову, что это был единственный за всю жизнь раз, когда Эрхарт позволил себе подобное — не закрыть сразу, показать хоть что-то, приоткрыть крышку того бездонного котла, куда долгие годы сбрасывал все свои переживания и неугодные эмоции. У Рейнмара тоже был такой котел. И не только в детстве. Он сжимал его руки, вглядывался в несуразно беспокойное лицо с мощными скулами, и все пытался вспомнить, как тогда поддержал его Пауль — что он сказал и что сделал, чтобы никогда не знавший утешения и заботы Рейнмар не отпрянул, не закрылся сильнее прежнего, пообещав себе, что с того момента раз и навсегда забудет о боли, чтобы та не проявилась и под дулом пистолета. Все было в тумане — плотном, сером, как тот, что некогда окутывал берега Тортуги, пряча ее от лишних взглядов. Рейнмар, как бы ни старался, не смог прорвать эту завесу. Он помнил лишь вопрос, свой кивок с тихим, понятным только по шевелению губ ответом и успокоение, последовавшее за тем. Успокоение, после которого Пауль Рауе, обычный сосед и определенно не самый правильный из всех живущих на Фабрициусштрассе человек, в одночасье стал ему дороже и ближе собственных матери с отцом. Какой в этом смысл, спросил его Эрхарт. Хоть раз почувствовать то, что когда-то почувствовал он сам, ответил бы Рейнмар, имей шанс вернуться на несколько минут в прошлое. Ему искренне хотелось поделиться этим, сделать, может, первую действительно полезную и важную вещь за всю кажущуюся теперь такой жалкой жизнь. Передать ему ту единственную свою драгоценность, которую нашел в соседнем доме злачного райончика Грисхайм. — От семьи, — вдруг сказал Эрхарт сдавленно и характерно утер нос, хоть ни одна слеза пока и не коснулась его щек. — Что? — отвлекшись от собственных мыслей, на автомате спросил Рейнмар. — Я уехал в лес от семьи. Не только из-за той девушки, на которой меня пытались женить. В целом. Просто не хотел их видеть. Хотя бы немного. Я… Он снова потянулся рукой к раскрасневшемуся пуще прежнего лицу, но она тут же упала плетью, и Рейнмар сгреб ее обратно в свои ладони. Эрхарт коротко, но с такой теплотой посмотрел на него в ответ, что Вут едва не задохнулся от разом нахлынувших и оттого совершенно непонятных ему чувств. — Я люблю их, правда, очень люблю, потому что они все, что у меня есть, но видеть их каждый день… Каждый день держать в голове, что если они узнают… Бесцветная губа вдруг исчезла с красного лица и вернулась несколькими секундами позже, тут же потерявшись из виду. Эрхарт покачал головой — нервно и рвано, как и Рейнмар недавно, и процедил короткий, часто прерывающийся вдох через плотно сжатые зубы. Вуту подумалось, что так он и делает обычно, когда каменная маска беспристрастности начинает съезжать вниз. — Как вы и сказали — одно лишнее слово или действие, и меня разорвали бы на части. Рейнмар, вздрогнув следом за Эрхартом, с трудом сглотнул и быстро, не давая задуматься и потому одернуть себя, подался вперед, обнимая его так крепко, что мгновенно заболели руки. Поза была неудобной, глупой и, пожалуй, неправильной для двух обнимающихся в постели мужчин, но в ту минуту на эту самую правильность плевать было наконец обоим, а не только Рейнмару. Эрхарт сгреб его в охапку, почти уложив на себя, и впился переставшими дрожать пальцами в оба плеча, рвано вздыхая куда-то в ключицы. Порою, то ли забывшись, то ли желая успокоить нервное дерганье, он перестал хвататься за плечи и касался его спутавшихся, но по-прежнему мягких волос на затылке, точно бы желал еще сильнее прижать его голову к своей. Слезы так и не появились, заплутав в пересохших за годы притворного спокойствия каналах, но Рейнмар чувствовал, как в сухих рыданиях этих часто вздымается мощная мускулистая грудь рядом с тщедушной его. Ему вдруг пришла мысль о том, что рядом с Эрхартом, который что вблизи, что издали был похож на вытянувшегося во весь рост медведя, он выглядит презабавным палочником — такой же несуразно длинный, но тонкий и неприметный на его фоне. Такой, что можно сломать напополам одним ленивым движением, если захотеть. — Все будет хорошо, — зачем-то прошептал он, тоже путаясь до сих пор дрожащими пальцами в жестких кудрях его затылка. — Ты не виноват. Он сказал ему «ты», и слово это вылетело так быстро, что поймать не вышло бы и на замедленной записи. И тут же, не успел последний звук слететь с его языка, Рейнмар вдруг понял — он бы и не хотел его ловить. Как понял и то, что вырвалось это не случайно. Он просто повторил то, что когда-то уже слышал. Туман над Тортугой медленно, но верно рассеялся, и он увидел, как рыдает такой же тщедушный, как и сейчас, двенадцатилетний пацан на плече у того, кто впервые за всю жизнь отнесся к нему с той теплотой, в которой он так нуждался бесконечно долгие годы. Эрхарт в его руках постепенно успокаивался. Все реже он цеплялся за его спину и касался волос, а вскоре и грудь его перестала вздыматься — не совсем, но начала двигаться до того размеренно, что казалось, будто он и не дышит вовсе. Рейнмар последний раз провел по его напряженной спине с четкими контурами позвонков и лопаток под бесформенной футболкой, напоследок прошептал то, что говорил до этого, нехотя отстранился и неосознанно, но аккуратно и уважительно коснулся лица Эрхарта, будто желал стереть с него слезы. Щека была сухой, но до того горячей, что на секунду в бреду подумалось, что Рейнмар дотронулся до раскаленной конфорки. Эрхарт поймал его ладонь в свою и так же мягко, на мгновение доверительно сжав, отстранил. Рейнмар видел, как медленно и неохотно снова надевает он свою привычную маску. — Пойду сделаю чаю, — тихо, с еще не сошедшей хрипотцой проговорил он, останавливаясь у кровати со стороны Рейнмара. — Вы… — И тут же запнулся, но, поймав его светлую улыбку, продолжил с такой же: — Ты хочешь? Рейнмар хотел. А потому парой минут позже уже сидел у разведенного камина на полу с ромашковым чаем и так и норовившим отпить из чашки Хьюго под боком. Эрхарт, погремев на кухонных полках, сел рядом, устроил между своим и его бедром некрупную банку ароматного варенья из шишек и снова стал читать (вскоре по тихой, нерешительной просьбе вслух) еще в первый день замеченного Рейнмаром Брехта, слишком уж часто, подумалось с беззлобной усмешкой, всплывавшего в воспоминаниях за последнюю неделю. И тогда, смотря на эту потрепанную жизнью тускло-желтую обложку и слушая размеренный, красивый вкрадчивый голос, он как никогда ясно осознал, что́ сыграет завтра Эрхарту.