Соляр

В комнате вовсю работал включенный в протянутый переходник обогреватель, который раньше только и мог собирать пыль в углу. Рейнмар, лишь вполовину укрытый толстым одеялом, лежал на спине, растерянно смотрел в потолок и все прокручивал в голове недавний сон — он играл ту самую мелодию в заваленной хламом гостиной, а у сквозной арки на кухню стоял уже не Пауль. Его, казалось сейчас, и не было вовсе. Эрхарт еще спал, оставив дверь приоткрытой, словно бы приглашал зайти забрать еще одно одеяло, если под тем станет холодно. Рейнмар ненадолго заглянул в полутьму комнаты, с теплой улыбкой поглядел на умиротворенное лицо, вполовину врезавшееся в подушку, и тихо, стараясь не ступать на самые скрипучие половицы, пошел выполнять свое ставшее совершенно привычным расписание. А следом — готовить завтрак. Салат в этот раз вышло настругать куда лучше, да и картофелины в небольшой кастрюльке не разварились. Рейнмар напортачил только с чисткой яиц, и теперь та избежавшая участи оказаться в его бездонном желудке часть, красиво разложенная на тарелке вокруг солонки, выглядела так, будто совсем недавно попала под налет вражеских бомбардировщиков. Время перевалило сначала за восемь, потом за девять и медленно начало приближаться к половине десятого. И тогда Рейнмар, в разом накатившем раздражении решив, что Эрхарт по вчерашнему его примеру собрался спать до обеда, все же толкнул тихо скрипнувшую в ответ дверь и переступил через порог. Он не особо смотрел на интерьер вчера, когда в полубредовом состоянии выползал в уборную, но сейчас не смог не оглядеться. В ту ночь показавшаяся ему шкафом-купе тень обернулась притуленными друг к другу обыкновенным и, пожалуй, даже несколько узким шкафом и складским стеллажом со всякой всячиной, начиная от инструментов и заканчивая бельевой корзиной, запнутой под самую нижнюю полку. Помимо кровати в комнате стояли еще две абсолютно пустые тумбочки, у одной из которых на полу лежал бесхозный ночник, и на этом убранство заканчивалось. Рейнмар аккуратно, стараясь не издавать лишнего шума, поставил на ближайшую тумбу тарелки и чашку. Потом, подумав, быстро сходил на кухню и переложил все это на полотенце, чтобы не оставлять следов на лакировке. И лишь затем дернул штору на том из окон, что располагалось прямо напротив постели. Внешний мир обрушился на него стрекотом насекомых, клекотом утренних птиц и невероятно ярким солнцем, стоило открыть следом еще и форточку. Сзади что-то зашуршало и тихо мыкнуло. Затем Эрхарт пробурчал нечто совершенно неразборчивое, откинул с лица подушку, мало помогшую ему скрыться от шума, и невидящим взором уставился куда-то промеж глаз плюхнувшемуся на край постели Рейнмару. Тот искренне пытался не улыбнуться, но вышло паршиво — слишком уж забавно смотрелся Эрхарт со взъерошенными волосами и длинной розовеющей отметиной от скулы до виска, похожей на замудренную ветку метро. — Опять холодно? — спросил он невнятно. Рейнмар качнул головой, все продолжая давить издевательскую улыбку. — Что тогда? — Уже почти десять. Я решил проверить, жив ли ты вообще. — Жив, к сожалению. Эрхарт протяжно вздохнул и снова ткнулся лицом в подушку, застывая так на добрых десять, а то и пятнадцать секунд. Рейнмар тем временем окончательно забрался на кровать и, сложив ноги по-турецки, стал ждать, пока его широкий жест в виде завтрака в постель наконец заметят. — Если ты вчера без меня пил, — с наигранным подозрением протянул он, легонько пихая рукой высунутую из-под одеяла мощную, как у футболиста, голень, и с не большей серьезность пообещал: — то я устрою тебе темную. — Нет. Просто не спал полночи. Эрхарт снова вздохнул, переворачиваясь на спину одним резким движением, от которого матрас жалобно скрипнул, и начал смотреть теперь уже в потолок. Рейнмар молча ждал, пока взгляд его совсем проясниться, чтобы задать следующий вопрос: — А чего так? — Да… — Эрхарт чуть помрачнел, поморщился. — Мысли всякие в голову лезли. Не заморачивайся. Рейнмар вовремя одернул себя, чтобы не развивать эту тему — почему-то вдруг четко понял, что сейчас не выйдет так, как прошлой ночью. Эрхарт же немного помолчал, натягивая свою привычную маску, и продолжил с куда большей беззаботностью, чем то требовалось: — Ты, надеюсь, не перевернул дом за то время, пока я спал? Показательно нахохлившись, Рейнмар покачал головой и наконец улучил момент, чтобы ткнуть в сторону давно остывшего завтрака на тумбе. Эрхарт непонимающе нахмурился, в несколько движений принял полусидячее положение, откинувшись одновременно на подушку и изголовье, и уставился на тарелки, точно осел на новые ворота. — Она отравленная? — недоверчиво фыркнул он, поглядывая то на салат, то на Рейнмара. Вполне увесистый пинок по ноге предпочел игнорировать. — Тогда с чего вдруг такой подарок? — Я не могу приготовить тебе завтрак? — Ты — нет. Он чуть ли не рассмеялся и посмотрел на него так, точно то было само собой разумеющееся. Рейнмар закатил глаза и, продемонстрировав средний палец, уже собрался вставать и в сердечных обидах сидеть до самой ночи у себя на этаже, когда Эрхарт вдруг переменился в лице и споро подался вперед, хватая его за руку повыше запястья. — Ладно. Извини. Спасибо за это. — Он быстро, не посмотрев даже в ту сторону, кивнул на тарелки. — Просто понять не могу… зачем? — Ну… ты же раньше мне готовил. — Рейнмар пожал плечами. Теперь уже он смотрел на Эрхарта так, будто то было само собой разумеющееся. — Да, потому что в противном случае ты выносил мне мозги. Теперь Рейнмар насупился всерьез, метнул на него гневный взгляд и предпринял новую попытку подняться, на что по-прежнему лежащая на руке ладонь на мгновение сжалась сильней. Эрхарт, пусть и до сих пор хмурился, смотрел на него уже виновато, а не в неясном им обоим раздражении. — Я просто подумал, что тебе будет приятно, — нетерпеливо пояснил Рейнмар и, мягко сбрасывая его руку, все же встал. — Если ты решил, что я так пытаюсь от тебя чего-то добиться, то нет. Все, ешь. Еда и так остыла. Он передернул плечами и двинулся к выходу, останавливаемый только у самого порога. Эрхарт, опершись на руку, в один рывок передвинулся к противоположному краю постели и как-то горячечно, будто произнесенное слово резануло ему по гортани, сказал: — Рейнмар… Может, посидишь здесь?.. Тот, хоть минутой ранее и хотел во что бы то ни стало уйти от этого внезапно обрушившегося на него недовольства, все же составил ему компанию за завтраком. Да и Эрхарт к тому времени поуспокоился, занятый в основном едой и непритязательной беседой. Разговор получился ни о чем, и это, думалось, хорошо, потому что прежде все их столкновения заканчивались либо ссорами, либо слезами, либо всем вместе. К тому же Рейнмар прекрасно понимал, что сам виноват в этой предшествовавшей завтраку сцене — был когда-то на месте Эрхарта и должен был знать, как после долгого затворничества реагирует человек на подобные проявления. И все-таки, даже предвидя исход, повторил бы такое вновь. Во-первых, потому что только так то самое затворничество можно было изничтожить окончательно. Во-вторых, потому что хотел. В конце концов, он не сказал неправды — искренне думал, что ему будет приятно. Он где-то когда-то слышал, что готовка становится в тысячу раз интересней, если готовишь для кого-то, а не для себя. Теперь имел возможность в этом убедиться на практике. После он был занят по-черепашьи медленной, а потому невероятно утомительной прогулкой по заднему двору — по словам Эрхарта, пришло время разрабатывать больную ногу, и теперь ежедневно после компрессов полагалось совершать вот такой променад от курятника до уборной и обратно. Рейнмар, конечно, изрядно побубнил, но спорить не стал. Тем более после аргумента (пусть и не самого убедительного в интонации) о том, что через неделю до машины придется идти больше трех часов и что никто его на своем горбу тащить не станет. Да и во время прогулки нашлось занятие — убеждение себя в том, что то неприятное, даже болезненное покалывание в груди при упоминании машины и того, что неминуемо произойдет через семь дней, было не более чем первым признаком зачинающегося порока сердца. Желая перекрыть разом последовавшие за этим дурные мысли, он плюхнулся в оставленный на крыльце раскладной стул, еще вчера служивший ему пляжным шезлонгом, и закурил. Легкий ветерок сначала подбрасывал дым в воздух, а затем уносил его в разные стороны так, что через секунду от него не оставалось и следа. В лесу по-прежнему громко чирикали птицы, беспокойно обсуждая носящегося где-то по кустам Хьюго. В траве стрекотали невидимые насекомые. По балке у лестницы ползало две божьих коровки, но те быстро надоели Рейнмару своей медлительностью. Он, выдохнув очередную порцию дыма, перевел взгляд туда, куда вот уж как секунд тридцать старался не смотреть вовсе. У пня, где несколькими днями ранее отдала душу курица, с топором и дровами возился Эрхарт. Это, впрочем, не было самым главным. Важнее было то, в чем он там возился. И даже нет, не так. Без чего он это делал. Рубашка в зеленую клетку колыхалась на остром клине забора, точно флаг самопровозглашенного государства какой-нибудь Африки, и, казалось, вот-вот была близка к тому, чтобы унестись в сторону леса и затеряться там навеки. Наточенный топор то и дело тяжело опускался на некрупные бруски дерева, тут же с треском разваливающегося на две ровные части, и ритм этот, если подложить под него складную мелодию, имел все шансы стать настоящей песней. Колка дров — работа даже на вид не из легких, так что не было ничего удивительного в том, что Эрхарт вспотел, и теперь неравномерно загоревшая кожа его поблескивала под палящими обеденными лучами. Еще дня три назад Рейнмар не преминул бы шутливо отметить, что все это было до ужаса похоже на сцену из «Сумерек», однако сейчас взгляд его был сосредоточен совсем на другом. И все же та ехидная часть мозга, что еще не потонула под волной возбуждения, совершенно естественного для мужчины его возраста при недельном и абсолютно монашьем воздержании, отметила, что, если все это действительно было сценой из сраных «Сумерек», то им обоим стоило бы к чертям собачьим выкинуть из повествования Беллу и заставить Стефани Майер переписать свой нетленный труд (произноси Рейнмар это вслух, то непременно бы закатил глаза) под мотив «Горбатой горы». В остальном, пожалуй, сюжет менять бы не пришлось: Вут идеально подходит на роль кровососа Каллена, в то время как Эрхарт был вылитым Джейкобом. Они ведь в действительности будто поменялись местами, но Рейнмару, подумалось с едва приметной полуулыбкой, открывался куда более притягательный вид, нежели Эрхарту вчера. Тело у него было подкаченным — не таким, какое бывает у завсегдатаев спортзалов, а таким, какое получается без гантелей, штанг и абонемента за сотню евро, а только с помощью тяжелого и в той же мере регулярного труда; и потому его, Рейнмара, худоба на этом фоне становилась еще заметней. У Эрхарта не было тех полученных бесконечными сушками безумно четких кубиков и рельефных косых мышц, но одни лишь очертания их на широкой талии с почти аккуратной дорожкой темных вьющихся волос выглядели куда лучше, чем на стерильных рекламных буклетах калифорнийских тренеров, которых Рейнмар в свое время перебрал с десяток, если не с два. Черт, а руки… Он пялился на них едва ли не больше, чем на торс — на то, как напрягаются под чуть смуглой кожей мышцы, как пара капель пота, издали похожих на утреннюю росу, сигает от упругого бицепса к локтю, затем срываясь в траву. Смотрел на широкие вены с выступающими на кистях косточками, на мощную шею и сосредоточенное лицо, пока не увлекся настолько, что забыл обо всех мерах предосторожности. Во-первых, он едва не обжег себе пальцы истлевшей за просто так сигаретой. Во-вторых, вовремя не отвел взгляд, столкнувшись с полными недоумения и чего-то еще, пока не до конца ясного, глазами. Немая сцена, за которую он успел трижды сгореть со стыда и провалиться сквозь землю в том же количестве, продлилась всего секунд с пять, пусть те и показались вечностью. Оранжевый огонек на сигарете все ближе и ближе подбирался к костяшкам его указательного и среднего пальцев, но и про это Рейнмар успел забыть, пока как завороженный искал хоть какую-то мысль во взгляде напротив. Эрхарт, казалось, заблокировал все, что вообще можно было разглядеть в его ставших удивительно синими (может, от вовремя опустившегося прямо на лицо луча) глазах, а потом, когда кожа Рейнмара была как никогда близка к ожогу первой или даже второй степени, вдруг… улыбнулся. Одновременно смущенно и с непривычной для себя хитростью. И сочетание это походило на какой-нибудь кисло-сладкий соус. А затем вернулся к работе, словно этого и не было. Сознательно, подумал Рейнмар, наконец гася истлевшую зазря сигарету в пепельнице, позволил ему смотреть дальше. Как и вчера он — ему. Эрхарт уже догадался, что он все понял. И если утром это вызвало у него раздражение, то теперь чувства его определенно варьировались между здравым интересом и желанием. И все же, опять же думалось Рейнмару, его не могло не интересовать то, что же он думал по поводу того витиеватого, завернутого всем подряд так, что метафоричное тряпье это напоминало самый настоящий саван, признания. У американцев, кажется, было придумано какое-то умное словечко специально для этого, но сейчас оно совершенно вылетело из головы. Как бы то ни было, Рейнмар бы и сам сходу не сказал, что он думает — слишком уж сумбурными были мысли на этот счет. Все навалилось сразу: недоумение и недовольство из-за собственной недогадливости, какая-то неясная веселость, интерес и сострадание. Последнее и предпоследнее выделялись четче всего. Хотя бы потому, что конкурировали меж собой. Эрхарт определенно был симпатичен (в то время лишь внешне) ему и раньше, и Рейнмару порой становилось жутко интересно, что будет, если он попробует соблазнить этого порою до трясучки бесящего его лесника. Как одна небезызвестная славянская наложница, попавшая в гарем при султане, он мог бы ненадолго ему подыграть, чтобы затем обратить ситуацию в свою пользу и вертеть Эрхартом, как душе угодно, до конца этого лесного приключения не зная никаких забот, но… Во-первых, для того, чтобы соблазнить хоть кого-то, его лицо и тело на тот момент явно не годились, а во-вторых, тогда он не был уверен, что за одно упоминание подобных связей между мужчинами Эрхарт не закопает его где-нибудь на заднем дворе. А потом, когда все-таки удостоверился, предыдущее желание уже испарилось. А интерес, потерпев относительно (как и все в этом лесу, впрочем) долгие метаморфозы, только укрепился. И тогда на сцену вышло сострадание, лишь усилившееся с недавним — за что Рейнмар себя и корил — открытием. Если собрать воедино те крупицы информации, что доверил ему Эрхарт, выходило, что единственным поводом, по которому он осознано запер себя в чертовом лесу, был его неправильный в глазах семьи интерес. Столь неправильный, что ему легче стало изолироваться от всего света, лишь бы не говорить, не объяснять им причины, по которой в свои сорок не обзавелся хотя бы женой, не говоря уж о детях. Как вы и сказали — одно лишнее слово или действие, и меня разорвали бы на части. И снова Рейнмар ощутил с ним бесконечное, почти интимное единение: он до последнего боялся, что забудется, хоть на секунду перестанет быть осторожным, оступится, и тогда за ним придет гестапо, как называл порою Пауль Рюдигера. Но за Эрхартом, если вспомнить его слова про отца, пришло бы скорее Штази. Разницы, впрочем, меж этим он видел мало. Может, потому что ее и не было вовсе. Интересно, был ли у Эрхарта кто-нибудь? Не из тех, разумеется, кого пыталась подложить под него семья. Может, он ухитрился как-нибудь — пусть ненадолго — встретить того, кто показал бы ему ту вторую сторону отношений, в которую он запрещал себе смотреть?.. И тут же Рейнмар одернул себя, не доводя эту мысль до конца. Нет, не было. Об этом он ему тоже говорил. Не напрямую, почти по-политикански изворотливо, но говорил. В груди неприятно кольнуло. У него, Рейнмара, был хотя бы Пауль. Да, он не ответил ему взаимностью тогда и никогда бы того не сделал в будущем, даже останься он в сраном Грисхайме, потому что Вут был ему как сын, но все-таки этого хватило, чтобы тот понял, как все устроено. И знания эти, наложенные на эпоху интернета, окончательно отворили и так болтающуюся на одних лишь свернутых петлях дверь в ту самую сторону, что для Эрхарта до сих пор находилась под семью замками. Может, уже не под семью. После того, как Рейнмар, сам того не заметив, начал все то, с чем им предстояло жить оставшуюся вторую неделю, уж точно не под семью. Он чувствовал себя главной героиней весьма посредственной книжонки, в экранизации которой когда-то снимался. Эммой, кажется. Как бы ее там ни звали, он, как и она, был все эти дни до того увлечен природой возникновения любовных чувств и всех сопутствующих им эмоций, что не заметил, как погряз в них сам. И чувства эти не ограничивались лишь похотью, пусть сейчас она — кто ж знал, что колка дров может оказаться настолько притягательной? — и выделялась четче всего. В конце концов, ни одному из тех, с кем Рейнмар спал до этого, ему и в голову не приходило сыграть ту мелодию. Она была куда более значимой, нежели выражение той любви, за которую люди по глупости принимают секс. Нет, она была чем-то платоническим, почти духовным. Как венчание в церкви, может. Или вроде того. Рейнмар не особо разбирался, потому что перестал верить в бога ровно в тот момент, как отец дал ему первого ремня. Кажется, это случилось как раз после субботней мессы. Добрый католик за секунду превратился в чудовище. А потом, подумалось с невеселой усмешкой, святой отец с радостью искупил ему этот грех в одной из тех напоминающих тюремную камеру коробок. Впрочем, Рейнмар бы вовсе не расстроился, окажись они и впрямь тюремными камерами. Он едва успел закинуть ногу на ногу и как бы невзначай одернуть и без того растянутую футболку на колено, когда Эрхарт, собрав в охапку столько дров, сколько вообще могли унести его медвежьи руки, стал идти в сторону крыльца. Рейнмар на всякий случай еще и ладони в замок у живота сцепил, безуспешно пытаясь не смотреть на все еще поблескивающие плечи Эрхарта и его иголками дикобраза торчащие волосы на затылке. Интересно, он не боится нацеплять заноз с дерева на торс?.. Рейнмар на всякий случай проследил, чтобы не нацеплял. — Будешь так до вечера сидеть? — с напускной веселостью спросил его Эрхарт, возвратившись из дома с пустыми руками. У обезображенного пня его поджидала вторая партия. — Не то чтобы тут было много занятий, — справедливо заметил Рейнмар, стараясь игнорировать стереотипно-женский голос в голове с их вечно одновременно недовольным и визгливым «мои глаза выше». Эрхарт ему что-то ответил, но он практически ничего не разобрал. Был занят тем, чтобы все-таки поднять взгляд хотя бы на шею и угомонить напряжение за резинкой брюк. Да даже если бы и услышал — продолжить не смог бы. Мозг его сейчас находился там же. Видимо, Эрхарт еще и что-то спросил, потому что следом вопросительно уставился ему куда-то в переносицу, а Рейнмар так и остался глупо моргать то его оттененной сильней обычного яремной ямке, то треугольникам ключиц. О том, чтобы посмотреть в лицо и речи быть не могло — ему казалось, что стоит им столкнуться взглядами, как Эрхарт сразу обо всем догадается. Он и так, разумеется, это уже сделал, но Рейнмару все равно было почти по-детски стыдно. Если слово «детский» вообще могло как-то коррелировать с его нынешним состоянием, конечно. Скорее уж по-юношески тогда. Да, точно. По-юношески и лет эдак на плюс-минуc тринадцать. Еще более неловко ему стало, когда он неожиданно вспомнил, что Эрхарт ему вовсе не ровесник. Это вылетало из головы с такой завидной регулярностью, что Рейнмар периодами свято был уверен, что Шоберту ровно тридцать и ни годом больше. А теперь, видимо, это решило влететь обратно и подбавить пару оттенков его и без того пылающим ушам. — Ты не мог бы… — Рейнмар тихо кашлянул и уже хотел утереть рот, как вспомнил, почему ладони находятся на животе. А потому последующее вылетело еще неуверенней: — Ты не мог бы повторить?.. Ему оставалось лишь спародировать ту интернет-картинку с двумя тычущимися друг в друга указательными пальцами, чтобы завершить образ неопытного подростка перед понравившейся девушкой. А еще хотелось сказать спасибо Эрхарту за то, что он не стал заострять внимания на его пунцовых щеках и ответил так же спокойно, как сделал бы то в любой другой ситуации: — Я сказал, что у тебя на запястье фенечка с руной. Для пущей убедительности он подбородком указал на руку Рейнмара, где и впрямь болталась нитка с бесполезной деревяшкой, за которую ему неделей ранее пришлось отдать всю наличку. Но сейчас подумалось совершенно не об этом, а о том, что Эрхарт зачем-то смотрел на его руки. А если смотрел, то не заметить того, что они так старательно пытались прикрыть, не мог… Пока Рейнмар продолжал стремительно приближаться к отметке «бордовый» по шкале красноты, Эрхарт заговорил снова: — Вот и спросил, веришь ли ты в гадания. Так?.. Он выжидающе уставился на него, и только это спасло Рейнмара от позорного падения — он собирался поменять ноги местами, потому что от статичной позы начало зудеть от колена до лодыжки, но не учел, что из-за растяжения этого сделать не получится. — Не особо. — Вопрос, само собой, вызвал усмешку. — Мне один раз нагадали уже, вот в лесу теперь сижу. — Значит, хуже уже быть не может? Эрхарт подбривающее ему улыбнулся, и Рейнмар, поняв, что предыдущее суждение было ошибочным, всерьез начал раздражаться, что он так упорно продолжает игнорировать его лицо — такое, с каким можно было пойти на фермерский конкурс самых больших помидоров и сходу занять призовое место. Шутку бы хоть вбросил — и то полегчало бы. А так ощущение, будто сидишь с невыученной темой, пока учитель идет по списку, где твоя фамилия находится в самом низу. — Я бы не зарекался. — Рейнмар весело фыркнул, пусть эта игра в нормальность и давалась ему с превеликим трудом. — А то атака марсиан или падения метеорита нам обеспечены. — Ну, не думаю, что карты что-то такое могли бы предсказать… — Карты? Рейнмар выпучил на него глаза, как если бы тот признался, что в самом деле все это время проезжая часть была в ста метрах от дома. Эрхарт, и до этого начавший стесняться, смутился еще больше, пусть пока и удачно пытался это скрыть. — А, да… В общем, я хотел аккуратно подвести к тому, что, раз тебе — да и мне, честно сказать — нечего делать, я мог бы вечером достать таро… — О боже, ты та самая сука, которая предсказала мне это дерьмо? Рейнмар постарался на славу отыграть шок, и это, пожалуй, все-таки смогло разрядить обстановку — Эрхарт тихо, хоть и коротко, рассмеялся, словно бы полностью понял смысл этой шутки. А Рейнмар едва успел вовремя скрыть довольную улыбку. И довольной она была не только потому, что он сумел рассеять смущение Эрхарта. Его собственное смущение уже тоже шло на спад. Может, слишком медленно, но через лет двадцать-тридцать, подумалось, он еще будет умолять организм вернуться к этой скорости. — Не знаю, о ком ты говоришь, но, пожалуй, лучше ответить нет. Эрхарт широко и как-то по-своему тепло улыбнулся, и Рейнмар невольно сделал то же в ответ. После Шоберт несколько нервно поспешил добавить: — Я сам не особо верю, если что, просто Хильда… э-э, жена Алекса. — Он снова запнулся и неясно махнул рукой: — Алекс — это… — Твой брат. Я запомнил. Они вновь обменялись улыбками, и Рейнмар с облегчением отметил, что новая краснота на лице не приносит ему никаких неудобств. Да, она все еще похожа на идиотскую юношескую, но теперь хотя бы не жжется на кончиках ушей и ниже пояса. — Так вот, она подобным увлекается, вот и меня поднатаскала, — все же закончил Эрхарт, окончательно приваливаясь плечом к балке у перил. Последнюю минуту он до того неловко к ней кренился, что Рейнмар всерьез подумывал, не собирается ли он упасть. — Только тебя? — Ну… я, скажем, был единственным, до кого она смогла дотянуться в период декрета, так что… Да. Только меня. Рейнмар не стал признаваться, что заметил ту семейную улыбку, с которой Эрхарт говорил об этой Хильде — с такой же, с какой он когда-то упомянул племянницу. И с какой, подумалось, ни за что не стал бы говорить об остальных. И все-таки Рейнмар был рад — так, как был бы рад за самого себя, — что хоть кто-то там, среди людей, которых Эрхарт зовет семьей, может быть ему пусть недолгой, но отдушиной. — Так ты за? Рейнмар мелко вздрогнул от неожиданности и тут же с охотой закивал. Во-первых, ему и впрямь было интересно, как в этот раз выпадут карты, неделей ранее подложившие ему такую свинью. Во-вторых… он бы ни за что не признался в этом вслух, но провести время с Эрхартом было для него заманчивей всего. Даже, пожалуй, возвращения домой, где ему придется выслушивать однотипный поток слезливых рассказов о том, как по нему все скучали. Первые три, может, его и порадуют, теша заметно поубавившееся за эту неделю эго, но затем захочется залить себе воск в уши. Эрхарт, снова тепло улыбнувшись его неожиданному энтузиазму, заметно нехотя вернулся к перетаскиванию дров. А Рейнмар, поняв, что лучше момента он не выцепит, удалился в душ, вода в котором на этот раз показалась ему не такой уж и ледяной. В причину такой перемены он выбрал раскалившийся на солнце бачок над импровизированной кабиной (объяснение это, разумеется, не включало в себя существование одного-единственного окна, через которое даже при самом лучшем раскладе бы не прошло достаточно света), а вовсе не хоть немного, но все же по-быстрому снятое напряжение. Даже слишком по-быстрому, подумалось после с изрядным недовольством. Уступив душ едва не снесшему его у выхода Эрхарту, он спрятался от послеполуденного зноя в доме, где то же решил сделать и поспешно вернувшийся с прогулки Хьюго. Он уже успел опустошить миску с кормом, что приготовил ему Эрхарт, и теперь вился у ног Рейнмара в попытках выпросить добавки. Получил, правда, лишь несильный шлепок тростью по носу — не за попрошайничество, а за то, что едва не свалил Вута на пол, когда стал нагло бодаться в голень, будто желающий почесать рога молодой олень. Часы до вечера бы растянулись в сутки, не предложи вернувшийся с по-прежнему издевательски блестящим — в этот раз от воды, а не от пота — торсом Эрхарт помочь ему в приготовлении лукового супа. Рейнмар хотел было отказаться, представив всю прелесть успевших за эту неделю набить оскомину рыданий во время резки всего содержимого набитого под завязку мешка, следом выуженного из подвала, однако живот его так вовремя свело спазмом накатившего из-за пропущенного обеда голода, что ответить «нет» не повернулся язык. — Набери воды в рот, когда резать будешь, — посоветовал Эрхарт, заботливо подавая ему уже наполненный армейский стакан. Рейнмар послушался, однако та язвительная часть его сознания, только активизировавшаяся после недавнего и в той же мере долгожданного удовлетворения, не преминула отметить, что еще несколькими днями ранее он бы скорее всего фыркнул и отмахнулся, обозвав Эрхарта деревенщиной. И все же помогло — ему чуть пощипало глаза, как если бы он вошел в непроветриваемую курилку, но в остальном никаких последствий не было. А ведь вышедшего из-под его пусть неопытного, но крайне старательного (Рейнмар в тайне надеялся, что Эрхарт — как и в прошлый раз — похвалит его за аккуратность) ножа лука хватило на целую кастрюлю, из недр которой некогда выныривала так испугавшая его обезглавленная курица. Воспоминания о ней почти стерлись, так что Рейнмар лишь мысленно усмехнулся, подметив эту деталь. Тогда ему казалось, что поступок Эрхарта — это что-то до крайности омерзительное и непростительное. Однако сейчас думалось, что он бы и сам с радостью так подшутил над ничего не знающем о деревенских порядках городским. Надо же, птица бежит без головы! Прямо-таки представление какого-нибудь Теодора Хардина! Он не стал об этом много задумываться и уж тем более говорить вслух, но, пожалуй, тогда любое действие Эрхарта воспринималось им в штыки не только из-за их — порою субъективной — неправильности. И золотой середины тут достигнуть было уже невозможно — с тех самых пор, как он вчера впервые сел за пианино. Может, не будь этой сцены, он бы и постарался придраться хоть к чему-нибудь, но как любой максималистичный подросток, которых было так много среди его фанатов и которые так его порою раздражали, был склонен к идеализации. А если что-то идеализировать не получалось, то он предпочитал закрывать на это глаза. Да, Эрхарт выбрал неверный момент, чтобы подшутить. А Пауль только за первый год их с Рейнмаром знакомства получил пять или шесть приводов в местный полицейский участок. Что с того? Будто Вут сам был картинкой с обложки. Хотя, пожалуй, для кого-то он именно таким и представлялся. Как, впрочем, и львиная доля его коллег, упорно продолжающих играть в голливудскую лощеность. Весь дом пропах карамельным запахом жаренного лука и разбавленных кипятком кубиков с говяжьим бульоном, когда они наконец закончили возиться у плиты. Рейнмар едва нашел в себе силы, чтобы сходу не наброситься на заполненную до краев тарелку с ароматной струйкой пара, поднимающегося к потолку — туда, куда так и не добирался, рассеиваясь где-то по пути. И все же ожидание это давалось с трудом, с каждой секундой промедления растущим в геометрической прогрессии. Рейнмар сидел на ковре, возле камина, окруженный подушками, стаканами с вином, ароматами и поставленными на блюдца свечами — на тот случай, если ярко-оранжевого пламени с желтыми завихрениями на самом его верху не хватит. Слабый огонек колыхался во тьме у полок, освещая тщательно избавленные от пыли корешки книг. Это Эрхарт искал, куда положил в последний момент сунутую ему невесткой колоду, им самим вскользь описанную как «с картинками, которые тебе должны понравиться». Так что Рейнмар ерзал не только от голода — ему теперь до жути было интересно посмотреть на эти самые «картинки». — Нашел! — так громко уведомил всю лесную округу Эрхарт, что где-то в быстро опустившейся темноте взлетели перепуганные птицы. Рейнмар же десять лет как ставшим непривычным для себя тоном отчего-то рассмеялся. А Хьюго, привлеченный возней и теперь лежащий в ногах Вута, радостно гавкнул. Огонек во тьме погас, успев напоследок осветить подобравшийся слишком близко картонный уголок упаковки, тут же блеснувшей в свете камина. Рейнмар почти неприличным жестом забрал из рук не успевшего даже сесть Эрхарта колоду и уставился на попурри картин Адольфа Вертмюллера и Джозефа Патона — Амур первого каким-то образом умудрился переместиться на холст второго в то место, где, если не подводила память, должен был на одном колене стоять рыцарь. — Ничего себе «картинки», — присвистнул Рейнмар, щелкая нехитрым замком. — Ты знаешь, сколько за эти картины люди готовы отдать? Да мне денег не хватит, даже если я квартиру свою продам. — Тогда какое счастье, что у нас они есть бесплатно. Эрхарт до того весело и заразительно улыбнулся, что Рейнмар не смог больше держать такой привычный образ сноба; он надевал его так просто, словно сшитую на заказ перчатку, но перчатка эта соскальзывала, стоило ему разглядеть в собеседнике человека. Тем более такого человека. Карты вернулись в руки владельца. Рейнмар же наконец потянулся к тарелке с получившимся похожим на средневековую (и это ни в коем случае не уменьшало его вкусности) похлебку супом. Хьюго было собирался посягнуть на его выстраданную бесконечно долгой нарезкой порцию, но при виде показательно застучавшей по полу трости тут же угомонился. Рейнмар, отставляя заметно поубавившийся в количестве суп, постарался невзначай сдвинуться к и без того сидящему рядом Эрхарту. Того, что теперь он стал касаться его плеча своим, они оба предпочли не замечать. На первые секунды Рейнмар и вовсе завис, как если бы услышал громкий неожиданный звук, потому что неравномерно загоревшая кожа оказалась до того горячей, что тепло чувствовалось сразу через две ткани — футболку самого Вута и накинутую на голый торс рубашку Эрхарта. За последнее он вообще хотел ему голову отвинтить, если быть до конца честным — поганец совершенно точно заметил, как пялился он на него днем, и теперь то ли издевался, то ли старался намекнуть на ту очевидную, но так и не высказанную вслух мысль, наверняка пришедшую в голову обоим. А если и не обоим, то Рейнмару уж точно. Особенно после того, как каминные отсветы стали совсем уж нагло играть тенями на загорелой груди и мощной шее с россыпью заметных только вблизи родинок прямо у острого треугольника кадыка. Эрхарт с тихим шелестом тасовал карты. И делал это так, точно лет десять до этого заправлял игорным домом. Колода в его руках походила на птичье крыло — выверенные взмахи, вблизи сильные, а издали кажущиеся почти по-аристократически легкими. Рейнмар так засмотрелся — не столько на карты, сколько на пальцы с характерной для долгого труда припухлостью у костяшек, — что едва не упустил деталь, после отдавшуюся не самым приятным покалыванием в солнечном сплетении. Свет камина играл не только на коже, то и дело выцепляя из топкой тени рубашки мышцы пресса, ребра и темные ареолы. Будто в самом настоящем зеркале, он отражался в стеклах чуть съехавших на нос очков. Рейнмар забыл про них — так же, как он забыл и про возраст Эрхарта. А теперь два этих знания нанесли ему такой удар, что все то постепенно усиливавшееся характерное жжение внизу живота мгновенно обратилось в сотни тысяч раскаленных игл. Он почувствовал себя ребенком рядом с ним, с Эрхартом. Таким же ребенком, каким он чувствовал себя когда-то рядом с Паулем. И мысль эта вызывала в нем граничащее с гневом раздражение. Он не ребенок. Давно уже нет. Он имеет полное право смотреть так, как смотрит на него сейчас, и думать то, что думает. Но та взращенная им же оборонительная линия не могла разрушиться в один день. Он мог бы обойти ее под Арденнами, но что-то подсказывало, что на подступах вдруг окажется, что линия эта — родная сестра той, что когда-то разделяла Ладогу и Финский залив. Он, задумавшись, слишком уж долго на них — очки — пялился, потому что в какой-то момент за стеклами, там, где огонь не имел власти, блеснули две ярко-синих пуговицы. Сравнение пришло не случайно: именно сейчас, когда они сидели так близко, Рейнмар заметил, что радужки у Эрхарта слишком уж большие для разреза глаз — такие, что для склеры оставалось так мало места, что взгляд невольно начинал ассоциироваться с собачьим. Отнюдь не в плохом и уничижительном смыслах. То был взгляд человека, которому с первых секунд начинаешь безраздельно доверять. — Тебе, значит, уже гадали? — спросил Эрхарт, и показалось, будто в голосе его была неумело скрываемая хрипотца. Рейнмар смог только кивнуть — так занят был попытками отвести выдающий его с потрохами взгляд от лица напротив. — Не напомнишь, кто? — Да шарлатанка одна в Берлине. — Он отмахнулся, но тут же осекся и будто бы нехотя нахмурился. — Ну как шарлатанка… Вообще-то, именно она сказала мне, что скоро в жизни произойдет какая-то задница. А еще про лес сболтнула. Он задумчиво оттянул щеку языком, а затем покачал головой с таким видом, точно ему стало невероятно стыдно за предыдущие слова. — А все-таки, знаешь, шарлатанка. Она мне про любовь что-то затирала. Причем три варианта выпало. И где? Он с фырканьем уставился на простодушно пожавшего плечами Эрхарта. Единожды вспорхнула колода. Рейнмар не мог не заметить, что в этот раз как-то нервно. Но обдумать это не успел — Эрхарт вновь заговорил: — Значит, она тебе только на любовь и на судьбу гадала? — Ну… типа того. Детали изрядно истерлись, да и Рейнмар не особо хотел об этом вспоминать — тот ставший роковым вечер отдавался в сердце гулким стуком. Вместо гадалки, Матиама и карт перед глазами вставали лишь черная воронка машины и изуродованные памятью лица похитителей. И все же Рейнмар попытался. Только потому, что Эрхарт мог подумать, будто затея с гаданием разом перестала быть ему интересной. И причина на то была — лицо его заметно осунулось, а взгляд стал нервным, бегающим. — А! — С успешно воссозданной импульсивностью воскликнул Рейнмар. — Она еще что-то про карту «на себя» говорила. — Сигнификатор? — с улыбкой уточнил Эрхарт. Если он и заметил две эти почти наслоившиеся друг на друга перемены, то виду не подал. — Да хрен знает. Сказала просто — тяни на себя. И все. — И что выпало? — Дьявол. — В этот раз голос чуть дрогнул, как бы Рейнмар не старался его контролировать. Перед глазами отчетливо встала та самая карта. — Там все так театрально в штаны наложили, что я чуть инфаркт не заработал. Она — ну, гадалка — после этого мне эту хрень и дала. И он, прикусив себя за язык за излишнюю ядовитость, демонстративно прокрутил нитку с руной. Он не знал, зачем вообще до сих пор ее таскает, но теперь при возможности с радостью отправился бы в прошлое и наказал себе никогда ее не снимать. Потому что Эрхарт, будто только и дожидался предлога, мягко взял его за запястье и повторил тот незатейливый жест с ниткой. Руна медленно проехалась по коже и снова застыла на речной схеме вен. А ладонь так и осталась. — Значит, это был не сигнификатор, — проговорил Эрхарт, и пальцы его, будто выказывая возмущения, прошлись по оставленным ногтями полумесяцам на ладони. Может, в жесте этом и не было того недовольства, и Рейнмар его просто надумал. Он не мог сказать точно, потому что все то время смотрел в слишком уж большие для склеры радужки, на дне которых отчетливо читался немой и в каком-то смысле терзающий их обоих вопрос: «Можно?». Вместо ответа он аккуратно перехватил руку Эрхарта и сам провел пальцами по его ладони — такой горячей, что чуть не обжегся. Это было как-то по-особенному, щемяще забавно — Эрхарт и впрямь выглядел как тот, у кого температура на порядок выше обычной, привычной. На ум снова пришло сравнение с медведем. После — с оборотнем, потому что Рейнмар вдруг вспомнил, как некоторое время назад страдал от вечной холодности рук. Не улыбнуться не получилось. Все это заняло секунд пять или немногим больше, но показалось, что счет шел уже на минуты. — Да и тебе мало подходит… по моему мнению. Невооруженным глазом было видно, с каким трудом Эрхарту удается продолжить тему. — Вообще, знаешь… карта не очень плохая, если глубже смотреть. Не то чтобы я хотел смотреть глубже, конечно, но Хильда молчать не умеет, — проговорил он в камин и только потом перевел одновременно веселый и смущенный взгляд обратно. — В общем, карта эта, если возможную опасность опустить, и еще кое-что значит: испытание, которое может помочь выйти на новый уровень… мироощущения, что ли. Что-то вроде избавления. — Вот и испытуюсь, видимо, — усмехнулся Рейнмар, свободной рукой чертя в воздухе неровный круг. — Нет такого слова. — Ну я же его как-то сказал. По той ладони, что все еще лежала на запястье Эрхарта, пришелся несильный шлепок. Ответ долго себя ждать не заставил. Завязалась короткая перепалка, по итогу которой руки Эрхарта вернулись к картам, а Рейнмар мысленно поклялся впредь успевать кусать себя за язык. И все же слова Эрхарта заставили его задуматься. Может, так оно и было — лес и впрямь стал испытанием, которого так не доставало его жизни. В котором он, пожалуй, нуждался, чтобы попытаться изменить хоть что-то. Хотя Рейнмар бы предпочел делать это менее радикальными способами. Но чтобы рана закрылась, ее нужно прижечь. — Так… что такое сигнификатор? — спросил Рейнмар, когда Эрхарт в пятый раз взялся перетасовывать карты. — Что-то вроде определения человека. — Он мягко улыбнулся, смотря на него лишь мельком. — Если хочешь, можешь вытянуть. И следом мастерски вывернул колоду так, что та за долю секунды превратилась в веер — будто колибри махнула крылом. Рейнмар присвистнул и ненадолго в неловкости потупил взгляд. Ведет себя, как ребенок на цирковом представлении… Он нервно протянул руку к перьям этой странной птицы, и в голове словно наяву прозвучал скрипучий голос гадалки. Думай, к какой тянет, а не наугад бери. Здравый смысл тут же подсказал, что это бред, но Рейнмар все равно замялся, задумался, под по-хорошему насмешливый взгляд поводил ладонью над колодой и только потом, поняв, что чувствует лишь тепло рук Эрхарта, а не те мистические волны, которые в теории должен был, взялся за скругленный край. За поворотом рубашки его встретила картина Этьена Пиота — полуобнаженная женщина, опустившая изящную ступню в бирюзовую гладь реки. Точного названия Рейнмар не помнил, но первым пришедшим на ум словом стала «купальщица». Только потом он заметил сделанную излишне вычурными золотыми вензелями надпись, которую случайно прикрыл большим пальцем. По тому, как улыбнулся и посмотрел на него Эрхарт, он понял, что не промахнулся с выбором. И все же предпочел узнать наверняка. — Звезда — хорошая карта или плохая? — В сигнификаторе нет плохих карт. Он снова ему улыбнулся и чуть коснулся его пальцев, когда мягко вынимал карту. И даже от этого прикосновения у Рейнмара внутри все разом подобралось, точно солдат перед генералом. — Но если человеческим языком, то нет и да. Звезда, она… — Он украдкой вздохнул, и Рейнмару почудилось, что во вздохе этом на секунду скользнуло смущение. — Звезда выпадает либо философам, либо людям, которые очень долго жили в иллюзиях. Не в смысле, что строили воздушные замки от нечего делать или по наивной глупости, а… спасались ими, этими иллюзиями. — Тогда и впрямь подходит. Обе улыбки вышли грустными. Рейнмар покачал головой и еще раз взглянул на купальщицу, прежде чем та исчезла в колоде. Эрхарт снова взялся все перетасовывать — с таким упорством, будто искренне надеялся, что так сможет заставить карты замениться исключительно хорошими. — А у тебя какой? — спросил Рейнмар и сам вздрогнул от неожиданности. Собственный голос звучал издали. — Сигни… ну, этот. Фиксатор. — Сигнификатор, — поправил Эрхарт с усмешкой, но та тут же сошла с его лица. Даже так, при свете пламени, все вокруг делающего оранжево-красным, Рейнмар заметил, как покраснели его щеки и кончики ушей. Такой невинный, казалось бы, вопрос засмущал Эрхарта в той же мере, что и недавнее юношеское баловство в виде держаний за ручку. — Это какая-то тайна? Рейнмар постарался развеять слишком уж быстро ставшую неловкой тишину и несильно качнулся так, чтобы смешливо толкнуть плечом Эрхарта. Тот только покачал головой и снова стал шелестеть картами. Тогда Рейнмар постарался взять его за руку и уже дотронулся пальцами до костяшек с чуть выпуклыми перипетиями вен, как Эрхарт мелко дернулся и заговорил: — Там просто… странная карта. Он посмотрел на него, потом на так и упавшую рядом с ногой руку, и чуть нервно коснулся пальцев, как бы извиняясь за недавний жест. Рейнмар мимолетно улыбнулся, прощая. — Странная? — Да… моя, эм… Там Королева Чаш, в общем. Укол под ребра пришелся раньше, чем в голове вспыхнула картинка. Рейнмара будто на секунду вернуло туда, в заваленную эзотерическим хламом комнатку в Берлине, где на плотной скатерти лежали три карты. И одна из них — блондинка в короне. Образ, совершенно, абсолютно не вязавшийся с Эрхартом. Но и так, полагаясь лишь на зрение и память, без наличия даже базовых знаний в таро, Рейнмар почему-то вдруг понял, что и в этом чертовы карты не ошиблись. Как и тогда — с ним. Что с Дьяволом, что со Звездой. Эрхарт был той самой третьей картой. И опять, как и мгновением ранее, Рейнмар увидел еще две: Эшли с жезлом и Матиама с мечом. Но их значения он совершенно забыл — мозг просто стер эту информацию, справедливо посчитав ее бесполезной. Но вот значение третьей… Рейнмар четко помнил, как вцепился ему в плечи Матиам и как следом зашептал ему на ухо показавшиеся в ту минуту бесконечно бредовыми и слащавыми россказни о том, что карта эта — Королева Чаш — являет собой чуть ли богом дарованную безграничную любовь. А гадалка, кажется, просила его эту любовь не просрать… Будто бы прекрасно знала, с каким невероятным успехом Рейнмар на то способен. Позавчера и даже еще вчера это бы вызвало усмешку. Что за чушь, прошло ведь чуть больше недели с их с Эрхартом знакомства! Но сейчас Рейнмар молиться был готов, лишь бы память его не подводила, а значение карты, что услужливо просунуло ему сознание, и впрямь оказалось таковым. Он уже отмечал, что все в этом лесу относительно. Вот и снова все естество его уцепилось за эту мысль: здешняя неделя — ладно, восемь дней, если быть совсем дотошным — считалась за месяцы. С головой хватало, чтобы перешагнуть тот издревле низкий барьер между «ненавижу» и «люблю». — И это странно? — наконец тихо спросил он и украдкой выдохнул от радости — голос не дрожал. — А… ну, да. — Эрхарт потер до сих пор алую мочку уха и ненадолго опустил взгляд куда-то в ковер, рассматривая узоры. — Хильда говорит, что мне очень подходит, но правильней бы было, выпади мне Король Чаш. И снова посмотрел на него — так, будто все ждал шутки или хотя бы усмешки. А потому оторопел, заметив в глазах Рейнмара совершенно иное. Да, он не мог прочитать или посмотреть, как какой-нибудь фильм, всего, о чем тот думал, но и того, что видел, вполне хватало, чтобы понять одно — смеяться никто не собирается. — Можно я вытяну еще карты? — с нездоровой горячностью, разом захватившей все его сознание, заговорил Рейнмар, окончательно осмыслив все то скопище, что пронеслось в голове за считанные секунды. Если карты в самом деле — и верить в это хотелось с тем же упорством, что и отрицать — говорили правду, то он должен, просто обязан узнать об этом прямо сейчас. — На что? — с полуулыбкой уточнил Эрхарт, и карты его в руках снова превратились в причудливое оперение. — На то же, на что тянул у гадалки. — Голос у Рейнмара был по-прежнему странный, а речь — сбивчивой, точно он только что пробежал кругов пять вокруг дома. — Потом скажу. Он вытянул три карты и положил перед собой в кривой ряд. Руки чуть дрожали, так что он едва не перевернул все по пути. А после и вовсе замер, буравя взглядом темные рубашки с золотыми вензелями, и стал нервно кусать губу, быстро по цвету сравнявшуюся с излюбленным брюнетками помадами. Пожалуй, теперь он походил на пациента психиатрической клиники — смотрел на карты так, будто наяву видел в них то, что видят исключительно либо безумцы, либо наркоманы под дозой. — Можешь открыть? — попросил он Эрхарта, так и не решившись более дотрагиваться до карт — теперь ему казалось, что те раскалились, как конфорки на плите. Конечно, Рейнмар прекрасно понимал, что это бред, но бесноватость, поселившаяся за ребрами после недавних открытий, не давала ему мыслить здраво до конца. Если все это все-таки правда, если… Он вернется к этой чертовой гадалке и… либо придушит ее собственными же руками, либо ноги ей целовать станет. Эрхарт, поймав его зашуганный взгляд, недоуменно цыкнул и потянулся к первой карте. Рейнмар, словно ребенок, зажмурился и впился ногтями в ладони. Послышался шелест. Затем — заинтересованный выдох Хьюго. Потом — хмыканье Эрхарта. Рейнмар сфокусировался на последнем. Если он так реагировал, то ничего серьезного не было. Можно открывать глаза. — Что ты спрашивал? — заметив, что он вроде как снова пришел в норму, заговорил Эрхарт. — Мне нужно знать, чтобы расшифровать. Но Рейнмар его уже не слышал. С нижней части «Друзей в нужде» Огастуса Мюльреди на него издевательски смотрела масть. Паж Мечей. Рука сама потянулась с следующей карте и перевернула ее практически с остервенением. Рейнмар приготовился пропускать новый сердечный удар и поглубже вдохнул на тот случай, если и легкие откажутся нормально функционировать, однако… ничего. В прямом смысле ничего — карта была пуста. Абсолютно. На внешней стороне не было ни черточки, ни буквы, одна лишь бесконечная белизна. — Бракованная, наверное. — Эрхарт нахмурился и оглянулся на лежащую рядом колоду. — Может… может, не выпадала раньше, вот и не замечал. Хочешь перетянуть? Рейнмар качнул головой, как бы отказываясь от последнего и опровергая первое. Он не был дураком и прекрасно понимал, что Эрхарт только что ему нагло солгал. Для него пустота карты была не меньшим потрясением, чем для самого Рейнмара. А потому дрожь в руках и необъяснимое пламя за ребрами вернулись в двойном количестве. Чертовщина какая-то. — Посмотри третью, пожалуйста, — тихо проговорил он, снова бередя только-только начавшие бледнеть полумесяцы на ладонях. В этот раз Эрхарт поступил неожиданно хитро — он не стал открывать карту сразу, а для начала взял ее так, чтобы видеть самому. И маневр этот удался бы на ура, не выдай его глаза с лицом — последнее вытянулось от удивления, а во взгляде мелькнула… боль? Рейнмар не был уверен — не смог разглядеть точно за стеклами очков, но ему показалось, что так оно и было. Так хорошо показалось, что он с первой же секунды стал в этом уверен. — На что ты тянул? — после тихой просьбы показать жестче обычного спросил его Эрхарт — так, что увильнуть не вышло бы и при особом желании. — Я уже говорил: на то, на что когда-то вынудила меня гадалка. Они столкнулись взглядами. Рейнмар одним лишь одними глазами дал понять, что уже догадался, что́ находится по обратную от рубашки сторону. А Эрхарт недовольно скосил уголок губы. Впрочем, Рейнмару того и надо было — нагнать саспенца. — Я спросил ее тогда, на что обычно тянут, — продолжил он, и губы его то и дело норовили скользнуть вверх — то ли в усмешке, то ли в улыбке. — Она сказала, что на две вещи, но в одной из них я не нуждаюсь. А вот во второй… — Рейнмар, — оборвал его Эрхарт, раздражение на лице которого теперь можно было прочитать без каких-либо усилий, — извини, но не мог бы ты… Вместо продолжения он сделал вполне себе понятный пасс рукой и снова вперил в Рейнмара полный негодования взгляд. Пожалуй, его нервировало не столько то, как тот тянул с ответом, сколько такая резкая перемена в поведении, так и оставшаяся без объяснений. И если с первым Рейнмар планировал вот-вот закончить, то со вторым вопрос так бы и повис в воздухе — он и сам не до конца понимал, когда мозг его изволил переключить тумблеры. Просто в какой-то момент — в самом деле не «какой-то», а тот самый момент, когда Эрхарт вытянулся в лице при виде карты — он вдруг понял, что не впивается ногтями в кожу и не дрожит как осиновый лист. Он не молился, но бог — в ту секунду совершенно забылось, что он в него давно уже не верит — соизволил спустить ему то желанное, о чем он только и мог думать с тех пор, как Эрхарт назвал свой сигнификатор. В карты Рейнмар тоже не верил, но теперь… Черт, он и впрямь расцелует гадалке ноги. Ладно, целовать ничего скорее всего не будет, но пару тысяч евро на чай и новый хрустальный шар уж точно оставит. …Теперь ему стало радостно. Так радостно, что исчерпавшее себя на те нервные минуты насмешливость вернулась с удвоенной силой. Он хотел сгрести Эрхарта в охапку, горячо расцеловать его скуластое лицо и нести по-девичьи наивный бред про то, что все это — лес, растянутая лодыжка, придурки-террористы без какой-либо подготовки, мертвые курицы и прочее свалившееся на голову за эту неделю веселье — предназначение судьбы и что теперь он хрен его куда отпустит. Но вместо этого лишь рассмеялся, взял его за руку и наконец выдал: — На любовь. Она сказала мне тянуть на любовь, потому что… Сказала, что я больше всего в ней нуждаюсь. Эрхарт ничего не ответил, лишь указательным и большим пальцами сжал карту крепче — так, что вокруг ногтей побелело. Он все еще ждал, что сейчас Рейнмар скажет ему, что это все — одна большая шутка. Но тот продолжал с так и не сошедшей улыбкой, и с каждым предложением рот Эрхарта кривился все больше: — Там было три карты: Паж Мечей, — Рейнмар кивнул на так и оставшуюся на ковре карту, — Королева Жезлов и… — Королева Чаш, — закончил за него Эрхарт, и взгляд его ненадолго метнулся к карте. И через мгновение та влетела к остальным, поблескивая лакировкой в отсветах камина. — С чего ты решил, что это… — Паж Мечей — это Матиам, мой… — на языке едва не крутанулось «брат», отчего-то поставленное мозгом во главу угла. Рейнмар качнул головой, крепче хватая его за прохладные руки, — друг. Королева Жезлов — это Эшли, моя напарница по недавнему фильму. Мы с ней и раньше вместе работали, а в последние пару месяцев разыгрывали якобы завязавшийся на съемках роман. Не суть, издержки профессии. — Это просто удачное совпадение, — холодно вставил Эрхарт в образовавшуюся паузу. Рейнмар вспыхнул еще больше и горячечно заявил, чуть подаваясь вперед: — Нет же! Не могло так совпасть. Просто посмотри — это же… — Одна из карт вообще бракованная, — в этот раз Эрхарт все-таки его перебил и дернул ставшими, казалось, еще мощнее желваками, нервным кивком указывая на ковер. — Нет там никакой Королевы Жезлов! — Да! — Рейнмар дернул его руки, будто бы это могло придать его заявлениям правдоподобности. — Потому что Эшли уехала. Понимаешь, ее отцу стало плохо, и она уехала. И как бы… — Он чуть не задохнулся, стараясь перевести дыхание быстрее, чем Эрхарт снова его перебьет. — Теперь мы скорее всего свернем эту затею с романом. Опять же — не суть. Я в любом случае тогда, в Берлине, не придал этому значения, потому что для третьей карты не было кандидата, но теперь… Ты — эта карта. Я подумал об этом, когда ты сказал про свой сигнификатор, а теперь… — Перестань, Рейнмар! Ты подстраиваешь желаемое под действительное. Карты — это просто развлечение, а не твоя эта хрень! Эрхарт грубо выдернул ставшие совсем уж холодными руки и передернул плечами, словно демонстративно стараясь смотреть в лицо Рейнмару так, что болезненные мурашки по коже бежали. Вут же разом осел, как шугнутый кот, и уставился на него в почти детском недоумении и, пожалуй, в таком же разочаровании. Он же… объяснил. Буквально по полочкам разложил, но… Да, Эрхарт прав, это было просто развлечением, и Рейнмар — тот Рейнмар, что с придатком в виде цепляющегося за плечи румына сидел перед обвешанной золотом гадалкой в Берлине — с ним бы с готовностью согласился. Однако нынешний — тот, который не мог игнорировать такие совпадения, который цеплялся за любую возможность, чтобы намекнуть на свои мысли и чувства без слов, потому что за всю жизнь так и не нашел верных — готов был заплакать от бессилия. А еще потому, что Эрхарта обычно трогали его слезы, как трогают любых других мужчин женские. Грязная манипуляция, но других карт в его арсенале не было. Разве что одна. Но он заставил губы не дрожать — с силой, так, как заставлял себя не улыбаться дураком перед камерой в первые годы актерства, превратив рот одну длинную тонкую полоску. Затем вперил внимательный взгляд в посветлевшее — к сожалению, лишь в плане цвета — лицо Эрхарта, нервно и шумно вдохнул и, решив, что с последствиями станет разбираться потом, стремительно подался вперед. Щеки у Эрхарта тоже оказались холодными — холоднее даже, чем руки. Рейнмар наклонился к его губам и уже почти коснулся их, как в запястья впились мертвой хваткой. Эрхарт резко, так, чтобы то было заметно, отклонился в ту же секунду, что Рейнмар предпринял вторую попытку его поцеловать. Такую же провальную, как и третья. — Прекрати! — практически зашипел Эрхарт ему в рот, но глаза его остались такими же сомкнутыми, какими и были в первую секунду. — Ты уедешь через неделю, и что мне с этим делать? — Я не уеду, — быстро, не успев и подумать, пообещал Рейнмар. И действие, последовавшее за тем, совершенно не вязалось с его ответом — Эрхарт его оттолкнул. Грубо, безжалостно, словно лист, налипший на вычищенный капот дорогой машины. — Нет. Ты уедешь, Рейнмар. Ты уедешь. И мы оба это понимаем. Теперь он смотрел на него. Хотя лучше бы все-таки продолжал жмуриться. У Рейнмара разом свело желваки и сперло дыхание. Одновременно от обиды и горечи. Он понимал. Прекрасно понимал. И даже тогда кадык его с завидным упорством теснил вставший в горле ком. Он снова захотел плакать и снова не смог себе это позволить. Теперь эта манипуляция стала еще более грязной. — Тогда зачем брал меня за руки? Зачем смотрел тогда, на крыльце? Зачем позволил смотреть мне? Он начинал злиться. Скорее на себя, чем на Эрхарта. Тот был прав. В конце концов им обоим бы пришлось разбираться с этим так долго и мучительно, что легче было зарубить все сейчас, прямо на корню этого по ошибке посаженного ядовитого растения. Рейнмар злился, потому что позволил себе надумать подобное. Что все может получиться. Что он не расстанется с Эрхартом так же, как когда-то расстался с Паулем — без прощаний, просто исчезнув в один из дней так, будто и не жил пятнадцать лет прямо напротив. Будто Грисхайма в его жизни просто-напросто не существовало. Он тогда был так рад этой мысли, что не заметил, как самое дорогое осталось позади. А когда обернулся — его там уже не было. — Я не знаю. Эрхарт дернулся, шумно сглотнул и в странном рукопожатии сцепил свои руки, будто не знал, куда их еще деть. Рейнмар почти чувствовал, как ладони его жгутся друг об друга — обе холодные донельзя. Непривычно холодные. Такие, какие обычно бывают после мороза. — Точнее… Я знаю, но… Он снова осекся, но Рейнмар почти услышал собственный голос, заканчивающий эту фразу — но мне страшно. Страшно, что потом все обернется болью, что бросят, как дети бросают игрушку, когда появляется новая, что ожидания не оправдаются. Он видел в разом потемневших и блестящих от подступивших, но безжалостно загоняемых обратно слез глазах каждое слово. И потому не мог не ужаснуться тому, как они переплетаются с его собственными. В который раз. Он тоже боялся и боится до сих пор, но все-таки знал, что если доверить сердце нужному, правильному человеку, тот обязательно обойдется с ним как с самой драгоценной вещью во всем мире. Даже если не будет любить тебя так же, как ты его. За всю свою не такую уж и долгую жизнь он встретил лишь двух таких людей. Первый остался неясным огоньком в плотной дымке прошлого и самым памятным и одновременно горестным из всех воспоминаний. А второй, кажется, теперь станет игнорировать его всю оставшуюся неделю. Рейнмар не мог его винить. Он сам долго и упорно отрицал такую очевидную истину, принятие которой усложнило бы жизнь всем вокруг. В конечном счете, так оно и вышло. И не было ничего плохого в том, что Эрхарт хотел всеми силами избежать такого же болезненного опыта. Весь ужас крылся в том, что опыт этот уже состоялся. — Как ты… — Эрхарт заговорил так неожиданно, что Рейнмар едва не вздрогнул. Невооруженным глазом было видно, как тяжело ему теперь дается держать зрительный контакт. — Почему ты смог принять это? Он ничего более не уточнил, но Рейнмар прекрасно понял, в чем заключается суть вопроса. Может, подсказал его взгляд — уже без тени слез, но с такой очевидной, невысказанной никому и никогда болью, что в солнечном сплетении остро кольнуло; может, интуиция. Или вообще все вместе. Не суть, потому что этого хватило, чтобы перед глазами вновь встала почти выветрившаяся из памяти картинка — теплый безветренный день и солнце, через прорези в жалюзи смотрящее на грозившую вот-вот стать фатальной для одного из ее участников сцену в походящем на коробку доме в Грисхайме. Рейнмар вздрогнул. Отвел взгляд. Сглотнул. Схватился за горло, чувствуя, как пульсирует сердце за кадыком. В тот самый теплый безветренный день в пьесе под названием «Темная полоса» прозвучал последний аккорд. По крайней мере, тогда он искренне, наивно в это верил. Верил до тех пор, пока не стало совершенно очевидно — в связи с ошеломительным успехом автор решил взяться за продолжение. — Самое плохое, что могло произойти, уже произошло, — тихо проговорил Рейнмар ковру. Он кожей чувствовал, как теперь смотрит на него Эрхарт. А потому захотел отмотать время и заткнуть себе рот. Он опять свел все в жалость к себе. Тот самый грязный прием, которого всеми силами хотел избежать. — Ты ведь боишься, что узнает семья, так? Он в который раз впился ногтями в ладони — лишь за тем, чтобы вынудить себя перевести взгляд на Эрхарта. Губы немного дрожали, но он все еще старался сдержать очередные позывы рефлекса. Нет уж. Он выплакал достаточно слез из-за этих ублюдков. — Не только. — У Эрхарта дернулся кадык. — Но это… первостепенное. Воцарилась напряженная тишина. Картинка в голове Рейнмара пошла по третьему кругу, как кассета в забытом проигрывателе.