Соляр

Он помнил эту мелодию так же хорошо, как помнил собственное имя и в каком году к власти пришел Старый Фриц, тему по которому в свое время ему пришлось пересдавать трижды, прежде чем отца устроил результат. Трудность была лишь в том, чтобы подгадать момент. Утром Эрхарт отчего-то дал поспать ему до часу, самостоятельно сделав то немногое, что входило в обязанности Рейнмара, а потом, когда тот позавтракал (хотя скорее уж пообедал), выгнал его на улицу, затеяв уборку в доме. Вут, покорно взяв на себя ношу такого непосильного труда как ничегонеделанье, решил, что так, с помощью работы, Эрхарт старается перекрыть недавний стресс. А потому уже через пять минут гордо возлегал на раскладном стуле в найденных на чердаке круглых черных очках и без футболки, подставляя свое бледное и вытянутое как у каланчи тело под решившее оправдаться за вчерашнее скотство солнце. На ноге медленно таял всученный Эрхартом напоследок компресс, а рядом вокруг теплиц вился Хьюго, гоняясь то ли за жужжащими там же букашками, то ли за собственным хвостом. В успокоении этом Рейнмар только и мог думать о том, как вчера пришлось возвращаться в постель. В свернутых простынях и одеяле ему виделись оставшиеся после бомбежки руины, и эффект этот только усилился, когда из света вновь осталась лишь просачивающаяся сквозь плотную ткань штор луна. Да и потом, когда оба они устроились на противоположных концах кровати, ситуация не улучшилась. Раньше, когда только пришел, и потом, когда случилось то, что случилось, он не замечал, какой характерный запах стоит в спальне — дерева, мыла, лакировки, краски и домашней еды. Подушка, одеяло, простынь, обитое тканью с мягкой прослойкой изголовье — это все пахло Эрхартом. И Рейнмару думалось, что будет совершенно неправильно сказать, что все наоборот и что это Эрхарт пахнет этой комнатой. Нет. Вовсе нет. После массивных и дорогих духов «Видиан», что совсем недавно чудились ему в свечах, запах этот должен был стать для него разочарованием. Однако Рейнмар, лежа в темени, в которой проглядывался лишь гигантский шкаф-купе, и в тайне надеясь, что к утру обнаружит себя прижатым к широкой спине, вслушивался в быстро ставшее размеренным дыхание по ту сторону постели и с глупой полуулыбкой думал о том, что предпочел бы эту свежесть удушливой пряности сандала во флакончике стоимостью двести тридцать евро за пятьдесят миллилитров. Неподъемная цена с учетом того, что́ он мог получить забесплатно в лесной глуши. После сладкого ему не спалось, и он, все продолжая слушать убаюкивающую колыбельную дыхания, что язык больше не поворачивался назвать чужим, мысленно перебирал стоящие на самой красивой полке гримвагена Джин скляночки, издали напоминающие ведьмовские зелья. Впрочем, Джин и была ведьмой — не злой, не доброй, ведь такие встречаются только в детских сказках, да и то лишь до столкновения с фундаментом дома путешественницы из Канзаса; а той самой ведьмой, во власти которых суметь превратить замарашку в королеву бала, взяв за это самую небольшую плату. О том, какой была эта плата, говорить не приходилось. Черт, как же скучал Рейнмар по Джин… Она не стала его подругой, несмотря на долгие года плодотворного сотрудничества, нет, но все же была ему дорога, как может быть дорог единственный не зубоскалящий вам коллега в офисе. Уцепившись за эту мысль, Рейнмар случайно потянул крупный клубок, в сердцевине которого крылась и еще одна истина: он скучал и по Матиаму тоже. Так же, как временами скучал по Бертольду. От осознания этого в груди неприятно защемило, и он постарался вернуться обратно в гримваген, напоследок хлопнув дверью, точно утреннюю изморозь с петель сбивая все предыдущие мысли. В голове его было полно мусора, среди которого находились и этикетки на все те же красивые склянки, что приятно переливались на великодушно пущенном решетчатыми жалюзи солнце. Он помнил это, потому что частенько глядел на них, дожидаясь, пока Джин превратит его покрасневшее и распухшее после недавней попойки лицо в то, что привыкли видеть люди на экранах. Первый ряд — мускусные ароматы, на вырывающиеся от скуки вопросы терпеливо поясняла Джин, замазывая фиолетовые синяки у него под глазами. Ими обычно пользовался порою заскакивающий в гримваген с нотациями Биркен, хоть она и сотню раз велела ему этого не делать. И относилось это не только к духам. Первый ряд был красивым: бергамотовый «Том Форд» в похожей на бутылку виски склянке, молочный «Ксерджофф» в (по мнению буквально каждого, кто когда-либо его видел) анальной пробке и сандаловая «Боадицея Викториус» с золотой обезьяной на бутыльке. Сочетание цветов идеальное. Запахов — не очень. Рейнмару никогда не нравилось что-то настолько тяжелое, как бы Джин, повинуясь указанию Баста, ни пыталась навязать ему подобные ароматы. И для Эрхарта, пробегаясь глазами по склянкам еще раз, с ученым видом заключил мысленный Рейнмар, ничего из этого не подошло бы. Вторую полку с цитрусовыми он пропускал практически сразу, задерживаясь лишь из-за цветастого «Клайва Кристиана» с похожей на русскую императорскую корону крышечкой. Они ему тоже не нравились, но зеленый цвет на фоне остальных не мог не привлекать. То, для чего он вообще все это начал, наверняка находилось на третьей, самой многочисленной полке, где склянки в основном были белыми и мало выделялись, а то и норовили слиться в единую стеклянную композицию, совершенно незаметную издали. И все же Рейнмар напряг память, читая каждую этикетку и нанесенную позолотой надпись. Взгляд было уцепился за серебряный «Афнан», но все быстро испортили его морские нотки. Нет, это не подходило. Море было далеко от этого места так же, как и луна. Тогда Рейнмар задумался сильней, раз за разом проходясь взглядом по полке, почти ставшей считалочкой: «Картье» — «Клиник» — «Шанель» — «Эрмес» — «Версаче»; оставалось лишь добавить что-нибудь на конец и можно пускать в народ. Он бы так и перечитывал их, пока наконец не заснул, если бы в какой-то момент меж приевшихся склянок не затесалась новая, та, которую глаза его почему-то долго и упорно игнорировали. Она была практически белой и окончательно бы слилась со стеной, если бы не серый крокодил по правую сторону. «Лакост». Конечно же, как он раньше мог не заметить? Дуб, сосна и травы — он пах так же, как Эрхарт. Теплота дерева и свежесть эвкалипта, будто в своеобразной борьбе соревнуясь, кто же выйдет на первый план, делали аромат точно таким же, какой наполнял и небольшую комнатку с одними лишь постелью и шкафом-купе в ту ночь. И Рейнмар, проваливаясь в глубокий сон, всеми остатками сознания уцепился за это, как цепляется утопающий в брошенный с борта надувной круг. «Лакост», да. Белая упаковка с серым крокодилом. Дерево и травы. Он купит его, как только выберется из леса. Купит его через семь чертовых дней. И сейчас, лежа под полуденным солнцем, он все еще помнил об этом обещании. Он точно знал, что заберет с собой раскрашенную под лягушку пепельницу, недочитанного Данте, сушащуюся на заднем дворе цыганскую рубашку и этот запах. Как знал и то, что ему это надо. Ровно в такой же степени, как и не знал — почему. Он протяжно вздохнул и сунул руку в карман. Достал одну из немногих оставшихся сигарет. Закурил, аккуратно стряхивая пепел в стоящую на широком тканевом подлокотнике пепельницу. В оливковую ветвь, которую он не потрудился принять. Хотелось вернуться в прошлое и надавать себе за это подзатыльников. Рейнмар хмыкнул собственным мыслям и откинулся на мягкую спинку раскладного стула, жалобно скрипнувшего в ответ. По темному небу вверх струился еще более темный выдохнутый носом дым. Подумалось, что без очков это смотрелось лучше. От жары он вспотел. Чувствовал, как по шее то и дело стекают крупные и блестящие, как роса на траве по утрам, капли пота, некоторые из которых собирались в небольшие — с ноготь мизинца — озерца в глубоких ключицах, а некоторые скользили дальше, по груди, огибая мелкие ареолы и точно в устье реки просачиваясь меж едва-едва намеченных кубиков, оставшихся еще с подготовки к недавнему фильму. А еще чувствовал, что на него смотрят. Рейнмар старался делать вид, что не замечает, продолжал курить так же размеренно, как и до этого, все рассматривая клубы быстро рассеивающегося дыма, так и не успевающего достигнуть облаков. Но с каждой секундой зуд под кожей все усиливался, и ему трудней становилось усидеть на месте, не повернуть головы, чтобы удостовериться в правоте этих ощущений. На него уже не смотрели. Его разглядывали. Не как новое животное в зоопарке или красивую сумочку на витрине — потребительски и так, мимоходом, пока спешили к соседнему бутику или загону со страусами; а как-то по-особенному, как смотрят на картины в галереях или выставленные лишь на две недели исторические реликвии в музеях. Рейнмар не видел, но продолжающей зудеть кожей чувствовал, как взгляд этот — взгляд в первую очередь жадного до деталей эстета — то поднимается к его лицу, то спускается до самого пупка, проходясь по торсу зигзагами, будто бы сканируя каждый сантиметр поблескивающего от пота и природной бледности тела. Он рискнул посмотреть. Не повернуться, не одернуть, не сказать, а именно посмотреть. Просто, выпуская очередную порцию дыма в потерявшее в красках небо, скосить взгляд. Через очки все равно не заметно. Эрхарт стоял там, на крыльце у двери, привалившись плечом к балке у лестницы и сложив руки на груди, и не шевелился. Двигались лишь его глаза — темные в упавшей на лицо тени козырька, но горящие от того, что перед ними находилось. Рейнмар мог поклясться, что и выдыхает он с осторожность и через раз, как охотник в засаде на оленя. Он посмотрел на него быстро, чтобы не дать почувствовать свой интерес, и тут же снова вернулся к небу, голубизной сверкающему поверх черных блюдец стекол. Он уже ощущал подобные взгляды — не точно такие же, но очень похожие, — и эта мысль вызвала улыбку. Однако и улыбнуться себе Рейнмар не позволил. Эрхарт, несомненно, заметил бы. Он говорил ему об этом. Почти напрямую говорил, но Рейнмар всегда предпочитал отогнать настолько очевидную догадку в дальний угол. Теперь все становилось на свои места. И тогда Рейнмар тем более не был против, чтобы он на него так смотрел. Сигарета к тому времени истлела в его пальцах. Рейнмар аккуратно вдавил ее в пепельницу, будто боялся, что может повредить краску, и громко, не поворачивая головы, сказал: — Если у тебя есть второй стул, то можешь присоединиться. Ему не нужно было видеть, чтобы знать, что Эрхарт вздрогнул. Как не нужно было читать мысли, чтобы понять, как он скомкано, дрожащим даже в голове голосом убеждает себя, что выдал свое присутствие исключительно скрипом доски или слишком шумным дыханием. Хотел бы еще узнать, сработало то или нет. — Не хочу. Рейнмар только пожал плечами, мол, как знаешь. Не хотел наседать на него. Понимал, каково это — быть на его месте. Сам больше десяти лет назад стоял столбом и глядел на то, как Пауль без рубашки носится с очередным щенком по двору, пока на заднем фоне громче положенного поет Юрген Энглер. Это был первый раз, когда он поймал себя на мысли, что на отцов так не смотрят. А рассуждения, последовавшие далее, трансформировались слишком уж быстро. И потому он не смог сыграть ему утром. Приберег тщательно вынашиваемый план на вечер, будто тогда-то Эрхарт точно бы догадался, откуда и почему Рейнмар играет ему то, что играет. До этого времени день он проводил более чем фривольно: загорал, перекусывал оставленным на столе салатом, несколько раз ополаскивался в прохладной воде и снова загорал, то читая, то почесывая примостившегося рядом Хьюго за ушами. Пожалуй, это был первый раз, когда он чувствовал себя настолько легким, почти счастливым. И оттого шокированным — еще вчера ему казалось, что здесь, в чаще, никакого счастья и быть не может. В портсигаре у него не было травы, но Рейнмар мог поклясться, что на месте той выкуренной в обед сигареты находилась самокрутка. Может, божье послание, может, плод сошедшего с ума воображения. Конкретика сути бы не изменила. Эрхарт пару раз еще появлялся на крыльце, собирал овощи из теплицы и долго возился у них с забавной лейкой, а затем вновь исчезал в доме и гремел там то на первом этаже, то на мансардном. Рейнмар хотел пойти поглядеть, но вскоре решил, что лучше дождется вечера, чтобы на нервах — а ему было совершенно очевидно, что после сегодняшнего инцидента Эрхарт именно таков — его не подпрягли к работе. А еще чтобы не давать себе задумываться над тем, что зуд под кожей был более чем приятным. А если и задумывался, отвлекшись от безделья, то убеждал себя, что дело исключительно в недельном воздержании. В монастырь, всегда думалось следом, с такой выдержкой идти уж точно не стоило. В пять или в полшестого начало холодать. В верхушках сосен и лиственниц поднялся ветер, и куры стали громко урчать в ответ потревоженным птицам. Рейнмар ушел в дом вслед за Хьюго, когда тот, вдоволь наигравшись со всеми встреченными на пути палками, решил устроить привал на своем стеганном троне у камина. Эрхарт, к тому времени отдохнув (заходя за салатом, Рейнмар то и дело заставал его то дремлющим, то читающим в кресле) после уборки, только готовился возиться на кухне с ужином. Он мало отреагировал на комплимент Рейнмара чистоте, но шея его, стоило ему отвернуться мыть овощи, все равно мило заалела. Вуту вполне хватило и этого. Он, ненадолго артистично вздернув подбородок, сходил вымыть руки и наконец уселся за пианино. Показательный концерт все равно устраивать не хотелось, а так, пожалуй, Эрхарту будет приятно готовить под музыку. Пришлось с несколько десятков секунд водить подрагивающими от напряжения пальцами над тщательно протертыми клавишами, будто в последний момент учащий экзаменационный билет студент. Рейнмар бы начал сразу, но побоялся, что собьется на первых нотах и испортит все дальнейшее впечатление. Он не особо любил репетировать, но сейчас, точно так же, как в первые года актерства, при одной только мысли о предстоящем начале сердце в груди глухо заколотилось, а в висках стало тихо пульсировать. Будто все органы, сговорившись, разом устроили ему диверсию. — Собирался играть или опять настраивать? — раздалось за спиной, и Рейнмар только чудом не вздрогнул — в тот момент мысленно обещал пальцам нашинковать их мясницким ножом, если те не перестанут дрожать, как у неопытного мальца на первом публичном выступлении. — Играть, — тихо ответил он и следом откашлялся, теперь уже предрекая расправу над голосовыми связками. Шум воды разом прекратился. Он снова почувствовал на себе взгляд — не такой, как тогда, на улице, но не менее внимательный, направленный куда-то то ли в затылок, то ли в ровный как палка позвоночник. Рейнмар последний раз нервно выдохнул и занес руки над клавишами. Левую — на стыке малой и первой октавы, нажимая сразу. Правую — над второй, в коротком, но не менее беспокойном ожидании. Ему казалось, что клавиши не прожимаются, что его и без того бездарные, а теперь еще и одеревеневшие без практики пальцы не вынимают из инструмента ни звука, что мелодия, беспрестанно льющаяся одновременно и спереди, и по бокам, и сзади, всего лишь плод его воспаленного воображения. Временами он не дышал, закрывал глаза, чтобы поймать расползающиеся под ними ноты. И все водил руками над пианино, будто ведьма над магическим шаром. За нотами, там, глубже, в разом опустевшей голове, он видел заваленную всяким хламом гостиную, широкий экран телевизора, поблекшую от контрового света картинку, но все же ясные руки Себастьяна Коха, прожимающие клавишу за клавишей. Ему не нужно было слушать, чтобы слышать мелодию. Она была у него не в ушах, а где-то дальше, гораздо дальше положенного. Как у влюбленных бывает «своя» песня, у Рейнмара была его. Не в прямом смысле — он не обладал ею безраздельно, но долгие годы хранил, повторял перед сном, играя на воображаемых клавишах, чтобы в один день передать от одного человека другому. От Пауля Рауе Эрхарту Шоберту. Мелодия закончилась. Он хотел пойти на второй, третий, может, четвертый круг, но в действительности тех двух минут, что выдал ему просмотренный в далеком две тысячи седьмом году фильм, было более чем достаточно. И все же пальцы продолжали дрожать, как бы Рейнмар ни сжимал их в кулаки, впиваясь отросшими ногтями в ладони, где уже краснели алые полумесяцы. Не такие алые, как шея, уши и лицо его, подумалось с невеселой усмешкой. — Как называется? — так же тихо, как говорил сам Рейнмар долгие две минуты назад, спросил Эрхарт. — Соната о хорошем человеке, — ответил он без запинки, будто только и ждал этого вопроса. — Это из фильма. — Твоего любимого, полагаю? Он не видел, но все равно знал, что Эрхарт подбадривающе ему улыбнулся. — Нет. — Он зачем-то качнул головой. Может, для убедительности. — Я его и не смотрел толком. — Но запомнил? Рейнмар кивнул и, быстро утерев сухие щеки так, чтобы сзади это выглядело потиранием висков, развернулся на скамье. Опершийся спиной и руками о край тумбы Эрхарт встретил его новой улыбкой, и Рейнмар не смог не ответить ему тем же. — Я тогда… — Он кашлянул и сглотнул болезненную горечь в горле. — В первый раз, когда он попался мне на глаза, я сказал одному человеку, что хотел бы написать о нем что-то такое же. Ну, сонату. — И как? — Не написал. — Усмешка вышла нервной. Рейнмар снова сглотнул. — Я, как видишь, не умею создавать — лишь повторять то, что создано другими. В этом удел всех актеров. Повисла недолгая, пропитанная печалью пауза. Эрхарт явно хотел что-то ответить, но Рейнмар поспешил продолжить раньше, чем тот успел открыть рот: — В общем, эта песня… мелодия, точнее… Я присвоил ее себе, можно сказать. Не в смысле говорю всем, что написал я, а… — Он замялся, потупил взгляд и заговорить смог только секунд через пять: — Сыграть ее — это как посвятить что-то дорогому человеку. Вот. — И скольким людям ты ее играл? У Эрхарта забавно надломились брови, точно еще не привыкли, что потеряли существенную свою часть. Рейнмар мельком улыбнулся этой мысли, и скопившаяся над его головой грозовая туча немного, но рассеялась. — Двум. — Он затравленно усмехнулся, хоть и всеми силами пытался придать голосу веселости. — Последний раз был одиннадцать лет назад. — Перед тем твоим соседом? Он вновь кивнул, и Эрхарт смутился пуще прежнего. Рейнмар не стал спрашивать его, звучали ли теперь, после упоминания Пауля, его слова двусмысленно. Даже если да — ну и пусть. Может, он того и добивался. — Я могу еще что-нибудь сыграть, — проговорил он, решая наконец закончить эту странную, вводящую в ступор их обоих сцену. — Мало помню, честно скажу, но для заднего фона пойдет. Из того немногого, что в памяти его не заменилось бирками одежды и этикетками парфюмов, он выудил «К Элизе» и снова взялся за клавиши, пока Эрхарт, напоследок как-то по-особенному поглядев ему в заметно расслабившуюся, а оттого осунувшуюся спину, стал заниматься курицей. В этот раз пальцы не дрожали, а ноты по обратную сторону век на пытались перемешаться при первой же возможности. Рейнмару казалось, что минутой ранее он отпустил что-то невероятно тяжелое, то, что мертвым грузом тянулось за ним всю жизнь и что не давало нормально спать по ночам. Это не избавило его от остального кошмара, упорно год за годом возвращающегося во снах, упаси бог, нет. Но это хотя бы больше не заставляло его робеть при одной только мысли о Пауле. После, чуть осмелев, он сыграл еще и Брамса с Чайковским, но на этом познания закончились. Рейнмар спустя долгие десятки секунд усилий смог достать из памяти еще аранжировку заглавной темы «Гарри Поттера», и после мозг его окончательно взял перерыв. — Очень красиво, — несколько смущенно улыбнулся ему Эрхарт, последние минуты сидя на чуть выдвинутом из-за стола стуле рядом. — Я бы попросил пойти на второй круг, но думаю, у тебя уже болят пальцы. — С непривычки, да. Немного. Рейнмар ответил не более уверенно, потирая несколько взбухшие суставы. В духовке уже запекалась фаршированная овощами куриная тушка, и он только и мог думать о том, как вскоре наконец поужинает — салатом не наелся, а после нервотрепки аппетит всегда накатывал с новой силой. — Я могу включить проигрыватель, — вдруг сказал Эрхарт и, кажется, сам тому удивился. Рейнмар как никогда ясно понял, что последний раз музыка в этом доме звучала еще при прежнем хозяине. — Можешь выбрать пластинку. Их там целая гора. Хлама тоже много, конечно, но ты точно найдешь что-нибудь получше Бритни Спирс. — Ты только что оскорбил мое детство, — со всей серьезностью насупился Рейнмар, но Эрхарт, к седьмому дню научившись расшифровывать, когда он делает что-то играючи, лишь коротко рассмеялся и, вставая, тепло потрепал его по плечу. Последнее, как мог видеть Рейнмар, поднявшись следом, сделано было на импульсе, потому что эльфийские кончики ушей мгновенно стали красноватыми. И еще несколькими днями ранее, пожалуй, такого эффекта бы не наблюдалось. Перебрать несколько гигантских стопок, с последней уборкой всунутых на нижние полки книжного шкафа, на деле оказалось не такой уж и простой задачей. Зато Рейнмар, как ребенок среди разбросанных игрушек сидя на полу в этом месиве, не упустил шанса указать Эрхарту на то, что в словах его имелся недочет: хорошая музыка определенно превалировала над плохой, если последней можно было считать попсу из девяностых и начала нулевых. В итоге он набрал ото всюду понемногу и, убрав ненужное обратно, стал решать, что именно воткнет в протертый от пыли портативный проигрыватель. Так, в закрытом виде, он был похож на облепленный наклейками от жвачек чемодан — настоящее ретро. Рейнмару на секунду даже показалось, будто и нет вокруг никакого леса, будто они — люди из прошлого, вечерами развлекающие себя книгами и классической музыкой. В запале даже выглянул в окно, и скопище кустов в стремительно опустившейся на дом темноте смотрелось точь-в-точь как жутко модный в те времена фольксваген-жук. Рейнмар, недолго повозившись в попытках разобраться в настройке у проигрывателя, поставил «Канон» Иоганна Пахельбеля и улегся с принесенным еще во время поисков компрессом на диван. Прикрыв глаза, он старался следить за перемещением мысленного смычка по такой же мысленной скрипке и то и дело ловил себя на том, что пальцы его подрагивают, как если бы он пытался подыгрывать ей на клавишах. Эрхарт, проверив, как там поживает курица, накормил Хьюго, дождался, пока компресс окончательно растает и аккуратно, точно бы стесняясь, уложил себе на бедро больную ногу Рейнмара. Тот лениво приоткрыл один глаз, следя за тем, как сосредоточенно Эрхарт перевязывает его лодыжку. Сперва. Потом он смотрел на его выдвинутый профиль, расслабленные брови и лоб, руки и пальцы, привычными, выученными движениями оборачивающие ткань слой за слоем, вечно чуть сгорбленные плечи. Это так не вязалось с музыкой. Они оба с ней не вязались — один в потрепанной рубашке, неравномерно загорелый, с мозолистыми и припухшими от работы пальцами, похожий на медведя или на сошедшего прямиком с книжных страниц Мартина Идена; а второй длинный как каланча и сухой как палочник в брюках за пятьсот евро и футболке за три. И гостиная, где они сидели, тоже не подходила к музыке — как минимум потому, что была ни дворцом, ни замком и даже не донжоном. И потому было до усмешки иронично, что музыка подходила к ним. — У тебя есть лишний листок? — спросил Рейнмар, и мгновение надтреснуло. Эрхарт, уже давно закончивший перевязку, но по-прежнему аккуратно удерживающий его ногу у себя на бедре, вздрогнул и, поймав совершенно неясный в ту секунду взгляд, кивнул. Рейнмар сделал то же в ответ и загадочно улыбнулся. Он помнил, как настраивать пианино, и вполне бы мог вспомнить, как создавать аранжировки. Мог бы, если бы выкинул из головы все бирки и склянки. Кроме «Лакост» в белой упаковке с серым крокодилом. — Поиграешь еще завтра? — тоже решил спросить Эрхарт, последний раз провел пальцами по шершавой ткани на его лодыжке и спустил ногу на пол. — Конечно. — Рейнмар широко, искренне ему улыбнулся. — Поиграю больше, если дашь мне листок с ручкой. Пахельбель заиграл по второму кругу, когда все необходимое оказалось в его руках. Эрхарт пошел проверить, сильно ли надуло в его, Рейнмара, комнате, а затем вернулся за одеялом и чем-то скрученным и белым. Вут хотел было посмотреть, но во всю занят был черчением. Прямо как тогда, на уроках у репетитора по пианино, он выводил на центральном развороте тетрадки ноты, медленно, но верно выстраивающиеся перед ним в ряд сквозь плотный туман брендов, имен и сумм. За вкуснейшим ужином он пообещал Эрхарту, что сыграет завтра то же, что и сегодня, добавив еще и «Канон». Шоберт тихо и как-то нерешительно переспросил, точно ли все он сыграет, и Рейнмар не сразу понял, что имеется в виду. А потом, коротко, будто боялся обжечься сам и обжечь его, коснулся мозолистой руки и повторил то, что сказал до этого.