Соляр

— Ты не виноват. Это было первым, что выпалил Рейнмар, следом похолодевшими пальцами вцепляясь в собственные запястья. Эрхарт лишь болезненно усмехнулся, медленно провел ладонью по его руке, разглаживая замявшиеся рукава огромной футболки, и прикрыл глаза. Рейнмар видел, как дрожат его ресницы, но точно знал — Эрхарт не стал бы плакать. На это у него не хватило бы сил. Уже к концу рассказа голос его звучал так, словно он вот-вот отключится прямо на месте. Порою даже становилось трудно разобрать некоторые слова. Но совесть не позволяла переспросить. Прошло больше двадцати лет, но это до сих пор било по нему так, как и тогда. Било так же, как по Рейнмару — воспоминания об отце. Что-то подсказывало, что он должен его осудить, должен испытать хоть толику того отвращения, что испытывает сам Эрхарт. Должен сказать, что да, он заслужил все то, что происходило с ним последующие годы. Но это самое «что-то» Рейнмар был готов выкорчевать голыми руками. Может, Эрхарт действительно струсил. Может, он и должен был помочь. Может, было бы честнее, раздели он судьбу Эрвина. Но Рейнмар так не считал. И был бесконечно зол, что Эрхарт думает иначе. Каждый имеет право на страх. Особенно на тот, что пришлось испытать Эрхарту. Он уже заплатил свою цену, и желать ему большего вреда не имело смысла. Бессмысленная жестокость, способная породить лишь себе подобное. — Ты не виноват, — совладав с голосом, повторил Рейнмар. В этот раз куда более уверено, что не могло не радовать. — Посмотри на меня, Эрхарт. Ты не виноват. От тебя там ничего не зависело. Пожалуйста, послушай… Он нехотя приоткрыл глаза. Сначала один, затем второй, точно пытался проморгаться после долгого, но не принесшего такого желанного спокойствия сна. Туманная пелена вскоре исчезла за дрожащими от напряжения веками. Рейнмар облегченно выдохнул, пропустил короткую, светлую улыбку и прижал его вновь похолодевшие безвольные руки к своей груди. Он с такой ребячьей уверенностью сказал ему послушать, но в самом деле не мог произнести и слова. Надежда осталась лишь на взгляд. Он смотрел на него так, как смотрел до этого всего — до перепалки из-за карт, до рыданий, до ужасного рассказа. Так, как когда-то, пожалуй, смотрел на него и Эрвин. Но теперь Эрхарт не мог это проигнорировать или по неопытности списать на дружбу. Теперь он должен был понимать, что́ значит этот взгляд. Он скривился, аккуратно и одновременно с тем быстро высвободил руки и спрятал лицо где-то в широких складках футболки. Рейнмар обнял его так тепло и крепко, как только мог. А потом еще раз с десять проговорил то, что неустанно повторял до этого. — Тебе больше нечего бояться, — прошептал он, обеими руками беря Эрхарта за щеки и поднимая его голову. — И не в чем себя винить. Ты заслужил побыть счастливым. Заслужил хотя бы посмотреть, каково это. И даже если я уеду… даже если мы потом никогда не увидимся… Ты будешь знать, как подступиться в следующий раз. Ну, или хотя бы поймешь, что связываться с актеришками себе дороже. Он будто нехотя ответил на его тихий, безрадостный смех и коротко коснулся холодных губ своими. Потом еще раз и еще, пока не понял, что следующий станет фатальным. Он сойдет с ума от этой холодности, от этого куска непроницаемого льда, в который разом обратился Эрхарт. Рейнмар понял, что расплачется, как жалкая девчонка, если тот не ответит ему взаимностью. А он не ответит. Не сегодня. Не сейчас. Этот рассказ его выжал. Решимость, блеснувшая до, испарилась вместе со словами. Он наверняка надеялся, что это незапланированное путешествие по эмоциональным горкам принесет хоть немного того успокоения, которое находил в них Рейнмар, но надежды эти остались тщетными. Возможно, он даже винил Рейнмара в том, что он не остановил этот несущийся с разрушительной скоростью бронепоезд вовремя. Или себя, что вероятней. Рейнмар хотел бы обсудить это, еще раз сказать, убедить, что его вины тут нет, а если когда-то и была, то давно уже себя исчерпала. Но он прекрасно знал, видел так же хорошо, как и выстроившуюся защитной стеной холодность в глазах напротив, что все его усилия, какими бы титаническими они ни были, пойдут крахом. Оставалось лишь отступить, отпустить Эрхарта к себе, в комнату, чтобы там, в темноте зашторенных окон и аскетичности обстановки, он зализал раны, как привык делать то обычно, и надеяться, верить в то, что утром их отношения не откатятся к начальной точке. Рейнмар этого просто бы не вынес. Он сам помыл посуду, сам прибрался и сам затушил к тому времени начавшие тлеть угли в камине. Затем потрепал шумно зевнувшего Хьюго по голове и сел на лестнице, долго вслушиваясь в тихие отзвуки дыхания из комнаты. За домом, там, в обездвиженных кронах высоких деревьев, изредка вскрикивали птицы. Пели цикады. Стрекотали сверчки. Рейнмар заставлял себя слушать, концентрироваться на этих звуках, точно бы кроме них ничего и не существовало. Потому что так оно и было. По крайней мере в эту беспокойную ночь. Ему не хотелось думать, не хотелось анализировать и строить логические цепочки. Не хотелось рефлексировать и расставлять все по полочкам. Голова — такая неожиданно тяжелая — тянулась к груди, будто свинцовая гиря, болела и гудела, и мысли путались, рассыпались крупой и более не собирались вновь. Рейнмар сидел, подперев щеку кулаком, и смотрел в кухонное окно, в сумерках за которым проглядывались тени леса и рисуемы воображением хтонические, но совершенно не страшные на фоне сегодняшнего дня существа, и слушал, как тихо и мерно теперь дышит Эрхарт. Он уснул. Теперь ему, может, лучше. А если оно так, то ему тоже лучше. И тоже не мешало бы уснуть. Но сон не шел. Ни там, на лестнице, ни в кровати, где вместо леса перед глазами вставали россыпь звезд и блюдце вышедшей из-за туч луны в вывернутом треугольнике потолка. Рейнмар лежал с полчаса, а потом, не выдержав, подорвался. Ему хватило минуты, чтобы зажечь все имеющиеся на этаже свечи, а следом потребовалось еще столько же, чтобы отыскать в полутьме выдранный разворот тетрадных листов с завернутой в них ручкой и достаточно крупную книгу для подставки. Нотный стан распростерся по бумаге, будто заумная поэма, а стержень, отчеркнув длинную сплошную линию, стал царапать новые завитушки. Пожалуй, это было наивно и глупо, но Рейнмару вдруг подумалось (быстрая импульсивная мысль — такая, какой ей и полагается быть в третьем часу ночи), что он сможет поднять Эрхарту настроение тем, что обычно помогало ему самому. Музыкой. Не так, как тогда, когда играл весь свой небольшой запас классики и мелодий из старых фильмов, а по-другому. Дав Эрхарту сыграть самостоятельно, с помощью нот и клавиш разложить свои проблемы и мысли на составляющие, он, быть может, и не поможет ему в полной мере, но уж точно отвлечет. А если не выйдет с музыкой, то попросит еще раз сходить за грибами. Или поплавать в той реке. Или показать, как он орудует с глиной. Или порисовать вместе. Или приготовить обед. Или заняться тем небольшим огородом. Или что угодно вообще, лишь бы вытащить его из дома. Дом. Рейнмар замер, оставляя на бумаге жирную точку чернил, тут же отпечатавшуюся на заднике пестрой обложки «Замка» Кафки. Он назвал, пусть и мысленно, это место домом. Не местом, где предстояло жить две недели. Не хибарой. Не лесной дырой. Домом. В самом деле домом. Местом, где смог почувствовать себя так, как должен был чувствовать себя в коробке на Фабрициусштрассе. И местом, где чувствовал себя так, как чувствовал в гостях у Пауля Рауе. Второй раз в жизни. Даже самостоятельно выбранную и обставленную берлинскую квартиру он бы не стал так называть. Это было местом, где он спал или отдыхал после съемок, где ел через раз и которому предпочитал снятые на одну ночь номера в соседних отелях. Просто здание. Красивое, лощенное, но бесконечно бездушное. И единственным, кто мог привнести эту самую душу, был он сам. А Рейнмар сомневался, что она у него вообще есть. Эта мысль вызвала усмешку. Была, конечно. Душа у него была. А потом пропала. Потому что в мире, где он жил, с нею существовать становилось невозможно. Ручка продолжала марать бумагу. Он старательно переписывал аранжировку, вспоминая, как когда-то играл то ли Бетховена, то ли еще кого того рода вместе с преподавательницей. В четыре руки. Помнил, как толкался локтями и как нервно дышал, точно обозленный маленький щенок, пытаясь выжать себе как можно больше места. Помнил, что его за это не журили, но каждый раз, стоило пихнуться ладонью у смежных октав, спокойно с и каким-то невообразимым для того времени теплом повторяли одно: залог успеха — это помнить об удобстве напарника, а не своем. Тогда он злился, как и любой встречающий сопротивление максималистичный подросток, но сейчас мог только улыбнуться этому короткому, но такому важному воспоминанию. Потому что совет был и впрямь хорошим. Не только для игры в четыре руки. Не только для музыки. Вообще везде. В конце концов, если в отношениях каждый станет заботиться об удобстве партнера, то удобно будет всем. Переписанный Пахельбель остался лежать прямо так, на Кафке. Свечи погасли сами. Рейнмар, дописав последнюю ноту, обессиленно упал на кровать и успел подумать лишь о том, что хочет приготовить с утра завтрак. А потом мир, сделав последний кульбит, погас. С завтраком получилось не очень. К моменту, когда он, пошатываясь из-за так и не сошедшей дремы, вошел на кухню с лотком яиц и криво повязанным влажным полотенцем на бедрах, на столе уже стояла тарелка с картошкой. Эрхарт рядом мелкими глотками хлебал чай и угрюмо смотрел куда-то в окно, разглядывая то ли вьющихся над деревьями птиц, то ли ползущую по раме божью коровку. Рейнмар в нерешительности замер у лестницы. — Доброе утро? Голос его прозвучал сдавленно и хрипло, точно после продолжительной ангины. Эрхарт просто кивнул и стал смотреть теперь в половину опустевшую тарелку. В груди неприятно кольнула обида. Такое позабытое желание нагрубить или поддеть взвилось под ребрами, как тыкнутая палкой ядовитая змея, но Рейнмар успел прикусить язык. Эрхарту и без того хреново. Лучше промолчать. — Спасибо за завтрак, — только и сказал он, усаживаясь за стол. Эрхарт снова кивнул и стал вилкой ковырять стынущую картошку. Молчание получилось странным. Рейнмар бы не назвал его тяжелым, но все то время, пока он медленно жевал завтрак, внутри прочно сидело ощущение, будто воздух в кухне какой-то спертый, душный, почти тягучий. Конечно, таким он в самом деле не был — и дверь, и окна были открыты настежь, и сквозь весь дом сновал теплый ветерок, приносящий из леса сладкий аромат чертополоха. И все же дышать удавалось с трудом. Эрхарт споро доел и молча встал мыть посуду. Рейнмар хотел ему что-то сказать и уже даже открыл рот, как понял, что все это время на него и не думали смотреть. Вот так просто, словно его тут и не было. Новый укол обиды вышел куда более болезненным. Желание нагрубить вернулось с удвоенной силой. Рейнмар постарался себя убедить, что вскоре это пройдет, что тучи над головой Эрхарта рассеются и что можно будет нормально поговорить. Или хотя бы попытаться. Но пока он предпочитал его игнорировать. И мысль о том, что если не будет его, Рейнмара, то не будет и тех переживаний, что пришлось перенести вчера у камина, все крепче заедала в его голове. Эрхарт банально бежал от проблемы. И не нужно было быть квалифицированным психологом или телепатом, чтобы это понять. И, как и это, Рейнмар осознал еще и то, что их оттягивающийся, но очевидно неизбежный разговор вернет Эрхарта во вчерашний вечер, как возвращают в прошлое пожелтевшие от времени фотографии. Помимо обиды Рейнмар испытывал злость, хоть и предпочитал называть ее раздражением. В самом деле, пожалуй, это было скорее гневом. Эрхарт ведь сам рассказал, сам подвел к этому, сам спровоцировал ситуацию! Все было просто прекрасно до момента, пока он не решился излить душу… А потом так безжалостно, без какого-либо предупреждения, за одну лишь секунду, которую Рейнмар так и не смог отследить, обрубил эту блеснувшую на миг надежду на взаимность. Злость (раздражение) на Эрхарта соседствовало со злостью на себя. Он не имел права так думать. Не смел даже предполагать, как жилось все эти годы ему с подобным грузом, сотканным вины, ежедневного страха и непринятия своей сущности. Не должен был мерить его по себе. Не должен был злиться, что тот так реагирует. Но все же… это было сильнее него. И потому Рейнмар раздражался еще активней. — Было вкусно. Еще раз спасибо, — холодно выдал он, ненадолго замирая на лестнице. Перебирающий какие-то тетради Эрхарт вновь сухо кивнул. Рейнмар поджал губы. Он неспешно переоделся, к собственному разочарованию сегодня найдя мало успокоения в этом занятии. Закинув вчерашнюю пропахшую луковым супом и Эрхартом футболку подальше, чтоб не мозолила глаза, на смену ей отыскал новую на вид, но явно пожившую больше него майку с кричаще-красной надписью во всю грудь. Подыскивать другое не стал, рассудив, что на улице достаточно жарко. — Пойду прогуляюсь, — все так же холодно осведомил он Эрхарта, теперь возящегося в мастерской. — Нужно размять ногу. Ожидаемо воцарилась едкая тишина, нарушаемая лишь чириканьем птиц и скрипом пока еще твердой глины по столу. Рейнмар выжидающе смотрел на Эрхарта, и это, пожалуй, стало его ошибкой. Потому злость, пусть и на мгновение, взяла верх. — Хотя бы кивни, — фыркнул он, и голос его заметно сломался — стал жестче, как в самые первые дни. Если тебе достанет совести, все хотелось добавить ему, но он вовремя себя одернул. Не имеет права. Хотя бы потому, что сам до такого довел. Но боже, как же ему хотелось злиться… По-женски швыряя предметы в стену, без умолку говорить о том, что он в ярости, что готов собственноручно разнести весь дом, хотя в самом деле для успокоения хватило бы пары ласковых, утешающих слов. Но что родители когда-то, что Эрхарт… Он крупно, будто от громкого хлопка, вздрогнул и поднял на него странный, нечитаемый взгляд. А потом тут же его опустил, точно испугавшись того, что сумел разглядеть в глазах Рейнмара. Тот снова поджал характерно дрогнувшие губы, разочаровано покачал головой и неспешно, словно бы и нехотя отлип от дверного косяка. Жалобно скрипнули доски под его ногами. — Извини, — неразборчиво и с каким-то несвойственным для себя надломом проговорил Эрхарт. — Давай потом. Я… Пожалуйста, давай потом. — Когда ты окончательно решишь, что все, что было вчера — бред? Рейнмар едко усмехнулся. В каждой обострившейся черте его разом побледневшего лица теперь так явственно и четко читалась та горькая, прошедшая через года обида, обретшая свое единственное пристанище в раздражении и злости. Эрхарт вздрогнул во второй раз и бросил на него новый, запутывающий все еще больше загнанный взгляд. А потом опустил голову, признавая его правоту. Тишина получилась многозначительной. Одновременно с очередным уколом гнева пришла вина — такая, что защемило сердце. — Я знаю, ты хочешь забыть то, что рассказал мне, — куда мягче проговорил Рейнмар, засовывая одну руку в карман, чтобы незаметно вцепиться ногтями в ладонь. Короткое, а от того еще более яркое жжение немного отвлекло от бури внутри. — И я не корю тебя, ведь это делает тебе больно. Но и мне тоже больно, Эрхарт. Больно и страшно было говорить о том, что я чувствую, потому что я никогда этого не делал. И теперь, когда ты так себя ведешь… — Я все еще боюсь, Рейнмар, — грубо оборвал его Эрхарт. Голос его прозвучал металлическим лязганьем. Рейнмар съежился, точно от страха. — Я не могу так быстро меняться. Мне уже не двадцать, и один разговор по душам мало что исправит. Мне не становится легче, если ты не заметил. Не помогают слезы и душевные разговоры. Тебе — да. Потому что ты молодой. Потому что ты не жил с этим так долго, как я. Потому что ты нашел способ сбежать. Глина звучно шлепнулась о стол. Эрхарт вдавил ее так сильно, что между ладонью и деревом остался пласт шириной едва ли в сантиметр. Короткое промедление вышло чем-то вроде передышки перед новым ударом. — Ты говоришь мне, что я не виноват, что все будет хорошо, и для тебя это действительно так. Потому что через неделю ты уедешь, вернешься в свой идеальный мир, где тебя поджидает толпа фанатов и успешное будущее, ведь единственной твоей проблемой были не отпущенные детские обиды, а я… Он сжал зубы, перевел дыхание. Рейнмар же крепче впился ладонь, чувствуя, как по пальцам сигает что-то влажное. — Мне придется вернуться ко всему этому дерьму. У меня нет миллиардов, чтобы купить отдельную квартиру, нет никого, к кому бы я смог сбежать или хотя бы довериться. Я вернусь в свою клетку и продолжу жить так, как жил до этого. Но знаешь что, Рейнмар? Эрхарт вскинул голову, неуловимо подался вперед, уперевшись напряженными руками в стол по обе стороны от обезображенного куска глины, и посмотрел на него так, что в горле тут же встал противный ком. Злость, боль и страх смешались во что-то ужасное, едкое, прожигающее каждую мышцу и каждое сухожилие. Рейнмар вжал шею в плечи и еще сильней врезался ногтями в кровоточащие раны. Теперь ему не хотелось оскорблять или поддевать Эрхарта. Теперь хотелось позорно убежать. — Я хочу вернуться туда прежним — жалким рабом, никогда не видевшим свободу. Потому что в обратном случае… Потому что… Эрхарт крупно вздрогнул, точно тело его пронзило судорогой, и потупил взгляд в глину. Губы его коротко, почти неуловимо исказились в злую усмешку, а глаза странно, пугающе блеснули в свете упавшего на лицо луча. — Потому что в следующий раз, когда Эд или Алекс приедут меня забирать из этой ебаной дыры, им придется застилать задние сиденья мешками для мусора. Он тихо, едва различимо рассмеялся, тщетно пытаясь за смехом этим скрыть то, что в действительности чувствовал. Рейнмар с трудом сглотнул отдающую медью слюну. — Я не должен был возвращаться, Рейнмар. Успокоившись, Эрхарт снова поднял голову и взглянул ему в лицо с новой уверенностью. Он перегорел. Как тогда, после рассказа, совершенно перегорел. И теперь его слова звучали так, будто в них и не крылся самый настоящий ужас. — Я хотел… надеялся, что в этот раз у меня хватит смелости. Последние три раза надеюсь, честно говоря. Он ненадолго скосил глаза и почти мечтательно улыбнулся. А потом проговорил так беззаботно, что Рейнмара едва не стошнило от не укладывающейся в голове абсурдности и страха: — Под постелью есть ружье. Я сказал им, что оно для охоты, чтобы не было лишних вопросов. После такого калибра труп будет смотреться не очень эстетично, но, думаю, после записки отцу все равно захочется хоронить меня в закрытом гробу. Он потер щеку и ненадолго погрузил ладонь в размякшую глину. Не будь ее, подумалось, обязательно бы закурил или выпил. Иронично, но это единственное, что вообще подумалось. В остальном Рейнмар не смел и шевельнуться. — Так что не надо, ясно? Не надо делать вид, будто знаешь лучше меня, что я чувствую. Потому что ты нихрена не знаешь. Ты всего лишь ребенок. — Эрхарт слабо, но бесконечно колко улыбнулся тому амбре, что скользнуло после этих слов на лице напротив. — А теперь уходи. Тебе нужно размять ногу, а мне — побыть в одиночестве. Будь это фильмом или книгой, Рейнмар бы его, наверное, обнял. Состоялся бы долгий душещипательный разговор, в котором он по пунктам бы уничтожил аргументы Эрхарта и, трогательно взяв его под руку, провел в мир светлого будущего. После, может, они бы даже поцеловались. Затем титры и романтичная музыка. Или послесловие. Что там еще обычно принято? Впрочем, это не имело никакого значение, потому что Рейнмар ушел — быстро и порывисто, напоследок хлопнув ведущей на крыльцо дверью, точно сублимируя все то, что не смог, не решился выместить на скуластом лице. Он не хотел его обнимать и уж точно не хотел его целовать. Он хотел его ударить. От обиды, страха, злости, беспомощности, паники, раздражения — от всего того, что смешалось внутри в единую кучу и никак не собиралось рассасываться. Он уселся на ступеньку, где когда-то рыдал после незадавшегося знакомства с Хьюго, и стал растирать местами успевшую засохнуть кровь по ладони. Сейчас плакать тоже очень хотелось, но Рейнмар дал себе обещание, что ни за что не разревется из-за этого придурка. Да, то, в чем тот признался — кошмар, и Рейнмар ему всецело посочувствовал бы, не скажи он всего остального. Его порыв был искренним, а этот… Складывалось ощущение, будто Эрхарт наговорил все это лишь за тем, чтобы отвадить его от себя. Даже будь оно так, обида не проходила. Он задел ту главную, неприкасаемую струну Рейнмара, на которой зиждился весь его страх что тогда, десять лет назад, что сейчас. Он назвал его ребенком. Тем, кем он себя в сути и считал рядом с ним. Мысль об этом отметалась, пряталась под фигуральную кровать, точно неубранный мусор от родителей, и забывалась всеми имеющимися силами. А теперь… Теперь Рейнмар будет об этом помнить каждый раз, стоит им заговорить. Хотя сейчас ему казалось, что этого никогда не произойдет — лучше уж делать вид, что Эрхарта не существует, чем топить себя тем, что откликается внутри при его виде. Он был прав. Эрхарт был прав. Разумеется. Рейнмар бы и не решился с этим спорить, потому что, во-первых, не смог бы найти нужных аргументов, во-вторых, расплакался бы на полуслове. Не потому что хотел, а потому что сработали бы рефлексы. Люди не меняются за один день. Было глупо надеяться, что после вчерашнего все в действительности будет так, как он себе нафантазировал. Все эти воздушные замки из сказок для девчонок про вечную любовь. Все эти предсказания шарлатанок для неудачников вроде него. Он просто идиот… Наивный ребенок. Скрипнули петли на дверях. Рейнмар вздрогнул. Напрягся. Не нашел в себе сил обернуться. — Ты не плачешь? Эрхарт подошел почти бесшумно, уложил руку ему на опущенное плечо — тепло и аккуратно, точно старался поддержать, как умел. Но Рейнмар дернулся, сбросил его ладонь, резво вскочил, не опираясь больше на трость, и осторожными шажками направился к краю поляны. — Ты ведь помнишь, как все кончилось в прошлый раз, когда ты ушел в лес? Ответом стал вздернутый вверх средний палец. Пошел он… Рейнмар почти слышал, как недовольно скрипнул зубами Эрхарт, и почти видел, как дернулась в раздражении его щека. Не нужно было быть гением, чтобы догадаться, что он пошел следом. От одной мысли об этом снова накатило все то, что привело его на крыльцо. Рейнмар ускорил шаг, стараясь не обращать внимания на легкую тянущую боль в правой лодыжке. Впрочем, на это быстро стало плевать вовсе. Всепоглощающие вина и злость взяли все на себя. Да, он не имел права гневаться на Эрхарта за его перемену, потому что не прошел через все то, через что прошел он. Но и Эрхарт не имел права говорить, будто все проблемы Рейнмара — это тиран-отец и детская ветреность с нерешительностью. А еще опускать их на уровень ниже своих. Любые проблемы важны, если делают больно. Даже если это сломанный ноготь или подвернутая лодыжка. Он нагнал его у самых кустов, когда Рейнмар был готов уже выйти с опушки и отправиться на съедение всамделишным волкам, а не псам-переросткам. Хватания за запястья ничего не дали — Рейнмар вырывался и шипел, точно потревоженный уж. Скалился, хотя в оскале этом и не было той опасности, что присуща для ядовитых змей. Он чувствовал себя грязным помойным щенком перед человеком в форме службы отлова животных. И от этого злость пульсировала по вискам еще сильней. Это странное противостояние, показавшееся бы стороннему наблюдателю шуточной борьбой, продлилось почти с минуту, пока Эрхарт наконец не схватил Рейнмара так, чтобы не давать ему дергать руками. А затем приподнял — совершенно легко, точно соломенную куклу — и сделал несколько крупных шагов к дому. — Отпусти меня, — скомандовал Рейнмар, безуспешно пытаясь вырваться из этой мертвой хватки. Он уже был готов кусаться, если потребуется. — Сейчас же, Эрхарт. Иначе я тебя ударю. Ударю, слышишь! На удивление сработало. Не успел Рейнмар придумать еще с десяток угроз, как Эрхарт остановился как вкопанный, разве что не сделав две глубокие рытвины в траве. Затем бережно опустил его на землю, будто бы в противовес этому грубо развернул лицом к себе и, не давая даже опомниться, жестко отчеканил: — Тебе не нужен парень, Рейнмар. Тебе нужна замена отца. А еще хороший психолог. — Не тебе говорить про психолога, — рыкнул Рейнмар и, встрепенувшись, уже хотел убраться отсюда поскорей, как его снова схватили за запястье, не давая даже шатнуться в сторону. — Да. Не мне. Но факт есть факт. Тебе быстро понравится кто-то другой там, в Берлине, и все станет нормально. Теперь, когда ты знаешь, как подступиться в следующий раз. Издевка, прозвучавшая в всегда таком мягком голосе, больно резанула по ушам. Рейнмар от неожиданности замер, не различая ни шумного дыхания, ни щебета птиц, ни собственных мыслей — как если кто-то поставил время и его самого на паузу. Это не вязалось с ним. Не вязалось с тем образом, который он себе нафантазировал. Его Эрхарт бы такого не сделал — не стал бы поддевать, тыкать, словно сходившего мимо лотка котенка, носом в брошенную когда-то фразу. Это было подло. В чувство привел болезненный удар по ребрам изнутри. Новая волна гнева и жгучей, почти детской обиды. Рейнмар встрепенулся и, пусть взгляд его предательски блуждал, тихо, но как можно более желчно проговорил: — Ты пришел, чтобы добить меня, так? Он надеялся, что слова его станут ударом — ответом на те, что нанес ему Эрхарт. Он ненавидел себя за это, но в ту минуту прекрасно понимал, что единственное, такое яркое на фоне всех остальных и никак не отпускающее его желание — сделать больно. Желательно куда больнее, чем было ему самому. Он давно уже перестал быть порядочным христианином и знал, что их глупое «подставить вторую щеку» никогда не работало и работать не будет. А вот идея вернуть сделанное зло в трехкратном преувеличении приходилась ему по душе. Это немного помогло. В таком теперь странном взгляде Эрхарта, переставшего быть похожим на самого себя (в самом деле ставшего тем, кого Рейнмар застал поутру в первый свой день здесь), что-то мелькнуло. Он будто бы разом остыл, перестал разыгрывать бессердечный спектакль, ненадолго опустил глаза, точно старался в траве найти ответ на заданный вопрос, и неуверенно, теряясь после каждого слова, сказал: — Нет, я… Я хотел… хотел проверить, вдруг ты плачешь из-за меня. Рейнмар горько усмехнулся. Обида отступила, сбитая потоками гнева. Как пена на волне, он доходил до берега первым — вбивался в песок, теряясь среди крупиц, и лишь затем уступал место соленой воде. — А что если бы плакал? Тогда бы ты не вел себя, как кретин? Рейнмар резко выдернул запястье из повисших безвольными плетьми рук. Потер покрасневшую кожу. Покачал головой так, как тогда, в мастерской — разочарованно, с примесью легкого раздражения. Но в этот раз движение это вышло скомканным, дерганным. Взвинченные нервы больно стегали под кожей оголенными проводами. — Конечно… — Он зло зашипел, и крылья его носа угрожающе выгнулись. — Знаешь, если единственное, что тебя трогает — это слезы… Губы снова характерно дрогнули. Он не стал даже утруждать себя тем, чтобы договорить. Разом сорвался с места, не дожидаясь, за какую часть тела его схватят на этот раз, и понесся к дому, машинально переставляя зудящие от напряжения и отрезвляющей боли ноги. Это было почти комично, и здравствующая, та самая противно-ехидная часть его сознания не преминула это отметить. Сначала он бежал из дома, теперь бежит в него. Идиот. Такие инфантильные реакции делают только хуже. Но мог ли он с собою что-нибудь поделать? Вряд ли. — Не ходи так, — долетело в спину, — ты можешь повредить ногу. Еще раз. Голос Эрхарта чуть стих, а затем настиг его новым ударом хлыста: — Ты ведешь себя, как ребенок, Рейнмар! — Да пошел ты нахуй! Он резво развернулся, не дойдя два жалких шага до крыльца. Дрожащая рука взметнулась вверх и зажила своей жизнью. — То, что ты сраный суицидник, не дает тебе права так со мной разговаривать! Можешь идти к себе в мастерскую и гнить там в одиночестве хоть до посинения, но меня не трогай больше. Ребенок идет на второй этаж и будет читать там детские книжки, потому что даже в них больше души, чем в ссанном леснике! Ах да, еще ребенок будет думать о любви, потому что он — ох нихрена себе — ее заслужил. Но знаешь что, Эрхарт? Ты ее не заслужил! Ты не заслужил, чтобы кто-то тебя любил, потому что ты сам себя не любишь. Рейнмар нервно утер нос, точно под ним собралась дорожка крови, и быстро, не давая острому желанию броситься в ноги и извиняться, заходясь рыданиями, окрепнуть, развернулся. Еще хоть секунда здесь, в компании этого конченного придурка, и он упадет замертво прямо на месте.