Соляр

Это ничего не значило — эти их глупые объятия в постели. Внутри все еще было так больно, точно органы разом стали расплавленным металлом. На небе все еще светило противное солнце, пусть теперь оно все ближе кренилось к верхушкам деревьев. Четырнадцатый день приближался так же неумолимо. В рассыпанных льдинках все еще отчетливо читалось «вечность». Под кроватью все еще лежало ружье. Эрхарт возился на кухне с ужином и то и дело грохотал посудой. Рейнмар сидел на лестнице и смотрел в распахнутую дверь. На улице носился Хьюго. Дятел рыскал в поисках новой добычи. Громко кудахтали куры. Сладко пахло растениями. Сцена в комнате казалась несуществующей, словно бы Рейнмар ее выдумал, чтобы успокоиться. Может, и вчерашний день он выдумал. Может, выдумал и предсказания гадалки. И Эрхарта тоже. Все, лишь бы пожалеть себя. Или хотя бы решиться пожалеть. Он прорыдал почти десять минут, когда Эрхарт ушел, сказав ему не раскисать. Так холодно и отстраненно, что опять заболело сердце. Или его остатки. Может, Рейнмар ошибся? Может, Эрхарт хотел продолжить свою безжалостную игру? Если так, это было низко. Как минимум потому, что в слове «вечность» уже исчез мягкий знак. — Тебе помочь? Рейнмар привалился к углу, точно без опоры бы упал. Эрхарт так и замер от неожиданности, удерживая в своих медвежьих ладонях целый ворох грибов. — Ну… да. — Он неуверенно повел головой, будто хотел размять шею. — Можешь нарезать грибы? Хочу сделать их с картошкой. Рейнмар кивнул и постарался улыбнуться, но вышло паршиво. Да оно и неважно. Эрхарт все равно отвернулся к плите. От этого внутри тоже что-то кольнуло, но Рейнмар заставил себя сосредоточиться на ноже. Не хватало еще порезаться. Это помогло отвлечься. Пусть недолго, но Рейнмар не думал о том, что произошло в комнате или у камина, и живот не скручивало спазмами, какие бывают при сильном волнении или страхе. В сущности, одно и то же. — Ты немного… — послышалось по ту сторону плотного кокона, в который Рейнмар мысленно заковал себя. Затем короткий кашель. — Ты, конечно, отлично поднаторел в работе с ножом, но все же… Ты немного неверно это делаешь. — Да? — Рейнмар проморгался, будто после долгого сна, и в недоумении уставился на небольшую горку переходящих в овалы кругляшков. — Слишком крупно? — Слишком медленно. — Эрхарт виновато улыбнулся. — А крупность можно легко поправить. Вот так, например. Он осторожно, словно изо всех сил стараясь не касаться его руки, забрал нож, и кругляшки с овалами в считанные секунды обернулись аккуратными кубиками. Рейнмар не сопротивлялся, но по-прежнему выглядел слишком отстраненным для человека, собирающегося поправить свою оплошность. — Я просто не хочу, чтобы к грибам прибавились еще и пальцы. Человечина, как я слышал, похожа на свинину, но я все равно не думаю, что стоит добавлять ее в гарнир. Рейнмар сказал это со всей серьезностью, но Эрхарт вдруг… рассмеялся? Да, тем самым своим тихим смехом, похожим на таковой только если прислушаться. И пусть Рейнмар не был до конца уверен, спазмы в животе, едва вернувшиеся с утроенной силой, разом прекратились. А губы расползлись в абсолютно идиотской улыбке. Вернув ему нож, Эрхарт, вместо того чтобы уйти чистить картошку, вдруг одним аккуратным маневром ушел ему за спину и перехватил ладонь Рейнмара так, чтобы опустить лезвие на новый гриб. И предположение о том, что он старается его не трогать, рухнуло. Разом вернулось то ощущение бесконечного тепла, что не отпускало его в комнате не так давно. Теперь оно не сопровождалось болезненной печалью или удушливыми слезами, но Рейнмар все равно застыл истуканом. Все его минимальные познания в кулинарии разом испарились. А потом Эрхарт подкинул дров в эту печку юношеского смущения, взяв его за вторую ладонь. — Просто держи руку здесь. Он уложил ее на широкую шляпку гриба, и Рейнмар на автопилоте схватился за самый край, складывая пальцы почти под девяносто градусов. Короткий смешок вместе с горячим дыханием прошелся по мочке уха. А следом ринулась волна мурашек. — И замедляйся, когда подходишь к этому месту ножом. На каждый палец второй ладони медленно опустились другие, на контрасте кажущиеся полосками зебры — темное с бледным. Рейнмар заставил себя не вздрогнуть от оцарапавших кутикулы и сгибы мозолей. Они не показались ему противными, нет… Скорее даже наоборот. Было что-то притягательное в том, как резко отличалась его рука от руки Эрхарта — не только по цвету и размеру, но и на ощупь. Его широкая шершавая ладонь полностью скрыла выступающие тонкие косточки и переплетения фиолетово-синих вен на тыльной стороне, и Рейнмару на секунду почудилось, что его рука в самом деле всегда была смуглой и крупной. Мысль эта вызвала усмешку, тут же вернувшуюся щекочущим теплом на шее. Грудь Эрхарта чуть вздыбилась от вдоха и плотней прижалась к его спине. В висках начало гудеть. Из головы вылетело вообще все, что там было или быть могло. Не было ни стола, ни ножа, ни чертовых грибов. Даже леса с домом не было. Рейнмар не мог сконцентрироваться ни на чем, кроме Эрхарта и его запредельной близости. Каждый раз, закрывая глаза, он чувствовал только его невозможно горячее дыхание, волнами скользящее по шее и ключицам, и гулкие отзвуки постепенно ускоряющегося сердцебиения меж лопаток. А еще дурманящий пуще всего остального запах, похожий на один из ароматов линейки «Лакост». А стоило попытаться отвлечься от этого, как разум перекочевывал заметно ниже. И Рейнмар искренне надеялся, что сможет выйти из-за стола, не прикрываясь подушкой. Хотя с другой стороны, если не у него одного… От этой короткой мысли кольнуло в кончиках пальцев, но он и подумать об этом не успел, потому что хватка, до этого остававшаяся теплым невесомым коконом, чуть усилилась. Лезвие ножа стукнулось о доску. По ту сторону остался небольшой пластик гриба. Вакуум лопнул, но стеснительность с возбужденным волнением никуда не пропали. Хотелось скорее выбежать на крыльцо, чтобы подышать свежим воздухом и охладить пылающие щеки. — Знаешь, на что это похоже? — наконец проговорил Рейнмар, и голос его прозвучал слишком уж хрипло. — Молчи. В тоне Эрхарта он не уловил раздражения, но смущения там нашлось изрядно. Рейнмар неловко вывернул голову, едва не уткнувшись подбородком ему в щеку. Столкновение потемневшими (с ехидного замечания одной из немногих здравствующих частей сознания — в равной степени у обоих) взглядами подбросило дров в печку тех весьма очевидных ощущений, постепенно завладевающих Рейнмаром целиком. Усмешка получилась не очень правдоподобной. — Нет, правда, в том фильме это была аллюзия на… — Молчи, Райни. Эрхарт подбородком пихнул его так, чтобы вернуть голову в исходное положение, шутливо дунул ему в ухо и качнулся, как бы толкаясь, но тут же замер. — Это нечестный прием, — проворчал Рейнмар. И снова — это имя так никто еще не произносил. — Знаю. Эрхарт почти злорадно улыбнулся. Рейнмар насупился, но и эта маска долго не продержалась. Он не был уверен, что вообще сам на ногах устоит. Хорошо хоть Эрхарт додумался отойти. Хотя с другой стороны — плохо. В зависимости от того, чего он хотел. А этого даже сам Рейнмар не знал. И все же что-то подсказывало, что это верное решение. Вряд ли после всего, что произошло за день, секс бы стал лучшим вариантом развития событий. Да и как? Нет, конечно, способов найдется изрядно, но Рейнмара не покидало чувство, что тут выйдет как с тем поцелуем. И все же… И все же он бы солгал, скажи, что не хочет этого. Особенно сейчас. Нарезать остатки грибов удалось с трудом. Хотя помощь Эрхарта, стоило отдать должное, весьма пригодилась — Рейнмар только и мог думать о его запахе, тепле и касаниях, а потому возможность порезаться занимала его в последнюю очередь. Так что нож буквально порхал над разделочной доской. Как порхал после и пепел, подхваченный теплым ветром из глиняного лягушонка. Черт, как же неприятно теперь отдавалось в темечке это слово… Рейнмар сидел на крылечных ступенях и наблюдал за кружащейся над лесом одинокой птицей. Темнело все активнее, и складывалось ощущение, будто на дворе поздняя осень, а не самый разгар лета. Хотя Рейнмар подозревал, что просто сбил внутренние часы. — Все нормально? — спросил закончивший возню на кухне Эрхарт, подпирая плечом балку у перил. Рейнмар неоднозначно повел головой. Противная память услужливо подбросила свежую, а оттого еще более нелицеприятную сцену его утренней истерики. В том, что это была она, он уже не сомневался — сумел проанализировать собственное поведение и сопоставить его с тем, что случалось раньше. Всплеск, безумные шатания и упадок сил. Схема выработанная, а потому знакомая. — Какой сейчас день недели? Эрхарт, только хотевший продолжить разговор, замер от удивления. Вопрос и впрямь был неожиданным. Потребовалось несколько секунд, чтобы отыскать правильный ответ в нагруженной памяти. — Среда. — Хороший день. Рейнмар кивнул и втянул дым. Красный огонек быстро двинулся вверх по сигарете. Эрхарт неуверенно подошел ближе и остановился за спиной, как какой-нибудь телохранитель. Рейнмар хмыкнул. Надо бы таким девайсом обзавестись, как вернется. — У тебя кровь, — снова заговорил Эрхарт, почти невесомо проводя ему по выцветшим волосам, у корней которых подсыхало небольшое пятно. — А… да разодрал от нервов, наверное. У меня часто бывает. — Рейнмар нехотя дотронулся до кожи, и на пальцах остались бледноватые разводы. — Извини. — За что? Это же не из-за тебя. Ну то есть… нет, Эрхарт, не из-за тебя. Вышло не очень убедительно, хотя лжи в этих словах не было. Рейнмар запнулся только из-за разом накативших воспоминаний о сцене у стола. Но они поспособствовали приступу чесотки лишь в малой мере. Эрхарт кивнул. Тишина мгновенно стала зыбкой. Рейнмар принялся мелкими затягами поглощать никотин. Сигарета вскоре кончилась и оказалась в отставленной в сторону пепельнице. Напряженное молчание еще висело в воздухе. У ног лениво улегся набегавшийся Хьюго. — Я не знаю, что теперь делать, — наконец проговорил Эрхарт, и Рейнмару на секунду показалось, что он как-то подглядел его потаенные мысли. Было немыслимо, что Эрхарт вслух в этом признается. Даже для него самого, пожалуй. Рейнмар не мог знать наверняка, но почему-то был уверен, что ничего подобного тот никогда не говорил. Да и зачем? В нормальных ситуациях за этими словами следовал совет, а в том мире, где жил Эрхарт, можно было получить только порицание. Смятение и слабость всегда наказуемы, если исходят не от женщин. — Делай, как чувствуешь, — ответил Рейнмар, но голос его дрогнул. Дерьмовый совет, если уж на то пошло. Ему, по крайней мере, мало помог. — Если я буду делать, как чувствую, мы по сто раз на дню станем глупо ссориться и не менее глупо мириться. — Эрхарт невесело усмехнулся. — Не поверишь, но таких отношений тьма тьмущая. Рейнмар чуть толкнул его плечом, пытаясь развеселить, но Эрхарт только покачал головой. Взгляд его разом сделался печальным, пусть он всеми силами и пытался скрыть эту перемену в настроении. — Ладно, я… Извини, я не должен был об этом заговаривать. Может, и так. Рейнмар не смог бы ответить нормально или хотя бы достаточно убедительно. Всю жизнь он предпочитал просто плыть по течению и лишь изредка барахтался, когда натыкался на камни, которые не выходило обогнуть без усилий. — Ты грустный. Рейнмар снова легонько толкнул его плечом, и снова это не сработало. Пауза между словами вышла слишком длинной. — Может… хочешь поиграть на пианино? Пока картошка в духовке. — Что? — Эрхарт заметно воодушевился, хотя осанка его и не перестала быть похожей на знак вопроса. — А, конечно, с радостью. Тот же плейлист, что и в прошлый раз? — Нет… Не совсем. — Рейнмар чуть смущенно улыбнулся. Надо было подыскать лучший момент. — То есть, ты не совсем понял. Я имел в виду, что, может, ты хочешь сыграть вместе? — Я не умею. Эрхарт пожал плечами, забавно нахмурился и поглядел на него, как на идиота. Рейнмар вновь пихнулся. И на этот раз жест его наконец возымел нужный успех. — А я не умел нарезать чертовы грибы. — Думаю, услышь твой преподаватель, как ты тут сравнил нож с инструментом… Он с ломающим наигранную обиду смехом попытался свалить Эрхарта в последний раз, но тот слишком уж маневренно ушел в сторону и тут же поднялся, подавая ему руку. Рейнмар с легкостью мог встать и без этого, но возможность упускать не хотелось. — Так ты не против? — спросил он, останавливаясь у лестницы. Эрхарт несколько смущенно кивнул. — Я… секунду. Я кое-что специально написал для этого. И Рейнмар унесся на второй этаж, словно мальчишка, желающий показать лучшему другу новенькую машинку. Ему в самом деле не до конца верилось, что Эрхарт вообще согласился — он до последнего считал, что тот либо открестится от предложения, либо он сам не решится озвучить кажущуюся теперь слишком наивной затею. Если бы не та сцена с грибами… Черт, он не станет врать хотя бы себе, что единственной причиной этих своих слов видел желание снова подержать Эрхарта за руку. И это тоже было бесконечно наивно. А еще чертовски неправильно, потому что соседствовало с вполне взрослыми желаниями. Рейнмар перепрыгнул последние ступени, благоразумно приземлившись на здоровую ногу, и в голову вновь ударило сравнение с лягушонком. Да, там была всего лишь сказка, но он хотел бы попытаться урвать хотя бы ее кусочек в сегодняшний вечер. А еще сделать вид, что пару часов назад не собирался подохнуть в кровати от режущей боли в сердце. — Собрался учить меня нотной грамоте? Эрхарт с наигранной веселостью кивнул на трепыхающийся меж плотно сжатых пальцев листок. Рейнмар мельком взглянул на него, точно и забыл про его существование, и нетерпеливо мотнул головой. — Слишком долго и бесполезно. Есть способ куда быстрее и эффективнее. А еще… — Рейнмар чуть замялся, сворачивая листок в трубочку, — намного приятнее. — А отчего же приятнее? Лицо у Эрхарта было до того невинным, что Рейнмару тут же захотелось надавать себе по губам за так опрометчиво вырвавшуюся фразу. И все же он продолжил: — Я смогу подержать тебя за руки. Он улыбнулся ему, но улыбка эта вышла кривой и неправильной. Эрхарт отвел взгляд и болезненно поморщился, точно не хотел подобного слышать. В воздухе повисла почти осязаемая неловкость. Рейнмар сильней стиснул листок и понурил плечи. Черт, все-таки зря… Надо было молчать в тряпочку и спокойно садиться играть. Радовался бы молча, так нет же… — Прости. Он мельком взглянул на него и снова стал рассматривать перипетии выпуклых вен на ногах. Тишина стала гнетущей. А потом у ступней остановились другие, а листок из рук аккуратно вынули. Подмерзшие ладони тут же окутало приятным, чуть шершавым теплом, и губы сами собой изогнулись в улыбке. Рейнмар едва нашел в себе смелость поднять голову. У Эрхарта были закрыты глаза, и немного дрожали веки вместе с ресницами. То ли от напряжения, то ли от подскочившего давления. Рейнмар же весь напружинился от волнения, а в висках его гулко пульсировало сердце. Одно короткое движение, и он чувствовал себя неопытным юнцом. Хотя из них двоих, если опускать возраст, к таковому относился скорее Эрхарт. Объятия получились куда длиннее, чем должны были бы быть. Рейнмар уложил голову ему на плечо и тоже прикрыл глаза, ненадолго позволяя себе увериться в том, что все это происходит не в лесу и что им не придется прощаться через какую-то жалкую неделю. — Мы опять случайно попали в сцену из мелодрамы, да? — смешливо пробурчал он Эрхарту в шею, и тот забавно фыркнул в ответ на щекотное касание носа. — Не то чтобы я против. — Он искренне ему улыбнулся, стоило выровняться. — Так… план научить меня стучать по клавишам еще в силе? — А есть предложения поинтересней? — Пока рано говорить. Они обменялись многозначительными взглядами. Рейнмар совсем уж неприлично и не по-мужски хихикнул и тут же прижал ладонь ко рту, шокированный тем звуком, который оттуда вышел. Эрхарт же только рассмеялся и махнул рукой, усаживаясь на самый край скамьи и предоставляя Рейнмару возможность открыть крышку. Линованный листок на пюпитре смотрелся странно, будто кто-то решил играть свое домашнее задание по математике. Причем дважды переписанное, что тоже добавляло иронии. Однако вряд ли сейчас кто-нибудь был способен обратить на это внимание. Рейнмар коротко прижал ладонь к шее, где за кадыком бесновался все ускоряющийся пульс, и вполоборота повернулся к Эрхарту. Тот смотрел на него внимательно, словно разом сделался самым послушным учеником в классе. И вид этот ему удивительным образом подходил, хоть и не вязался с возрастом. И все же не составляло труда представить, как он выглядел, будучи всамделишным учеником — с пока еще мягкими кудрями и ясным взглядом льдистых глаз, постепенно приобретающими свою выразительность скулами и забавными эльфийскими ушами. Словом — точно такой же. Разве что без той единственной морщины поперек лба и на двадцать лет моложе. Нужно было отвести взгляд. Хотя бы за тем, чтобы посмотреть в листок и набросать примерный план действий. Придумать-то Рейнмар придумал, но дальше идеи как-то не заходил. Итак, для начала стоило учесть, что в его распоряжении вся левая часть — от субконтроктавы до малой с некоторой частью первой. Для Эрхарта — все остальное (от первой до четвертой, то бишь). Грузить его названиями не стоит, это только отобьет интерес и превратит все в самый настоящий урок. А Рейнмар как никто другой знал, что уроки — дело крайне скучное. Снова короткий взгляд на листок. Две руки. Он начинает. Он же ведет. Эрхарт подхватывает. Каждый на своей части. Короткая партия для разогрева. Играть одной рукой. Клавиши друг за другом. Не составит труда запомнить. Секунда примерно тридцатая, если играть в нужном темпе. Его рука на малой октаве. Рука Эрхарта — на первой. Они столкнутся мизинцами. Точно столкнутся… Причем не единожды и даже не дважды. И лишь от одной мысли об этом внутри все подобралось. Он-то не знает… — Отлично, смотри, — Рейнмар едва в ладоши не хлопнул. Хорошо, что вовремя удержался, а то бы выдал себя с потрохами, — начать нужно будет отсюда. Рука его изящно улеглась на вторую октаву. Средний палец занял фа-диез, указательный — ми, большой — ре. Нажимать их надлежало в той же последовательности. Безымянный палец и мизинец зависли в нескольких миллиметрах от инструмента. Эрхарт заинтересованно вытянул шею. — Ну же, — подбодрил улыбкой Рейнмар. Эрхарт замялся — совсем ненадолго, словно «за» в его голове хватило и секунды, чтобы с лихвой перевесить «против». А затем уложил свою ладонь поверх его, как и тогда, у стола. Рейнмар снова улыбнулся и аккуратно вытащил руку, тут же перемещая ее наверх. Ему почудилось, что Эрхарт вздрогнул от соприкосновения с клавишами. Может, те просто показались ему холодными, но мысль эта вызвала очередную улыбку. Было в этом что-то донельзя милое. — Сначала нажмешь сюда. Рейнмар мягко опустил оба средних пальца на фа-диез. Из пианино раздался чуть гулкий, прекрасно настроенный звук. Внутри наравне с предвкушением и волнением поднялась гордость. Эрхарт снова будто бы вздрогнул, но почему-то подумалось, что жест этот скорее… приятный? Рейнмар не мог знать точно, но это походило и на его реакцию, когда он впервые прожал клавиши. Натяжение тогда показалось ему чересчур тугим, а вырвавшаяся нескладная мелодия — пугающей. Но даже так, мальчишкой волнительно сидя перед инструментом, он чувствовал скорее притупленную радость, нежели страх. — Потом здесь, — продолжил он, уверившись, что Эрхарт запомнил. В этот раз сыграла ми. Дрогнули только пальцы, стукнувшись припухшими от работы костяшками о сгибы. Рейнмар подавил жгучее желание погладить их и снова вернулся к обучению. Преподаватель из него был так себе, но первые семь клавиш запомнил бы и тугодум. По крайней мере он был в этом свято уверен, пусть Эрхарт и убеждал его в обратном. Как бы то ни было, все нуждается в закреплении. А потому пришлось с превеликой неохотой перестать держать Эрхарта за руку. Новый быстрый взгляд на листок. Рейнмар уложил пальцы на клавиши. Вздохнул. Позволил сердцу еще раз громко ухнуть в висках. Нажал. Льющуюся мелодию почти не слышал, да и на пианино мало смотрел — все следил за тем, как подрагивает от волнения ладонь Эрхарта, дожидающегося оговоренной отмашки. Тот десяток секунд наверняка показался ему вечностью. Для Рейнмара же наоборот — пролетел за мгновение. Средний палец, дрогнув в последний раз, прожал фа-диез. Рейнмар больше не смотрел на клавиши. Эрхарт — тоже. Но он смотрел на него, и от взгляда этого хотелось умереть на месте. В сердце защемило так сладко, что боль эта показалась благом. Рейнмар не смог не перенять ту растерянную, смущенную и одновременно с тем счастливую улыбку. Одна чертова клавиша, а лицо Эрхарта едва ли не светилось. И Рейнмар прекрасно понимал причину. Знал эти ощущения, когда впервые чувствуешь причастность к чему-то настолько потрясающему, как музыка. Да, всего одна нота, но в стройном ряду остальных она значила не меньше тех, что сыграл он сам. — Следующую давай, — шепнул ему Рейнмар, чуть пихаясь плечом, и снова улыбнулся. Он чувствовал себя мальчишкой на первом свидании. Это сбивало. Это смущало. Но одновременно с тем именно это и заставляло его пять раз подряд играть начало, чтобы Эрхарт смог закрепить последовательность. Будь на его месте кто другой — Рейнмар бы не выдержал и оторвал ему руки. Не потому, что играли плохо, а потому что должным (да и обычным, впрочем) терпением он никогда не обладал. — Я выучил уже… — Эрхарт ненадолго прикрыл глаза, точно не мог сосчитать без этого, — восемь клавиш. — Ага. — Рейнмар с наигранным ехидством усмехнулся. — А суммарных секунд — три. — Не ври. — Эрхарт вернул ему один из тех толчков и важно оттопырил указательный палец. — Не три, а четыре с половиной. Я засекал. И он рассмеялся, лишь мельком взглянув на него. Как будто смущался. Мысль об этом вызвала теплую улыбку. Рейнмар покачал головой. Он хотел бы об этом не думать, но не получалось — только он заставлял себя сосредоточиться на нотах и клавишах, как в поле зрения попадал Эрхарт, и установка с треском рушилась. Он выглядел таким счастливым… В груди екало, стоило ему в очередной раз повернуться после новой сыгранной ноты и взглянуть так, как он никогда не глядел. Во взгляде этом было слишком много всего, но Рейнмар без труда мог вычленить самое главное — смущение, детскую радость, чуть тускловатую гордость и желание. Не такое, как у него самого. Желание, чтобы похвалили — сказали, что у него получается и получается хорошо, что для новичка он справляется просто замечательно и все прочее, чего ему наверняка никто и не говорил вовсе. А Рейнмар сказал. Потому что у него и впрямь получалось отлично. Как там было? В той чертовой сказке… Тиана научила лягушонка нарезке, а тот в ответ научил ее танцевать. Танцевать Эрхарт вряд ли бы согласился, но ничего не стоило чуть подкорректировать сюжет. Рейнмар снова улыбнулся. Новые четыре секунды были разучены за несколько минут. — Хочешь сыграть все вместе? Или только эту часть? — спросил Рейнмар, косо поглядывая на лист. Хоть бы согласился на первое… — Думаю, лучше вместе, а то я так забуду предыдущий порядок. — Эрхарт смущенно кивнул. — У меня не такая хорошая память. — Не сказал бы… Ты самый способный ученик, которого я когда-либо видел. Рейнмар вскинул брови, чуть склоняя голову. Эрхарт отмахнулся и стал тереть мочку уха. Руки снова легли на первую позицию. Рейнмар едва заставил себя не спешить, желая приблизить нужный момент. Эрхарт вступил без опозданий. Он старательно прожимал клавиши, будто боялся, что при недостаточном усилии звук откажется выходить. Это было скорее умилительно, чем забавно, но Рейнмару все равно пришлось кусать себя за щеку, чтобы не хохотнуть. И вот наконец рука его сместилась вправо, на самый край малой октавы, мизинцем и безымянным пальцем переходя на первую, где старался скоординировать действия второй руки Эрхарт. До этого в партии ему нужна была лишь правая, а потому левой он управлялся неуклюже. И это было только в плюс. Первое касание получилось случайным — таким, каким оно и должно было быть, не предвидь его Рейнмар. Он толкнул мизинец Эрхарта своим, когда тот потянулся к до-диезу, и от столкновения этого будто разряд тока по пальцам прошелся. Гулко ухнул ре-диез. Эрхарт промахнулся. Не заметил. Продолжил дальше. Рейнмар украдкой выдохнул. Потому что он, вообще-то, тоже спутал клавиши. И лишь в тот раз случайно. Он знал, какой тональностью можно худо-бедно заменить ту, что была криво выведена на листке, а потому без каких-либо угрызений совести сместил руку так, чтобы снова дотронуться ею до Эрхарта. Новое столкновение мизинцами получилось куда длительней и ощутимей — им полагалось нажать соседствующие клавиши, а потому коснуться на секунду и тут же вернуться к игре не вышло. Эрхарт снова перепутал ноты, и теперь это сполна отразилось на стройном музыкальном ряде. Хотя вряд ли кто-нибудь из них теперь о нем думал. Руки замерли. Рейнмар как в замедленной съемке видел, как его собственный палец — тонкий и почти синий от просвечивающих вен — ведет вдоль широкого и загорелого мизинца Эрхарта. Видел, как следом цепляется за него, как один солдат за другого в маршевом строю. Первые бесконечные секунды палец Эрхарта оставался до болезненной пульсации в висках ровным, а потом тоже медленно согнулся. Рейнмар затравленно улыбнулся, поднимая на него взгляд. Он наверняка раскраснелся и выглядел не лучшим образом с этими поблескивающими от роящихся в голове мыслей глазами, но сейчас это совершенно не волновало. Хотя бы потому, что глаза Эрхарта тоже блестели. Точь-в-точь как тогда у камина, когда еще не было историй, и когда он впервые позволил к себе прикоснуться. А потом он его поцеловал. Порывисто и нервно, как если бы Рейнмар вот-вот собирался уйти. Уложил жилистую ладонь ему на щеку, врезаясь твердыми пальцами в висок, и приложился лбом ко лбу, отрывисто прижимаясь к мягким губам, отдающим некогда опротивевшим ароматом вишни. Рейнмар податливо открывал рот, даже не веря, что все это действительно происходит. А потом тоже подался вперед. Тоже уложил Эрхарту ладонь на щеку. Тоже начал целовать его так, будто все вот-вот должно было бессердечно закончиться. Но этого не происходило. Поцелуй все продолжался, а руки на пианино все еще были сцеплены мизинцами. Может, они выглядели как подростки, впервые оказавшиеся наедине. Может, шептать его имя в губы напротив было слишком пошло. Может, стоило бы уже наконец вдохнуть. Может, может, может… Было плевать — так откровенно и искренне, что даже оскорбительно. Потому что Рейнмар ошибся. Да, он ошибся. Их выстроенные планы перечеркнул не разговор в комнате. А этот момент. Только ему это было под силу. Это все еще была не сказка. Ружье все еще лежало под кроватью. Сердце все еще разбивалось и собиралось в «вечность». Но было безмолвно и единогласно решено, что об этом забудут. Забудут, пока лесной хор сверчков и дятлов не прорежет такой инородный шум мотора. А потом «вечность» застынет. И ружье перестанет собирать пыль.