Соляр

Он тоже больше всего на свете боялся, что когда-нибудь его отец узнает. Найдет, может, подаренные Паулем диски с метал-группами, которые в их семье находились под строжайшим запретом, сколько он себя помнил, и его фенечки с прочими украшениями, которые Рейнмар надевал так, чтобы не было видно под выглаженными костюмами. Может, отыщет неумелые наброски его портретов, лишь половина из которых превращалась в каминный пепел. Может, вообще прочтет его мысли — такие, что сначала побагровеет до кончиков ушей (мало какой подросток отличается пуританством), а затем «выбьет из него всю дурь» либо ремнем, либо руками. Хотя при последнем, думалось, в ход бы пошли уже кулаки. Мысли читать Рюдигер, разумеется, не умел. Да и наброски с бижутерией и пластинками так и остались за самой скрипучей половой доской, долгие годы служившей Рейнмару тайником. Его выдало самое банальное — то же, что когда-то выдало его и перед Паулем, даже и не подумавшем подать виду, что догадался. Взгляд. Людей всегда выдает взгляд. Память стерла многие детали того дня, оставив лишь болезненные, а от того самые яркие. Рейнмар помнил, с какой неохотой он возвращался со школы в свой личный концлагерь, как заскрипела за ним тяжелая задвижка камеры, как в голове всплыла мысль о том, что надзирателя почему-то нет в кресле. Затем провал. Затемнение кадра. Как в фильмах, он медленно, точно на склерах образовалась пленка, какая обычно бывает на застоявшемся в стакане молоке, моргал, не в силах сфокусироваться на нависшей над головой люстре. Губы в ту секунду горели так, словно он намазал их помадой с перцем чили. Рейнмар приложил к ним руку, и на расползающихся перед глазами пальцах осталась кровь. Тогда он еще не понимал, что кровь эта — его собственная. Сквозь плотную пелену послышался какой-то вскрик. Рейнмар последний раз моргнул и, дрожащими пальцами цепляясь за подставку для зонтов, встал. Он еще пошатывался, словно перебравший с выпивкой ботаник на своей первой вечеринке. Мир плыл и двоился, но этого уже хватало, чтобы разглядеть замершую фигуру отца. Он был одет в черный костюм — видно, куда-то собирался по работе, — и потому красная повязка на левом бицепсе дорисовывалась как никогда легко. На мысок начищенной туфли что-то грузно плюхнулось. Лицо Рейнмара перекосилось в злобном оскале. Лопнувшая от предыдущего удара губа, растянувшись, стала кровоточить еще больше. Жжение на миг достигло своего пика и превратилось в пульсацию. Рейнмар выпрямился, не без усердия встал смирно, вытянулся, как солдат на плацу, и сделал то, чего Рюдигер так старательно и упорно добивался вот как шестнадцать лет. — Хайль, мой фюрер! Он едва не снес как штык ровной правой рукой висящее на напольной вешалке пальто Надин, которая теперь маячила темной тенью где-то на фоне и то и дело вопила, как предвещающая погибель банши. В воздухе снова засвистел кулак. Рейнмара под аккомпанемент нового вскрика отбросило на перегородку, отделявшую кухонные тумбы от гостиной. Висок пронзило такой болью, что мир на секунду померк. Рейнмар сквозь толщу слышал, как какая-то рыба над ухом упорно пытается поймать последние остатки кислорода. Кровь медленно вытекала на полированные тумбы из ее безвольно приоткрытого рта с пронзенным рыболовным крючком небом. Он снова едва не упал, стараясь встать ровно. Ноги скользили по полу, точно тот недавно натерли воском. Рейнмар с хрустом сломал пару ногтей, цепляясь за перегородку. Отец все еще стоял над душой — воинственный, черный, как копоть, священник святой инквизиции, ждущий покаяния. Или оправданий. Или еще чего-то, на что Рейнмар не был способен. Хотя бы потому, что не знал — как не знал частенько, получая ремня в детстве, — за что его избивают на этот раз. Нужно встать. Это было единственной мыслью в его пульсирующей, выворачивающейся наизнанку голове. Встать, а потом уже решить, что делать. Может, надсмотрщик снова его ударит — скорее всего ударит, — и тогда придется вставать снова. Рейнмар это прекрасно понимал, но все равно продолжал скользить начищенными — всего-то с одной каплей крови — туфлями по навощенному полу. Он не знал, как именно встал. Не потому, что не видел, а потому что не почувствовал — ноги от колен и ниже стали ватными, непослушными, будто пришитыми от чужого человека. И все же Рейнмар выпрямился. Выплюнул скопившуюся кровь, испачкавшую уже весь костюм — на рубашке и пиджаке образовалось пятно, издали напоминающее слюнявчик ребенка. Разве что с неаккуратными подтеками, как если бы ребенок этот еще не умел пользоваться ложкой так, чтобы не расплескивать половину еды на себя. Рука сама согнулась в «камень». Так же, как часом — Рейнмару всерьез казалось, что прошел уже час — ранее сама распрямилась в «бумагу». А потом ударила наотмашь куда-то по фигуре в черном костюме с красной повязкой на левом бицепсе. С тех пор, как на мансардном этаже пищал притащенный с железной дороги котенок, минуло несколько лет, но Рейнмар помнил. Помнил, как отшатнулся отец, получив первое в своей жизни сопротивление. Он отплатил за это унижение порванным ухом и запретом приближаться к воротам Рауе ближе, чем на сто метров. И его вовсе не волновало, что между их домами максимум шестьдесят. Сути это не меняло. Рейнмар все равно плевать хотел на оба этих запрета — серьгу для уцелевшего уха он таскал в секретном кармане брюк, образовавшемся из-за неумелой попытки тайно зашить небольшую прорезь, а к Паулю заходил, прикрываясь дополнительными уроками. Рукоприкладства с того дня стало чуть меньше. Рюдигер сполна сублимировал его в моральное насилие, неустанно напоминая, какое Рейнмар ничтожество. Среди эпитетов, что он подбирал так же мастерски, как пропагандисты слова в свои разрушительные речи, не раз и не два фигурировала сцена с котенком. И все же Рейнмар был рад. Рад, что тогда ударил его — не отца, а фашиста, священника инквизиции, надсмотрщика и гестаповца в одном, давно переставшем быть ему родным лице. И пусть тем самым он отсек гидре голову, на месте которой выросло еще сотня, это дало ему уверенность — ту самую непоколебимую уверенность, теперь, в теплый безветренный день, перенесшуюся в кулак, что оказался прямо промеж чужих глаз. Теперь ему было уже шестнадцать. Теперь он вытянулся, стал широким в плечах и поднабрал в весе — достаточно, чтобы сравняться с Рюдигером не только ростом, но и силой. Теперь он не цеплялся за его руки, умоляя не причинять никому вреда. Теперь он сам мог причинить ему вред. Мать снова вскрикнула, как потревоженная чайка на пирсе. Рейнмар ударил еще раз, теперь куда-то в живот, и отскочил в сторону — весь поджарый, перемазанный засохшей кровью, вздыбленный, разве что не рычащий, как ободранный помойный кот при встрече с псами. Он не выбирал, в какую именно из сторон отпрыгнуть, а потому мысленно поблагодарил ненавистного им бога, когда оказался рядом с тумбами. На одном ряду собралась свернувшаяся по краям лужица крови, издали напоминающая верхушку вишневого пирожного. На втором лежали — такие же красные — помидоры для салата, что собиралась делать Надин к его приходу. Салата, для которого обязательно понадобился бы нож. Инстинкты сработали быстрее, чем мозг. Рейнмар схватился за толстую рукоятку и наставил поблескивающее лезвие на Рюдигера. Ножи только недавно заточили, так что он не сомневался, что без труда сможет вспороть ему брюхо, если потребуется. Он в тот момент снова прекратил быть отцом, а стал искореженным образом фашиста-священника. Так что на Рейнмара разъяренно двинулся уже не Рюдигер Вут, а Йозеф Ратцингер. Нож его не испугал. Рейнмар, пусть мир до сих пор плыл, как отражение неба в реке с бурным течением, видел это по его глазам. Ратцингеру было плевать, даже если лезвие распорет ему грудину. Он все равно ударит. И, будто вторя этому заключению, во рту разом заработали рецепторы. Привкус железа и меди чуть не вывернул желудок с остатками скудного завтрака — таким ядреным он оказался. Рейнмара снова повело. Ратцингер двигался, как персонаж фильма при замедленной съемке. Было видно, как вслед за ним с такой же скоростью бросается тень матери. Руки с разбитыми костяшками, сжатые в кулаки и готовые вот-вот нанести новый, в этот раз фатальный удар, отрезвили, как проведенный под носом комок ваты с нашатырем. Рейнмар встрепенулся, беззвучно и по-кошачьи жалобно пикнул, дернул рукой на себя и разом развернул нож. Мать завопила в этот раз так, как не вопила до этого — уже не как чайка, а как предназначенный для оповещений о катастрофах и войнах клаксон на ратушах, почти ультразвуком, словно хотела разбить все стекло в доме. Ратцингер замер. Фашист, священник, гестаповец и надсмотрщик замелькали на его лице, как будто кто-то быстро-быстро переключал скины на персонаже видеоигры. Рейнмар сильнее вдавил наточенное лезвие там, где проходила сонная артерия. Его трясло от истерики, пульсирующей во рту и висках боли, напряжения в мышцах и бессилия. Руки дрожали, как у пропитого алкаша, а перед глазами плыла одна-единственная мысль — он зарежет себя, если дернется неправильно. Зарежет, если неправильно дернется еще и Рюдигер. Он видел, как тот хочет сделать хотя бы шаг. Может, чтобы забрать нож. Может, чтобы ударить. Может, все вместе. Но не решался — то ли от страха, то ли из-за крика Надин. — Я прирежу себя, — зашипел Рейнмар, чувствуя, как вздувшиеся на шее вены упираются в нож. — Клянусь, что прирежу. И в словах этих не было лжи — и то стало ясно видно каждому в этой комнате. Рейнмар действительно бы это сделал. Хотя бы потому, что прекрасно понимал — раньше и сейчас понимал, — что ему терять нечего. Нечего, если не брать в расчет дом напротив. Надин снова вскрикнула, а потом завыла, как раненный зверь. Рейнмар видел, как стоит она за спиной Рюдигера и как хватается за его руки — остервенело, ногтями, а не пальцами, будто стараясь выдрать кусок мяса побольше. Раньше, в лет десять или в пять, Рейнмар бы расплакался, бросил нож и кинулся ей в объятия. Она его защищала. Как могла, как позволяли ей ее консервативное воспитание, страх перед мужем и вдолбленные с раннего детства установки, но защищала. Сейчас, в шестнадцать, в этот теплый безветренный день, это вызвало в нем только злорадство и ярость. Надин не заслуживала слез и объятий. Она была такой же — коллаборационисткой, надсмотрщицей, секретаршей при гестаповце, трусливой сукой, лишь раз в жизни решившейся не дать избить до кровавых соплей собственного сына. И то опоздала. Лет эдак на десять опоздала. Она не была его матерью. С этого дня и до конца его жизни — больше никогда ею не была. — Я уеду с ним, — снова зашипел Рейнмар, чувствуя, как лезвие все-таки вспороло кожу и как несколько капель густой крови сигает вниз по неустанно дергающемуся кадыку. — Уеду с тем парнем в костюме, который звал меня на пробы. И если ты думаешь, что я буду вспоминать тебя… — Его обезумевший от непрерывного жара боли и гнева взгляд метнулся к Надин. — Если ты думаешь, что я буду вспоминать вас обоих… Он хотел сказать что-то еще — оскорбительное, грязное, как ушат помоев, текущий по улицам средневековья. Хотел втоптать их — их обоих и в равной мере — в землю, хотел разорвать их голыми руками, вгрызться зубами в глотки и выдернуть все сухожилия, хотел живьем содрать кожу, хотел выдавить глазные яблоки, хотел… Но дверь скрипнула. Та дверь, к которой он практически не подходил — рядом с той, что вела в прачечную. Их там было всего три — в эту самую прачечную, в кладовку и в комнату Бертольда. Мерзкого, противного, прилипчивого крысеныша Бертольда. Ублюдка, нагло забравшего все то, что по праву принадлежало Рейнмару. Он с оглушительным звоном отбросил нож к его босым ногам — последнее, что он еще мог у него забрать. Отбросил, отвесил неуклюжий реверанс, а затем обернулся к Рюдигеру с Надин. — Я ухожу. Голос почти не дрожал — Рейнмар достиг пика ярости, уровня, когда организм переводится в автопилот, с легкостью превращающийся в режим берсеркера, если это лживое упокоение смели нарушить. — Собираю вещи и ухожу. Звоню тому придурку в костюме и никогда не возвращаюсь. Если кто-то пойдет за мной — я вернусь и прирежу каждого. Или себя. Мне уже в принципе все равно. Он швыркнул носом и пожал плечами, как будто до этого обсуждал рецепт какой-нибудь яичницы. Никто не стал спрашивать, откуда бы ему взять нож, чтобы выполнить свои — абсолютно спокойные, почти безмятежные — обещания. Никто не стал его останавливать, когда он, шатаясь, двинулся к лестнице. Разве что Надин попыталась схватить его за руку — мягко, по-матерински, будто хотела поддержать. Рейнмар осадил ее взглядом. Взглядом, которым обычно одаривают будущих смертников на скамье подсудимых. Взглядом, который ясно дал понять — отныне и впредь она ему больше никто. Все ему здесь больше никто. Рейнмар помнил, как запутался в собственных ногах и едва не свалился ничком на ступени. А затем кинопленка опять померкла.