Соляр

— Так это произошло, потому что он узнал? — спросил Эрхарт, когда Рейнмар в который раз умолк и уставился в камин, теребя схваченную в нервном порыве карту. Ту, на лицевой части которой была картина Франца Винтерхальтера. Королеву Чаш. В этот раз Эрхарт больше не обнимал его. Может, потому что Рейнмар не плакал. Может, потому что не хотел. Может, потому что ему было противно. Каков бы ни был ответ — Рейнмар его не винил. Обижался, но не винил. — Да, — наконец ответил он, аккуратно уложил карту в ряд — к Матиаму с мечом и белоснежной Эшли, — перестал искать только ему одному понятные силуэты в беспокойном танце пламени и повернулся к Эрхарту. — Я слышал, когда уже обувался и почти выходил, как он буркнул в ответ на завывания Надин, что им все равно не нужен педик в семье. Бертольд его, кажется, за это ударил. Ему было одиннадцать, и все эти года он воспитывался как самый лучший боец гитлерюгенда, и я сомневаюсь, что он знал значение этого слова, так что скорее всего он ударил его, потому что хотел, чтобы он заткнулся. Детский жест. Но мне стало приятно. Не так приятно, как когда я его ударил, но все же. Он затравленно усмехнулся. Эрхарт потупил взгляд. В тишине трещали дрова. Сопел свернувшийся калачиком на подстилке Хьюго. В окна билась тупая моль, привлеченная светом. — Вы больше не общались? Эрхарт поднял голову и сначала смотрел Рейнмару куда-то промеж глаз — в переносицу или чуть выше, — а только потом, пересилив себя, перевел взгляд куда надо. Рейнмар снова улыбнулся. И снова так же паршиво. — Я вроде уже рассказывал, что он звонил мне. Не знаю, где брал номер, но звонил после каждого интервью, где я говорил, что до сих пор не в отношениях. Наверное, он думал, что я исправился, передумал или вроде того. Не знаю. Не разбираюсь в психологии сраных нацистов. Он снова пожал плечом — прямо как тогда, обещая прикончить либо мать с отцом и братом, либо себя. Равнодушно, но лишь потому, что на большее уже не хватало сил — ни физических, ни моральных. Эрхарт, считав это так ясно, как будто читал обыкновенную книгу, кивнул и снова стал рассматривать узор на ковре. Очки давно лежали на краю дивана — он снял их, устав приподнимать, чтобы потереть переносицу. Так что Рейнмар прекрасно видел, как блестят его глаза. Видел, как с каждой секундой все труднее ему становится загонять слезы в их привычные отсеки. Знал, что нужно дать этой плотине разрушиться. — Я это к тому… — Он уложил руку на его предплечье — холодное, как и ладони с той минуты, как веселье с картами обернулось очередной сценой из мыльной оперы. Эрхарт вздрогнул, но вырываться не стал. — Если твоя семья отвернется от тебя, если решит, что ты для нее мертв, только потому, что ты гей… То нахер такую семью, Эрхарт. Эти ублюдки должны любить тебя. — Он склонился к нему, легко дотронулся до подбородка и почти прошептал: — Хотя бы потому, что ты потрясающий. Эрхарт снова вздрогнул, поднял на него загнанный взгляд и неуклюже, почти по-детски выгнул брови. Точно услышал подобное впервые. Рейнмар сглотнул подкативший к гландам ком и улыбнулся — в этот раз настолько подбадривающе и искренне, насколько только мог. — Они пытались подложить под тебя какую-то суку, заперли тебя в лесу, отрезали от социума, заставили тебя бояться своей сущности, а ты продолжаешь их любить… Он хотел взять его за руку, но Эрхарт в который раз вздрогнул и подобрал ладони к груди, точно всеми силами хотел защититься. Слова эти вряд ли казались ему просто словами. Рейнмар видел, как они впиваются в его кожу, словно раскаленные иглы. Но он не остановился — он прижигал рану. Старался ее прижечь. — И если им не хватит совести отплатить ответной любовью хотя бы поэтому… Я приду в вашу сраную коммуну и проверну этот трюк с ножом еще раз. Эрхарт засмеялся — тихо, почти беззвучно, странно кривя рот. Он прикрыл глаза, и Рейнмар только обрадовался, что все позади, как на опущенных ресницах блеснула роса. Ему показалось, что это роса. Иначе и быть не могло. Эрхарт никогда не плакал. И все же это были слезы. Самые настоящие слезы, остающиеся в носоглотке болезненным пощипыванием. Слезы, от которых краснеют склеры, а нос превращается в глупую пародию на оленя Рудольфа. Слезы, тронувшие Рейнмара до глубины души — как обычно трогают женские слезы мужчин. Но сейчас это были мужские слезы, а потому в грудине жгло во сто крат сильней. Эрхарт инстинктивно хотел уложить голову ему на плечо, хотел ткнуться носом в ворот футболки, сделать то, что обычно помогало Рейнмару, однако позы их были решительно против — они сидели рядом, рука к руке, и ему бы пришлось вывернуть шею, чтобы это сделать. И тогда Рейнмар взял инициативу на себя. Он валко подался вперед, заставил чертовы затекшие от статичной позы ноги шевелиться, ненадолго перенеся вес на растопыренную пятерню, и уперся коленями по обе стороны вытянутых к камину ног Эрхарта. Ехидная часть сознания как-то нехотя отметила, что теперь это донельзя напоминает ту сцену в кровати — даже позы похожи, разве что эта при должном желании может трактоваться куда пошлей. Эрхарт чуть задрал голову, посмотрел на него удивленно, нервно смаргивая очередную слезу, прочертившую поблескивающую в остатках перегороженного света серебряную полосу на загорелой коже, и снова по-своему выгнул брови. Может, он хотел его сбросить, но из вежливости не стал. Рейнмар же старался решиться на второй этап своего плана. Вообще-то, он хотел сделать все быстро — сесть и прижать его к себе, как и тогда, в его спальне, чтобы успокоить. А так, замешкавшись, выглядел как идиот, решивший подкатить к плачущему человеку. Рейнмар, совсем потерявшись от разом накатившего смущения, уже был готов рассыпаться в извинениях, когда Эрхарт сам подался корпусом вперед, одной рукой схватил его чуть повыше талии и ткнулся лбом куда-то в грудь, продолжая рвано и будто бы сдавленно хватать заложенным носом воздух. И тогда поставленный на паузу фильм вдруг стал проигрываться с удвоенной скоростью. Рейнмар, подавив очередной приступ далеко уже не рефлекторных рыданий (он искренне считал, что только ухудшит ими состояние Эрхарта, а потому мысленно обещал вырвать себе глаза, если не сдержится), немного склонился, обвил его руками и так, в какой-то из поз йоги из дешевой книжонки для скучающих домохозяек, замер. Мышцы в спине решили придержаться того же плана. Эрхарт чуть ровнее дышал уже куда-то в ключицы, и на ум то и дело приходила мысль о том, чтобы еще хоть немного сдвинуться вперед. Но Рейнмар терпел. Он уже и так сидел повыше колен, последними остатками здравствующего сознания контролируя ноги, чтобы держать дистанцию между оказавшейся обладательницей личной силы притяжения задницей и бедрами Эрхарта. Сгореть со стыда хотелось с той же активностью, что и плакать. И Рейнмар не знал, что из этого хуже. Он ткнулся носом ему в макушку, едва не чихнув из-за жестких кудрей, и снова стал шептать тот несвязный, но невероятно нужный сейчас бред, что говорил тогда, в комнате. Он прекрасно видел, что сцена такой, казалось, непозволительной для Эрхарта слабости подходит к своему логическому завершению — руки его, лежащие у него на лопатках и руке, постепенно согревались, а сам он вздыхал (на всхлипы это мало походило) уже гораздо реже. Рейнмар не знал, сколько времени прошло, когда Эрхарт все же как-то нехотя отстранился — совсем чуть-чуть, только чтобы суметь поднять голову и посмотреть ему в лицо — и сдавленно, с характерной хрипотцой проговорил: — Прости. — Кожа на бицепсе, где лежала его ладонь, тут же похолодела. Эрхарт затравленно усмехнулся. — Хреновая ситуация вышла. — Нет. Ты извини. — У Рейнмара рефлекторно дернулись желваки. Его голос тоже прозвучал хрипло — также характерно, как и у Эрхарта. — Я знал, что так выйдет, но все равно не заткнулся. — Ну… по крайней мере, ты не сказал неправды. Он криво улыбнулся. Рейнмар закусил внутреннюю часть губы и двумя руками вытер ему влажные щеки — теперь те были чуть теплыми, как если бы вентиль на плите провернули на единицу. У него не получилось убрать ладони ни через секунду, ни через пять, ни даже через десять. На языке завертелась избитая фраза, что те будто бы приросли к коже, но в самом деле Рейнмар прекрасно понимал, что и не хочет их убирать. Ему нравилось, как теперь смотрит на него Эрхарт и как постепенно отступает то не дававшее ему спокойствия смущение. В этот раз он сделал все быстро: провел большими пальцами по щекам, наклонился и прижался к раскрасневшимся губам в легком, невинном, почти детском поцелуе. Рейнмар думал, что Эрхарт обязательно его оттолкнет, еще раз скажет, что это все плохо кончится, обрубит его порыв бессердечной правдой. Но он этого не сделал. Вместо этого он вернул руки ему на спину и прижал еще ближе. Губы его чувственно разомкнулись — немного, но достаточно, чтобы дать понять, что он согласен продолжить. Рейнмар почти задохнулся, когда поцелуй со стремительной скоростью вылетел за рамки детскости. У него закружилась голова. Как в самый первый раз, когда его поцеловала какая-то красивая девчонка в младшей школе в благодарность за сущую безделицу. Одновременно приятно и странно, будто бы неправильно. Смущающе. То был первый и последний раз, когда Рейнмар испытывал что-то подобное — он хотел фыркнуть, закатить глаза и утереть рот, как делали то все мальчишки, впервые столкнувшиеся с женским миром, но одновременно с тем… хотел схватить ту девчонку за талию и притянуть ее ближе, как какой-нибудь персонаж из фильма для наивных подростков. Что-то неясное начало зреть в нем с того дня. И вот — опять. Та девчонка ему нравилась. Рейнмар не помнил точно, но наверняка нравилась. Может, он даже был в нее влюблен — по-детски, еще не до конца понимая, что вообще значит это слово. Потом это забылось — глупые чувства, в детстве всегда весящие не больше пушинки, испарились, и остались лишь смутное воспоминание и флер ощущений. Рейнмар не помнил, как ее звали и как она выглядела, но точно знал, что сейчас второй раз за двадцать пять лет своей никчемной жизни целует человека не для того, чтобы следом затащить его в постель. Он уже не был ребенком, и это, конечно, не могло закончится одним наивным прикосновением губ, однако Рейнмар четко видел разницу между этим и теми поцелуями, что случались у него обычно. То было банальное соблюдение правил — как рукопожатие перед решением важных вопросов. Два-три мокрых, порою отвратительных, пропахших алкоголем и травой тычка в рот, и Рейнмар предпочитал поворачивать своих партнеров спиной, чтобы не видеть их искаженных лиц, черты которых забывались намного раньше. Механический, бездушный процесс. Тогда, восемь дней назад, он бы сказал, что они — те парни и девушки, что так и просились с ним в один номер или на заднее сиденье какого-нибудь Роллс-Ройса — сами виноваты, что дело в них. Сейчас же понимал, что нет. В нем. Дело все это время было в нем. Эрхарта не хотелось отворачивать. На него хотелось смотреть. Жадно, как на выставленную лишь на две недели картину в галерее. Как на северное сияние. Как на какое-нибудь чудо. Это было глупо и по-ребячьи, и тот оставшийся за лесной полосой Рейнмар обязательно бы всыпал увесистую оплеуху нынешнему за то, как он его позорит. Но вряд ли он смог бы сюда добраться. И нынешний Рейнмар был этому только рад. Он нехотя отстранился, еще раз провел ладонями по порозовевшим щекам, заглянул в блестящие глаза. Он ловил каждый вздох, каждое движение: вот нос Эрхарта чуть дергается, и прижатая к его солнечному сплетению грудь приподнимается, точно бы шутливо толкаясь; вот язык его споро проходится по чуть припухшей каемке раскрасневшейся нижней губы, а ресницы ненадолго опускаются, и Рейнмар видит, как по обратную сторону век вспыхивает воспоминание. Его скуластое лицо разом смягчилось, и этот разительный контраст не мог не шокировать. Казалось, что Эрхарт, оттолкнувший Рейнмара с его неумелым, завуалированным ему же под стать признанием, и Эрхарт, сейчас беспорядочно комкающий его футболку, — это два совершенно разных человека. Тот, первый, зашуганный и загнанный в угол долгими годами упорной промывки мозгов от семьи, сейчас был похоронен под сорокакилограммовой плитой интереса и желания. Но и Рейнмар, и Эрхарт знали, что долго она его удерживать не сможет. Он еще не все рассказал. Не дал надломиться этой плотине окончательно, как Рейнмар тогда, у реки. Но сейчас Вут лучше бы повесился, чем снова стал на него давить. Для него слезы были привычным делом, как пообедать или почистить зубы утром, а из Эрхарта после тех жалких минут скупых рыданий будто душу вынули. Рейнмар снова провел ладонями по его щекам, слабо, прикрыв глаза, словно в смущении, улыбнулся и коротко поцеловал его куда-то в уголок губы. Эрхарт ответил беззлобной, но такой же слабой усмешкой, и выпустил из вспотевших кулаков его футболку, следом разглаживая ее по спине, точно надеялся избавиться от заломов на ткани. — Прости, если не надо было. Рейнмар опять попытался улыбнуться, но в этот раз не получилось вовсе. Эрхарт медленно покачал головой. Голос его чуть надломился. — Нет. Все нормально. Это все равно бы случилось, наверное, так что… момент был хороший. Не переживай. Он заправил ему выскользнувшую прядь волос за ухо и подался вперед, как если бы собирался встать. Рейнмар тихо пискнул от неожиданности и окончательно на него уселся, чувствуя, как щеки заливаются предательским румянцем. Как у какой-нибудь школьницы… Почти смешно, но ему стало приятно. Жар из распахнутой рубашки обжег пуще прежнего, и близость Эрхарта стала ощущаться еще ярче. Рейнмар снова почувствовал себя той четырнадцатилетней каланчой, чей рост становился совершенно никчемным только на фоне Пауля. Вут был самым высоким в классе, если не в школе, и каждый раз, стоило ему оказаться рядом с Рауе, становилось до жути приятно от осознания, что он наконец-то может побыть слабым и беззащитным. Дома ему такого не позволялось. Позднее, когда он из этого самого дома сбежал, такого себе не позволял уже он сам. Рядом с Эрхартом это ощущение вернулось. Такое странно, позабытое, но до тянущей боли под ребрами приятное. Будто бы родное. Рейнмар, поборов новую волну смущения, аккуратно скрестил ноги за его спиной, словно вот-вот собирался закинуть их на талию, и не смог не улыбнуться, когда Эрхарт сделал то же самое. Со стороны, пожалуй, смотрелось странновато. Но тут, в моменте, все было прекрасно. Вдобавок Эрхарт обвил его руками, словно окончательно заковывая в этот кокон жара, легкого аромата геля после бритья и карамельного лука. А потом, легко ткнувшись лбом Рейнмару в грудь, вдруг тихим, хриплым и бесконечно красивым голосом проговорил: — Спасибо. Он улыбнулся ему, и тогда глаза его окончательно перестали блестеть. Слез больше не было. И Рейнмар сомневался, что они когда-нибудь появятся вновь. — За что? — спросил он удивленно и улыбнулся в ответ. За кадыком ухнуло. Снова захотелось зацеловать его скуластое лицо. Эрхарт пожал плечами, хотя в действительности наверняка знал ответ. Просто предоставил Рейнмару возможность догадаться самому. Это ведь было несложно — всего-то сопоставить факты и последнее событие. Второе в жизни Рейнмара и первое — у Эрхарта. Он никогда не целовался с мужчинами. Конечно. Разумеется. Он никогда этого не делал. Это было в той же степени очевидно, в которой и досадно. Рейнмар злился на тех людей — людей, которых Эрхарт зачем-то звал семьей, — что загнали его в эту клетку, спаянную из отчаяния и страха. А еще злился на себя за то, что не выбрал случая получше. Да, Эрхарт сказал ему, что момент был хорошим, но он все же предпочел бы, чтобы никто из них не плакал ни до, ни после него. Не ради себя, а ради Эрхарта. Тот заслужил сцену из сказки, а не из какой-нибудь мелодрамы по региональному каналу для скучающих домохозяек. Он поцеловал его еще раз, желая чем-то перебить возникшую на корне языка горечь. Эрхарт ответил так же легко и чувственно, как и в первый раз, крепче сжимая его талию сильными руками. Рейнмар пообещал себе, что обязательно устроит ему эту чертову сказку, даже если для того придется перевернуть вверх дном весь лес. — Можно я?.. — спросил, позабыв закончить, его Эрхарт, когда он подал ему вино, чтобы запить сухость во рту. Тот сделал один крупный глоток и только потом, небрежно утерев рот тыльной стороной ладони, продолжил: — Можно я кое-что расскажу? — Конечно. — Рейнмар удивился, но виду не подал. Дыхание на секунду сперло, как если бы он разом ухнул вниз. — Конечно, рассказывай. Тебе станет легче, хотел добавить он, но вовремя прикусил язык. Спугнет. Точно спугнет, как безмятежно пасущегося оленя громким треском ветки. Эрхарту и без того потребовалось много времени, чтобы дойти до подобного. Чтобы отпереть хотя бы часть тех замков, что он навесил на собственные переживания и боль. За сорок лет Эрхарт заскорузил в образе стойкого, не способного сломиться даже при апокалипсисе мужчины — в том образе, которого так рьяно придерживались в прошлом веке и который неизменно аукался нервными срывами и сердечным приступом в пятьдесят, а то и раньше. Рейнмару подумалось, что еще Эрхарту, как и ему в детстве, говорили, что слезы — удел девчонок. Но он, Вут, сломал это правило, потому что оказался слишком для него слаб. Эрхарт же был во сто крат сильней. И не всегда то могло идти во благо. Вот поэтому тот смог решиться только сейчас. Колоссальная часть плотины была сорвана — он уже расплакался. Пусть сделал то по-своему, быстро и стыдливо, но факт оставался фактом — если он позволил себе это, то сможет и другое. То, что до этого делал с огромной неохотой, урывками, изворотливо и лишь тогда, когда требовалось поддержать Рейнмара. И оба они знали, что в этот раз выйдет совсем по-другому. Впервые в жизни Эрхарт не приподнимет завесу, а раздвинет чертов занавес совсем, обнажит долгие годы гниющую рану. И тогда Рейнмар — он еще не знал, как, но был в этом на сто процентов уверен — обязательно ее обработает. — Мне, может, пересесть? — спросил он чуть смущенно, оглядываясь на подпорку — почти стул — из ног и лежащие на талии руки. — Нет. Эрхарт еще одним крупным глотком допил вино, со стуком, перепугавшим задремавшего Хьюго, отставил кружку и поднял на него странный, будто подернутый одновременно и светом, и туманом взгляд, от которого по коже пошли мурашки. А затем притянул еще ближе и куда-то в шею выдохнул: — Когда ты рядом, мне не так страшно.