Соляр

День с самого начала был так себе. Утром Эрхарта разбудила иерихонская труба в лице полугодовалого племянника, чья комната располагалась прямо под укромной и упрятанной чуть ли не на чердак его, а потому до самого обеда он проходил шатаясь и в полной готовности вписаться лбом в любой из встречных углов. После, едва успела сонливость его сойти, Хильде вдруг приспичило съездить в город за продуктами, и Эрхарт почти три часа был вынужден отыгрывать роль личного водителя на солнцепеке, а после помогать доносить, складировать, снова доносить и наконец разгружать набранные пакеты. Только чудом удалось избежать участия в приготовлении обеда с ужином на пару — всем, что было хотя бы косвенно связано с кухней, здесь занимались женщины, а терпеть их бесконечно нудные и столько же непонятные беседы не было никакого желания. Нет, он, конечно, очень любил и маму, и Хильду, и Виторию, жену Эда, но каждый раз, стоило им оказаться в одном замкнутом пространстве, начинался новый выпуск «Автобуса полного невест», программы, что частенько безостановочно (ну, разве что с перерывами на пятиминутные рекламы) крутилась по вечерам в гостиной для фонового шума, пока все были занятыми своими делами. С отцом, Эдом и Алексом тоже, разумеется, подобное случалось, однако в последнее время все их «сватовство» ограничивалось короткими ремарками о том, у какой из пока еще свободных соседок лучше задница или грудь. И ремарки эти Эрхартом тоже считались за все тот же фоновый шум. А потому он быстро отделался от что-то мастерящего Эда в гостиной, промычал нечто невнятное на парочку коротких фраз от отца, наводящего порядок у алтаря с гипсовыми фигурами Ленина, Маркса и Энгельса, а махнувшего с огорода Алекса просто проигнорировал, сделав вид, что и не заметил вовсе. Ему совершенно не хотелось разговаривать. Не сегодня или именно сейчас, а в принципе. И тянулось подобное вот уж как пару лет, с каждым годом усугубляясь все больше. Раньше Эрхарт думал, что запросто подавит это состояние отпуском в лесу, но теперь на то не осталось даже глупой надежды. Сначала он счел это логичным отторжением ото всех тех бесед, которыми все время старалась давить на него семья, но после мысль об этом показалась донельзя идиотской — они делали это тридцать с лишним лет подряд, странно было бунтовать именно сейчас. Так что вскоре Эрхарт пришел к другому выводу. Ему казалось, что он дичал. Это тоже было странно и по-идиотски, однако куда больше походило на правду. Может, ему в самом деле хотелось одичать. Не для того, чтобы на пятый-шестой день стабильно не мучиться от одиночества и отсутствия собеседников в лесу, а для того, чтобы однажды не возвратиться оттуда вовсе. Ну, так ему думалось до того, как он притащил туда ружье. После Эрхарт был уверен, что однажды он действительно не возвратится. На своих двух, по крайней мере. Не лучшие мысли с учетом того, что до поездки в злосчастный лес оставалось меньше недели. Эрхарт вообще старался об этом пореже думать — ему казалось, что идея эта отразится на его лице слишком уж ярко, и тогда отец с братьями на пару прикуют его к постели, чтобы не натворил глупостей. В любой другой семье это приняли бы за шутку, но Эрхарт был стойко и небезосновательно уверен — они бы правда так сделали, сочти, что это пойдет на пользу. Привычно скрипнула последняя ступень. Иногда Эрхарту думалось, что ее не починят только по той причине, что это единственный из оставшихся признаков того, что он все же выползает из своей берлоги. Ну, теперь берлоги. Раньше это был просто чердак. Не такой, как в лесном доме, а нечто вроде третьего этажа — небольшой закуток, отделенный от лестницы стенами, для коробок и хлама, который еще прадед разумно переоборудовал в библиотеку. Ныне от той остались лишь пара полупустых полок и переживший своего обладателя на четверть века письменный стол, сейчас заваленный всем хламом мира. Однако Эрхарт с радостью бы пожал за это изобретение прадеду руку, ведь лишь с его помощью в свое время удалось улизнуть в дальний угол с самой благой из всех целей — освободив комнату новорожденной племяннице. И пусть Ильзе было всего восемь лет, Эрхарт пребывал в полной уверенности, что живет тут, на чердаке, всю жизнь. Вторым этапом закостенения в этой апломбом выросшей в основном доме квартире стала покупка старенького мини холодильника — копия того, что Эрхарт притащил в одну из поездок в лес. Теперь дело оставалось за малым — не забывать заполнять его едой и пивом. После были ноутбук, установка усилителя для роутера вай-фая, чтобы не пришлось пробрасывать второй кабель, ремонт давно превратившейся в труху ванной комнаты, покупка и стругание мебели и замена жалкой щеколды на крепкий замок. Последнее, разумеется, проводилось в строжайшей тайне, да и только в те дни, когда вся семья выбиралась на природу или разбредалась по работам или друзьям, а Эрхарт оставался дома под предлогом дел. Нет, он, разумеется, прекрасно понимал, что замок рано или поздно будет замечен, однако, во-первых, можно было сослаться на его изначальное наличие, во-вторых, указать на оставшуюся с леса привычку всегда запирать двери. Пусть даже в лесу он их в самом деле никогда не запирал. Потихоньку и помаленьку он перестал выходить отсюда. Конечно, приличия ради мог сойти вниз и поздороваться с остальными или, скажем, помочь кому-то из них, когда те поднимались к нему за помощью, но случались и другие дни. Тогда Эрхарт запирал замок на четыре оборота, надевал шумоподавляющие наушники, включал какой-нибудь глупый сериал и садился рисовать до самого вечера. Еды у него обычно хватало на два-три таких захода, а потому после начиналось быстро приевшееся ему представление, емко окрещенное матерью как «явление Христа народу». Были ли претензии к подобному поведению? О, разумеется. Сперва Эрхарт отбрехивался творческими муками, и это даже вроде как работало. Первые годы. Ну, может, даже не годы, а полтора. Семья разводила руками и давала ему еще время, чтобы побыть в одиночестве, однако потом… Потом они решили каждую такую «спячку» компенсировать новой встряской. Везло, если встряска эта ограничивалась поездками в город на вечеринки или прочим подобным бредом. Не везло, если на вечеринках тех совершенно случайно оказывалась какая-нибудь знакомая Витории или Хильды, которая — тоже, конечно, по обыкновенному совпадению — давно хотела с ним свидеться. В общем, не было ничего удивительного в том, что вскоре Эрхарт оставил прерогативу затворничества на лес. Он передернул плечами. Его грела мысль о том, что до леса этого оставалось совсем немного. Но она же и отягощала, ведь в памяти неустанно всплывал образ ружья. Эрхарт в последний раз понадеялся, что теперь у него достанет смелости, и развернул не так давно подаренный ему Ильзе спиральный скетчбук для акрила с глупым изображением щенка на твердой обложке. Сегодня он, вообще-то, работать не собирался, но больше занять себя было нечем, а потому давно иссякшему воображению в команде с открытой вкладкой «Пинтереста» предстояло как минимум час-полтора помучаться над эскизами будущих значков и брелоков. Эрхарт даже музыку не стал включать — хотел успеть отучить себя от стороннего шума. В лесу не будет ничего, чем он бы смог отвлекаться от лезущих в голову самоуничижительных мыслей. Ну, кроме проигрывателя. Но его он никогда не включал и включать уж точно не собирался. Не потому, что не умел или не хотел его настраивать. Нет. Просто человек, когда-то продавший ему тамошний дом, в числе прочих рассказал историю и о проигрывателе — сюда его привезла его супруга, не пожелавшая расставаться с музыкой даже в глухом лесу и заставлявшая бедного старика танцевать с ней каждый раз, стоило заиграть «их» песням. А таковых, если верить самому старику, насчитывалось чуть больше ста пятидесяти. Конечно, история как таковая не могла стать причиной подобной настороженности, однако после, когда Эрхарт спросил у старика, где теперь жена, тот лишь грустно улыбнулся и показал куда-то на потолок. — Последние полгода там, — скрипучим голосом сказал он после и печально провел рукой по проигрывателю, стирая тонкий слой пыли. — А я больше и не танцую. С тех пор Эрхарт решил, что тоже не станет. Потому что появившееся в груди болезненное жжение отдалось не сочувствием, а… завистью. Эрхарт завидовал, что проигрыватель этот когда-то играл для влюбленных. Включать тот для одинокого себя, казалось, он не имел ни малейшего права. От вырисовывания схематичной мордочки медвежонка отвлек стук. Эрхарт не сразу понял, что тот ему не почудился — слишком уж тихо звучал. Обычно стучали громко, как братья и отец, или сразу начинали что-то говорить, как Витория или Хильда. Мама сюда не поднималась — у нее были больные колени, и она предпочитала отправлять гонцов, если ей вдруг что-то требовалось. Эрхарт медленно поднялся. Четырежды похрустел замком. На всякий случай посмотрел по сторонам, точно ища непрошенных зрителей, готовых над ним посмеяться, если за дверью окажется пустота, и только потом дернул ручку. Сначала ему подумалось, что он все же слишком уж сильно погрузился в собственные мысли и нафантазировал этот чертов стук, однако мгновение спустя в поле зрения мелькнуло что-то ярко-розовое, обернувшееся летней майкой. — Я не помешала? — Ильзе обаятельно улыбнулась на случай, если ответ окажется положительным. — Тогда можешь помочь? И следом подняла руки, демонстрируя крупный плакат с фотографией какого-то до безобразия высокого блондина, на которого Эрхарт глянул лишь мельком, и побряцала коробочкой с канцелярскими булавками, явно позаимствованной без чьего-либо ведома. — А родители что? — с насмешливой улыбкой осведомился Эрхарт, подпирая дверной косяк плечом — он привык так делать, когда кому-то случалось заглядывать к нему в гости, чтобы перекрыть вид заваленной всем подряд комнаты, дабы не нарываться на едкие замечания или на не менее раздражающие предложения убраться. — Они заняты, — соврала Ильзе, даже не покраснев. Эрхарт рассмеялся и шутливо растрепал ее только недавно коротко подстриженные кудрявые волосы. — Ага. Не разрешили, значит, да? — Разрешили! Эрхарт смерил ее напускно строгим взглядом и покачал головой, давая понять, что не верит ни капли. Да и обладай Ильзе феноменальным даром лжи, ей бы не удалось обвести его вокруг пальца — Эрхарт прекрасно знал, что Алекс с Хильдой строго настрого запретили ей портить стены глупостями вроде знаменитостей или мультяшных персонажей. Из настенного декора был самый настоящий ГОСТ: россыпь разноцветных бабочек, подвеска с помпонами над кроватью и криво выведенное фломастером имя на уровне пола с одной перевернутой буквой — Nльзе. Хотя сама она, разумеется, всячески отнекивалась, что могла так сглупить, пускай даже сделала это в совершенно бессознательном возрасте. — Ну пожа-а-алуйста. Поняв, что вранье ее не имеет никакого эффекта, она решила кардинально сменить тактику и заискивающе улыбнулась, чуть склоняя голову и тут же становясь похожей на персонажа из мультика. Крайней мыслью Эрхарт спросил себя — из какого именно? И ответ на удивление нашелся мгновенно. Из того, что Ильзе только недавно пересматривала с ним и Виторией — на Шарлотту, лучшую и единственную подружку вляпавшейся в передрягу из-за лягушонка официантки. Тогда Эрхарт еще не знал, да и знать не мог, сколь же ироничным будет это сравнение всего две недели спустя. — А взамен я тебе кое-что расскажу. — Ильзе снова хитро улыбнулась. — Маме обещала, что не стану, потому что она сказала, что взамен можно пожелать что угодно, но потом запретила клеить котика. А потому мое обещание не считается. Она почти подпрыгнула. То ли от радости, то ли от осознания собственной находчивости. Эрхарт же, буквально на секунду выпучив глаза, насмешливо фыркнул и не глядя ткнул куда-то в сторону плаката: — Котика? Вот этого переростка ты называешь котиком? — Да. Посмотри, он же ко-о-тик. — Ильзе снова чуть приподняла свое главное сокровище и следом любовно погладила его по всей длине. Даже если бы Эрхарт и хотел посмотреть, то не успел бы. — Так что? По рукам? — Ты ведь не отстанешь, если я скажу «нет»? — Ага. Он покачал головой, шутливо бурча что-то про безнадежность подрастающего поколения, а она широко улыбнулась, донельзя довольная собой. Уже знала, что Эрхарт согласится. С самого начала, впрочем, знала. — Ладно, — сдался наконец он. — Пойдем, повесим твоего ко-о-тика. И пусть он, вновь растрепав ей волосы, сделал очевидный акцент на слове «повесим», Ильзе заулыбалась еще шире. Может, не поняла. Может, сознательно пропустила мимо ушей его ехидство. Зная ее — скорее второе. И тогда Эрхарт почти по-отцовски гордился. Его дочь, пожалуй, была бы точно такой же — маленькой язвой, шутки ради прыскающей ядом во всех взрослых снобов и постоянно ищущей лазейки в, казалось бы, нерушимом своде правил. И от мысли об этом, как и о лесе часом ранее, было одновременно тепло и грустно. Тепло, потому что Эрхарт и впрямь относился к Ильзе как к дочери. Грустно, потому что, как и любой порядочный мужчина в сорок лет, мечтал о своих детях. Пожалуй, третьим в этом сухом перечне чувств должно было быть раздражение. Раздражение на чертову природу, решившую сыграть с ним настолько злую шутку. Но об этом он тоже старался думать пореже. Ильзе шустро сбежала по лестнице, лишь чудом не подвернув ноги, и стала нетерпеливо виться вокруг, дожидаясь, пока спустится медлительный Эрхарт. Перспектива выхода из комнаты с каждой ступенью казалась ему все ошибочнее, но развернуться на полпути было нельзя. Впрочем, вторая (и последняя) комната в доме, где он не чувствовал себя лишним, была именно комнатой Ильзе. Может, потому что когда-то принадлежала ему самому, она казалась Эрхарту уютной и надежной, как островок абсолютного спокойствия посреди вечно бушующего моря. Может, так ему думалось из-за того, что Ильза никогда не донимала его глупостями вроде отношений. Это было совершенно не важно, ведь, стоило двери с прицепленным изнутри зеркалом в самодельной рамке из сериала «Друзья» закрыться с тихим скрипом, до чесотки жгучее желание забраться обратно в свой панцирь немного улеглось. Эрхарт украдкой выдохнул. Он не был особо набожным, но искренне молился, спускаясь сюда, чтобы по дороге им не встретились остальные. Хоть раз сработало. В противном случае его мучения растянулись бы на добрых полчаса, безоговорочно посвященных глупой болтовне. — Ну и куда ты собиралась его прицепить? — спросил Эрхарт, оглядывая залитые фиолетов-розовым светом стены — на окне висела полосатая штора, и освещение попеременно менялось, еще больше делая комнату похожей на сериальную. Ильзе, очевидно, было рановато смотреть что-то такое, но много лет назад одного лишь взгляда на экран материнского ноутбука ей хватило, чтобы всей душой пожелать себе такую же комнату — фиолетовую и пушистую как облако. Стены, конечно, никто перекрашивать не стал, но в случае второго уступили — позволили Ильзе самостоятельно выбрать прорву пуфиков, подушек, ковров и пледов, лично Эрхартом воспринимающихся излишками. У него в комнате не было ковра, а подушка отыскалась бы всего одна — та, с которой он спал. В том, чтобы класть что-то подобное на диван (которого у него тоже, впрочем, не водилось), он видел один сплошной идиотизм. Но тут смотрелось мило. Да и глупо было бы отказывать в попытке навести уют женщине. Если она так решила — значит и впрямь лучше выглядит. Пожалуй, именно поэтому Эрхарт послушно возвращал постиранные наволочки на те подушки, что были разложены по всему лесному дому. Да, когда те окончательно истреплются, он выкинет их без какого-либо сожаления, но пока… почему нет? Авось когда-то и пригодятся даже. Маловероятно, конечно, но кто эту судьбу разберет? — Сюда! Ильзе с готовностью ткнула пальцем на место над высоковатым комодом, куда не дотянулась бы и со ступенькой. Сначала Эрхарт не понял, зачем ей вешать плакат на такое неблагоприятное место, а потом дошло — комод стоял прямо напротив кровати. — Не боишься, что пялиться на тебя всю ночь будет? — усмехнулся Эрхарт, аккуратно примащивая плакат на стене. — А то глаза у него жуткие, не живые какие-то. — А мне кажется, что красивые, — запротестовала Ильзе без должного напора — явно не собиралась спорить. Хотя отцу, подумалось, лицо бы расцарапала за подобную наглость в отношении ее кумира. — Ладно. Дело-то твое. Не мне ж его терпеть. Свободной рукой Эрхарт потрепал ее по плечу и нехотя усмехнулся на ее широкую улыбку. Ильзе со знанием дела пронаблюдала, как он аккуратно закрепляет плакат булавками, специально подобранными цветом шляпок к стенам, и следом затараторила: — В общем, если что, я тебе этого не говорила, ладно? Эрхарт сделал короткий жест, безошибочно читающийся как «нем как рыба». Ильзе удовлетворенно кивнула. Судя по напряженности ее лица и блеску глаз, она бы нарушила данное матери обещание и безо всяких сделок. Не потому, что любила разбалтывать чужие секреты, а потому что парой лет ранее зачем-то вписалась в ряды шпионов и считала своим долгом доносить любые беседы семьи об Эрхарте до его ушей. За это он в шутку называл ее Штирлицем, как персонажа любимого сериала отца, а сама Ильзе же предпочитала сравнение с Кловер из «Totally Spies!» и наотрез отказывалась слушать, что в самом деле больше похожа на Сэм. Хотя бы потому, что с детства, будучи наделенной бабушкиной рыжиной, мечтала о светлых волосах. — Вечером будет ужин, — начала она, однако Эрхарт тут же прервал: — Логично. Ильзе смерила его самым суровым взглядом, на который только был способен восьмилетний ребенок. Эрхарт сделал вид, что стушевался и выставил в защитном жесте руки. — Ну нет, не просто ужин… — Ильзе нетерпеливо постучала ногой, точно пыталась получше выстроить последующую длиннющую цепочку. — Мама сказала, что они кое-кого пригласили. Для тебя. Я спросила, кого именно, но она не ответила, типа это не мое дело. Тогда я подслушала их разговор на кухне. Было шумно, потому что Витория очень долго делала что-то блендером, но я все равно расслышала, как они упоминали какую-то Далию. Но это все еще было мало и непонятно. Тогда я пошла к папе и спросила, во сколько придет Далия, потому что мама забыла время и боялась не успеть приготовить все необходимое. Ну, я так ему соврала, чтобы он подумал, что я не для себя спрашиваю. Потом я вернулась на кухню и стала искать конфеты. Ну, вообще-то они кончились еще три дня назад, но мне нужно было еще подслушать, чтобы составить полноценную картину. Она широко и бесконечно довольно улыбнулась, разводя руками. Пожалуй, за такие заслуги перед Родиной ей стоило в самом деле выдать медаль. Эрхарт хотел было об этом пошутить, но с предложения эдак третьего организм упорно переводил его в горизонтальное состояние. Пришлось осесть на край кровати, чтобы позорно не съехать вниз по стенке. — Так что вот, — заключила Ильзе, присаживаясь рядом и начиная болтать ногами. — Эта мифическая Далия придет в шесть, и Витория с мамой собираются оставить ее на ночь, надеясь, что она будет спать у тебя. Эрхарт поджал бы губы еще сильней, будь это вообще возможно. Ладно, к устраиваемым свиданиям он привык, пусть впервые они перекочевали в стены дома, это еще пережить можно было, но вот… Черт, Далия, к превеликому сожалению, была вовсе не мифической. Она жила всего улицей — если местные дороги вообще можно было назвать улицами — ниже и выделялась из прочей стершейся из памяти плеяды девушек одним фактом, от которого у Эрхарта теперь мурашки бежали по коже. Он ходил с ней на свидание. Дважды. Два, мать их, раза. Не один, как с остальными, кого пытались под него подложить, а больше, потому что Далия эта обладала ну просто феноменальным упорством. Он не знал, чем так понравился ей впервые, ведь все полтора часа в местном кафе только молча кивал и изредка выдавал угрюмое «м-м» на ее беспрерывную болтовню, что, между прочим, до этого срабатывало отменно. Во второй раз он вообще опоздал и ушел раньше положенного, думая, что так догадаться уж точно можно. И этот маневр считался им вполне успешным. Ну, до теперешнего момента. — Давай я скажу им, что ты себя плохо чувствуешь и не хочешь выходить из комнаты, чтобы кого-нибудь не заразить? — предложила Ильзе, заметив, как побледнело его лицо, и по-детски наивно прижалась поближе. — Нет, милая, не стоит. — Эрхарт слабо улыбнулся. — Спасибо, что рассказала. Ильзе недовольно засопела. Он бы тоже хотел, но было уже не по возрасту. Да и ругаться всеми теми беспрерывно вертящимися на языке словами — тоже. Оставалось лишь молча сверлить взглядом стену, надеясь, что когда-нибудь в ней обязательно прожжется дыра, и пламя перекинется на занавески. Тогда семейного сборища уж точно удастся избежать. Или хотя бы отсрочить, что вероятней. — Знаешь, я думаю, это глупо, — заявила Ильзе, когда тишина стала совсем уж гнетущей, и следом вскочила с кровати. — Ну, заставлять себя все время с кем-то знакомиться. Нам нужно устроить забастовку! Как те странные ребята из дедушкиных книг и фильмов. Ты будешь протестовать против свиданий, а я — против противной каши. Власть — народу! Она встала в ленинскую стойку и погрозила крохотным кулачком куда-то в потолок. Эрхарт поднял голову, точно собирался разглядеть там буржуев, и улыбнулся, не в силах сопротивляться харизме это маленькой чертовки. Черт, лет через десять мужской мир будет лежать у нее под ногами, а она и не заметит вовсе… Может, оно и к лучшему. Улыбка Эрхарта тут же стала печальной. Он бы хотел посмотреть, как Ильзе выпускается из школы и университета, как устраивается на работу и вскоре начинает ворочать крупными фирмами, как дает интервью какому-нибудь именитому изданию на террасе собственного пентхауса с бокалом шардоне… Ему думалось… нет, он был уверен, что другой судьбы у нее и быть не могло. — Знаешь, что было с первыми протестующими? — ответил наконец он, не без труда вернув улыбке былой настрой. — А сегодня еще и воскресенье, так что лучше уж помолчать в тряпочку. — Вот поэтому они и не слушают! Потому что ты не возникаешь! Ильзе топнула ногой и, сложив руки на груди, вперила в него донельзя серьезный взгляд. Эрхарт снисходительно покачал головой и усмехнулся. Конечно, она родилась много позже его несчастных попыток как-то отгородиться от всех этих поползновений, и для нее поведение его выглядело именно так. Значило ли это, что в ее глазах он слабохарактерный старпер? Стало несколько обидно, пусть это и было чистой правдой. — Возникал. Но это бесполезно. Легче силы не тратить. Он снова улыбнулся, и в этот раз сил сделать эту улыбку нормальной не хватило. Ему уже хотелось съехать с этой темы и поскорей убраться к себе в нору. Ильзе же заметно поникла и стала в задумчивости жевать нижнюю губу, теребя крупный карман на мальчишечьих шортах. — Может… — Она забавно нахмурилась, и меж ее бровей пролегла совсем крохотная складочка, сулившая образоваться в морщину только лет через сорок. — Может, тогда… Может, тогда сказать им, что тебе не нравятся женщины? Эрхарт едва воздухом не подавился. А Ильзе взглянула на него широко распахнутыми глазами, точно в предложении ее не было ничего крамольного. Пожалуй, она просто не понимала еще. Но после, подумалось тут же, обязательно поймет. Может, даже одной из первых. — Чтобы меня порвали на британский флаг? — нервно фыркнул Эрхарт и сунул руку в карман, чтобы скрыть внезапный приступ дрожи. — Нет уж, спасибо. Он еще ей что-то сказал, но что именно не запомнил — все мысли были заняты тем, чтобы поскорей убраться из комнаты и тиками своими не выдать правды. Ильзе мало сопротивлялась, видя, что ему лучше побыть в одиночестве, а потому на прощание просто прижалась поближе и шепнула слова поддержки, как делала это всегда, стоило Эрхарту проходить с постной миной дольше положенного. Он буквально взлетел к себе на этаж, но тут же поник — холодильник, к которому он так спешил, оказался совершенно пустым, если не брать расчет вполовину съеденную банку мороженого с вот-вот грозившей пустить корни заиндевевшей вилкой. Эрхарт же надеялся отыскать там хотя бы баночку пива. Но, видимо, вчерашний, позавчерашний и Эрхарт недельной давности тоже на это надеялись, а потому сегодняшнему пришлось хмуро спускаться на кухню, хотя туда хотелось идти меньше всего на свете. — Чего бродишь по дому, как неприкаянный? — раздалось из гостиной, стоило преодолеть последнюю ступень. Эрхарт нехотя повернул голову. Эда на диванах уже не было, зато там сидел читающий едва помещающийся ему в обе руки талмуд Эрих. В пожелтевших от времени зубах его была зажата толстая сигара, и Эрхарт едва заставил себя не вздрогнуть при ее виде. Кожу на предплечье характерно засаднило. — Спустился только за пивом. Потом уйду. — Да знаю я, — все так же хрипло и будто бы насмешливо пробасил отец и пыхнул сигарой. — Много не бери, а то вырубишься до ночи. А мать что, зря для тебя с мясом второй час возится? Эрих всегда называл жену матерью, и Эрхарт, честно признаться, порою подолгу не мог вспомнить, как ее зовут в самом деле. Приходилось перебирать в голове имена, чтобы подобрать нужное, визуализировать все школьные документы, где требовалось вписать родителей и все прочее, что хоть немного могло напомнить о личности мамы, а нее о ее единственной и заслужившей «Оскар» роли. Кажется, ее звали Нелли. Но Эрхарт не был уверен, что отец вообще когда-нибудь так к ней обращался. Сейчас ее прозвищем было «мать», а еще раньше, подумалось, он окликал ее товаркой. Это казалось ему дикостью. Не тот коммунистический уклон, присутствовавший во всех, даже самых незначительных, словах или действиях Эриха, а его отношение к человеку, с которым он прожил большую часть жизни. Похожим образом обращался Алекс с Хильдой — называл ее безликим «жена» и мог позволить обратиться на «эй», отмахивался на признания в любви и морщился от каждого поцелуя. Эрхарт уже был готов смириться с этой картиной и счесть ее воспитанием, наследственностью, но появилась Витория, которую Эд при едва ли хоть немного выдающейся внешности носил на руках и радовался обыкновенным объятиям. И вот это казалось Эрхарту правильным. Он бы обходился со своим партнером так же. Наверняка знать, конечно же, не мог, ведь за всю жизнь не имел ни малейшего шанса на репетицию. Да и фантазировать давно перестал — незачем тешить себя напрасными иллюзиями и еще больше утопать в этом болоте безнадеги. — Я могу поесть мясо и завтра, — заметил Эрхарт, хотя секундой ранее собирался брать курс обратно на кухню. Ему просто хотелось проверить, проговорится ли отец. — Подогретое невкусно, — только и сказал он и вернулся к чтению. Аргумент был железным. Эрхарт пожал плечами. Ладно, стоило и догадаться, что нормального ответа не будет — Эрих всегда отвечал односложно, как только тема переставала его интересовать. А случалось то часто. Слишком, пожалуй. Но Эрхарт привык. На кухне воцарилась гнетущая тишина, стоило ему мелькнуть на пороге. Казалось, женщины даже дыхание затаили, точно увидели диковинного зверька. Хотя он таким и был для них. Особенно в час дня, когда по всем правилам должен был отсиживаться на чердаке. Так что зверьком Эрхарт был не диковинным, а скорее ночным — шуршал по вечерам, чересчур громко вздыхал, возился в саду, скрипел лестницами и оставался совершенно невидимым. — У меня что-то на лице? — насмешливо осведомился он у Витории, чей взгляд показался наиболее пристальным и неприличным. — Нет. — Она чуть улыбнулась и покачала головой. — Разве что столетняя скорбь, а так — ничего. — Ну и славно. Эрхарт тоже улыбнулся, хоть и не без издевки. Ему бы хотелось ее поддеть в ответ, и в голове уже даже завертелись фразы насчет ее набранных после недавних родов боков, слишком уж крупной родинки на щеке и даже неравномерно выгоревших волос, однако Эрхарт прекрасно знал, что ничего из этого не соскользнет на язык. Во-первых, у него не было никакого желания терпеть стычку с Эдом, во-вторых, говорить что-то такое женщине казалось… мерзким. Он молча достал пиво, сбил крышку о железный обод кухонного острова, с несколько секунд проследил за стараниями матери над оставшимся еще с праздника забоя скота мясом, и все так же безмолвно удалился. Не успел переступить порог, как обсуждения за спиной возобновились. Но обрадоваться он тоже не успел, потому что на лестнице его догнала Хильда, с беспокойным видом вытирающая руки о висящее на плече полотенце. Она нервничала, и из-за неумелых попыток успокоиться это еще отчетливее бросалось в глаза. — Слушай, не пойми превратно… — Хильда косо улыбнулась, бросая короткий взгляд на кухню. — Но не мог бы ты перед ужином… ну, побриться? А лучше еще и душ принять. — Луна в козероге нашептала, что так удачливее буду или что? Эрхарт цыкнул и провел рукой по уже начавшей виться щетине. Почему он не брился?.. Кажется, с недели полторы назад поленился достать свежую бритву на замену старой. Последнее время ему давалось подобное с трудом — мыться, одеваться, вставать с постели по утрам… Хотя, стоит заметить, в душ он сходил-таки. — Нет. Хильда посмотрела на него с нескрываемой укоризной, и нервозность ее на секунду улетучилась, как бывало всегда, стоило кому-то поддеть ее за увлечения. — Просто побрейся, ладно? Я потом все объясню. Ну да. Объяснит. Двумя словами и примерно секунд за пять до того, как Далия ввалится в их дом и станет отравлять Эрхарту жизнь последующие несколько часов. Замечательный план. Просто великолепный. Ему ужасно хотелось съязвить, но он лишь кивнул. Ладно, побреется. И в душ второй раз сходит, так и быть. И даже заношенную до прострелов футболку поменяет. Все, лишь бы отстали. Хильда удовлетворенно улыбнулась и упорхнула обратно на кухню. Эрхарт же последующие полчаса угрюмо глотал пиво и смотрел какой-то до зубовного скрежета глупый ситком. О том, чтобы вернуться к наброскам, не было и речи — он бы просто сжег скетчбук за первую же недостаточно ровную линию. И даже свечки не понадобились бы — все на тяге чистой ярости. Вставать с постели совершенно не хотелось, но все же Эрхарт каким-то чудом перевел себя в вертикальное положение, дотащил до ванной и даже запихал под душ, десять минут под которым растянулись в вечность. Тайно он надеялся, что сможет слиться с водой в канализацию. Может, в любой другой день это бы и не отняло столько сил, однако сегодня каждое действие, каждая мысль об этом действии вели к отвращению, неизменно сцепленному с перспективной «свидания». Конечно, дело было не в девушках, волей судьбы ставших вторым участником в этой пытке, и даже глупым казалось их винить. Они не знали, на что подписываются, а потому Эрхарт испытывал к ним скорее жалость и лишь иногда — раздражение. Почасту последнее целиком и полностью отходило к семье. Запах пива не выветривался, сколько бы он ни тер кожу мочалкой и ни елозил щеткой по зубам. А от дешевого одеколона и спиртового лосьона и вовсе усилился. Так что вскоре Эрхарт решил, что это не его проблема. Он-то принюхается, а для остальных, если повезет, это будет поводом поскорей его спровадить. До вечера из комнаты он не выходил. Подумывал, правда, ведь с самого утра ничего не ел, но планы по второму захвату холодильника так и остались таковыми, потому что Ильзе, заскучав, на добрых два часа заглянула к нему с едва помещающейся ей в руки тарелкой фруктов. Вообще, она нечасто подобным промышляла и в моменты безделья больше предпочитала носиться по заднему двору или окрестностям, доводя соседских бабушек до инфаркта, но сегодня, видимо, лицо Эрхарта показалось ей особенно печальным, и прогулки эти отправились в дальний ящик. Время коротали как обычно — за просмотром мультиков. Ильзе по-хозяйски забралась на постель, умостила ноутбук так, чтобы было удобно обоим, и улеглась на забившегося практически в самый угол Эрхарта, точно тот был гигантской подушкой. Хотя нельзя было сказать, что тот как-то особо сопротивлялся этому. Скорее даже радовался, потому что раздражение его отступило, а стабильно зачинающаяся к обеду мигрень пропала. На смену им пришли ощущения спокойствия и… уюта, что ли. Да, мультики интересовали Эрхарта в той же мере, что, скажем, и балет, но дело было далеко не в них. Странно было это признавать, но он только рядом с Ильзе чувствовал себя так, как до́лжно чувствовать себя рядом с семьей. Пожалуй, в чувстве этом стоило бы покопаться, разложить по полочкам, обсудить и так далее, чтобы найти причины и следствия, исправить проблему, но… ему не хотелось. Эрхарт боялся запороть единственную радость в жизни, а потому предпочитал пускать все на самотек. Он знал, что, начни об этом задумываться, неизменно придет к одной очевиднейшей истине — однажды Ильзе вырастет и уедет, а он, если так и не решится вытащить из-под постели ружье, останется у разбитого корыта. Ильзе не спешила уходить, когда по экрану стремительно поплыли титры. Она даже не собиралась обсуждать мультик или бежать отыгрывать его сюжет в куклы, как делала это обычно. Нет, сегодня она просто отвернулась от ноутбука, поудобней устроилась на Эрхарте и невпопад, перескакивая с темы на тему, стала рассказывать о том, как подралась с соседскими мальчиками за место на качелях, как едва не получила солевой дробью от подслеповатого старика на параллельной улице, когда пыталась добраться до растущего за его забором вишневого дерева, как в тайне от мамы прыгала со сделанной ребятам постарше тарзанки в местное озерцо и чуть не напоролась на камни, как… Как делала еще множество других вещей, чудом умещающихся в одну неделю и с лихвой превышающих пятигодичный план Эрхарта по адреналину. — Только маме не рассказывай, а то она меня убьет, — говорила Ильзе всякий раз, завершая новую сумасшедшую историю, и Эрхарту приходилось прикусывать язык, потому что в противном случае истеричное «и правильно сделает!» вырвалось бы наружу мгновенно. В самом деле он бесконечно дорожил тем, что имеет возможность выслушивать все это. Еще ценнее было то, что ни Алекс, ни тем более Хильда никогда не узнают о подобных разговорах, ведь сколько бы Эрхарт ни ужасался, ни бубнил себе под нос, что пора бы заложить Ильзе с потрохами для ее же блага, она, да и он сам прекрасно знали, что этого никогда не случится. И пока Ильзе была уверена, что дело исключительно в его честности и благородстве, Эрхарт не был готов рисковать хрупким детским доверием. — В следующий раз, когда станешь прыгать с тарзанки, — менторски, но как-то по-особому терпеливо проговорил он, тщательно обрабатывая гордо продемонстрированные синяки на локтях и голенях, — проверяй дно. А то в лучшем случае шрам будет не на коленке, а на лице, а в худшем… Он продолжил, однако Ильзе уже не слушала — перспектива шрама на лице показалась ей весьма заманчивой. Оставалось только вздохнуть и покачать головой. Детям в ее возрасте бесполезно что-то объяснять — пока сами не порежутся, будут свято уверены, что нож стоит брать исключительно за лезвие. — Маме что скажешь? — спросил Эрхарт, защелкивая аптечку. Ильзе беззаботно пожала плечами. — Да как всегда. Что каталась на велосипеде и опять упала. Какая жалость, все не научусь нормально ездить… Она делано тяжко вздохнула и с притворной грустью поглядела на желтеющие отметины на коже. Они наверняка чудились ей медалями за бравые военные подвиги, за которые в юношестве воспринимается буквально все. Эрхарт, сам того не заметив, улыбнулся. Пожалуй, он тоже таким был, просто не помнит уже. — Пора бы что-нибудь новенькое придумать, а то Хильда уже думает, что велосипед твой проклят. Эрхарт тихо усмехнулся и, поднимаясь, снова взъерошил Ильзе волосы. Та только продемонстрировала ему язык и тоже резво вскочила с кровати. Прощание вышло медлительным и неохотным, но больше задерживаться было нельзя — Ильзе клятвенно обещала Витории, что поможет с сервировкой стола. Ее все пытались приучить к «женским» делам, и иногда она даже шла на уступки. Так, один раз из пяти, чтобы отстали. После Эрхарт ненадолго задремал. Хотел просто полежать, перебарывая неприятное ощущение внутренней пустоты, возникающее каждый раз, стоило Ильзе выпорхнуть по своим делам, и сам не заметил, как мысли постепенно размякли, спутались и прервались вовсе. Хорошо, что ничего не снилось, а то к моменту нетерпеливого стука в дверь он бы проснулся в холодном поту; приятных сновидений у Эрхарта вообще не бывало, так что качество сна им оценивалось по шкале от «очередной, мать его кошмар» до «блаженный черный экран», где самой высокой оценкой было, очевидно, последнее. — Я опаздываю? — сухо осведомился Эрхарт у недовольной Витории, выглядывающей из-за плеча Хильды. Ответ был единогласно отрицательным. — Тогда не вижу смысла разговаривать. Он уже было хотел закрыть дверь, как Витория, удивительным для своей комплекции образом просочившись через невестку, оказалась в комнате и принялась хозяйничать в единственном комоде, служащим не столько местом для хранения одежды, сколько очередным подспорьем для свалки из блокнотов, листков и карандашей с ручками. Хильда виновато улыбнулась, проходя следом. А Эрхарт взглядом едва дыру в двери не прожег. — Если ты думаешь найти там чувство такта… — начал он, но тут же осекся, нарвавшись на кислую мину Хильды. Ей определенно тоже не нравилась эта затея, но в отличие от него она знала, что сейчас лучше промолчать. Витория характером чем-то напоминала Ильзе, но если та сперва всегда из вежливости спрашивала и только после, даже если ответ не был положительным, все равно делала, то эта мадам первый пункт извечно предпочитала игнорировать. Эрхарт не знал, в чем причина такой кровной вражды между ней и воспитанием, но терпеть подобное не собирался. Не в своей берлоге, по крайне мере. — Прекрати. — Он осторожно, будто боялся навредить излишней резкостью, схватил ее за крупное запястье и откинул руку от комода. — Скажи, что́ нужно достать, и я сам это сделаю. — Да не сделаешь. — Витория брезгливо цыкнула, закатила глаза и только после снизошла до объяснений: — Одежду я хотела нормальную тебе найти там. Но, как вижу, выбора ноль. Ты хоть на что-нибудь из этого смотрел, когда брал? Оно же… уродское. — Ви, — одернула Хильда и снова виновато улыбнулась, заметив, как разом ожесточилось лицо предпочетшего смолчать Эрхарта. — Оно уродское на твой вкус. И так говорить неприлично. Извинись. — Не буду. Потому что это правда. Не моя вина, что у него нет вкуса! — Ви! Нельзя говорить о людях в третьем лице, когда они… Хильда почти хныкала — она всегда так делала, когда кто-то ее не слушал. А случалось это часто. А работало редко. Но все же она не уставала пытаться, точно другие способы были ей неведомы. Витория же снова закатила глаза, что-то неразборчиво и вряд ли цензурно пробурчала себе под нос и, крутанувшись на низких каблучках пушистых домашних тапочек, почти с гордостью взглянула в побледневшее от бессильной ярости лицо Эрхарта: — У тебя нет вкуса! — Ви! Ее остренький наманикюренный ноготок нагло уперся ему в грудь. Хильда слабо всплеснула руками. Ее лицо до того раскраснелось, что казалось, будто она вот-вот расплачется. И такому исходу бы никто не удивился — она стала совсем уж эмоциональной после родов, и если раньше это воспринимали непривычкой к высасывающему все соки материнству, то теперь считали исконной чертой. Эрхарт бы и сам не вспомнил, как вела себя Хильда раньше. Прошлый ее образ стерся из памяти всех и даже, казалось, стал чем-то призрачным для нее самой. — Все, достаточно. — Теперь Эрхарт с Виторией не церемонился. Ее рука взметнулась в воздух и тут же смачно стукнулась о комод. — Спасибо большое за сеанс ебли мозгов, а теперь будьте добры… Направленная в сторону двери ладонь была красноречивей всяких слов, но вряд ли сейчас то или иное имели хоть какое-то значение. Витория начинала закипать, и если Эрхарт с Хильдой делали это по большей части незаметно и чинно, то она… подобным поведением не отличалась, мягко говоря. — Ты не понимаешь, — она уперла руки в широкие бока и вперила в Эрхарта гневный взгляд, — в шесть будет ужин, нужно выглядеть… — Мне все равно, — перебил он и даже укола совести не почувствовал. Хильда вновь всплеснула руками, но промолчала. Пожалуй, ей хотелось сказать что-то про то, что подобное развитие событий было совершенно ожидаемо и не нужно было даже пытаться что-то предпринимать. Эрхарт глянул на нее лишь мельком и тут же снова стал прожигать в Витории дыру, потому что теперь острая иголка вины ткнула его прямо под лопатки. И пусть взгляд его до сих пор пышал неподдельной злостью, голос заметно смягчился: — Пожалуйста, уходите. Обе. Я хочу побыть один. — Ты всегда хочешь побыть один! — не унималась Витория. — Как… как дикарь какой-то, ей-богу. То ты в лесу, то у себя в норе прячешься! Можно я хоть раз за день с тобой нормально поговорю? — Черт, Ви, хватит… Хильда еще что-то хотела добавить, но неожиданно громкий, нетерпящий возражений вопль Эрхарта заставил осечься. — Нельзя! Тупая ты сука, так и хотелось добавить ему, но он стоически сдержался. Ни к чему. Такие слова ни к чему. Витория только обозлится, а это обязательно плохо закончится — она походила на крысу не только внешне, но и характером, а с такими людьми лучше отношений не иметь. Ни хороших, ни плохих. Хильда вздрогнула, почти подскочила в испуге и шлепнулась икрой о стоящий посреди комнаты чемодан. Эрхарт не поворачивался, но знал, что смотрит она теперь исключительно в пол, как в те моменты, когда Алекс поднимал на нее голос. После замужества все громкие звуки вызывали у нее такую реакцию. И Эрхарт почему-то злился, когда об этом задумывался. — Убирайся, — продолжил он. — Убирайся, если хочешь, чтобы я вообще на этот ваш сраный ужин пришел. Витория уже подбоченилась и явно собиралась спорить, но тут же сникла. Нет, так рисковать она бы не стала. Не для того развернула эту неумелую игру, ей самой наверняка кажущуюся гениальной, чтобы все пошло прахом в последний момент. А потому визгливый голос ее мгновенно стал елейным, и взгляд — отталкивающе заискивающим. — Да ладно тебе, брось… Она приторно улыбнулась, и Эрхарт противно осклабился в ответ, одергивая себя от мысли о том, что было бы замечательно ударить ее по лицу. Кулак, подумалось следом, наверняка неприятно утонет в ее пухлой, влажной от царящей в комнате духоте щеке, к тому же вымажется в тональнике и пудре… И от картинки этой ком тошноты встал в горле. Конечно, Эрхарт ни за что и никогда не ударил бы женщину, но представлять ведь никто не запрещал. — Может, тогда что-нибудь из вещей Эда тебе принесу, если… — Нет, — отрезал Эрхарт. — Мне второй раз повторить? — Не утруждайся. Шанса на победу не было. Витория вильнула бедром, задвигая скрипучую полочку полупустого комода и, снова развернувшись на каблуках, поцокала к выходу. Только у двери, ненадолго и наигранно нехотя остановившись, как бы невзначай бросила: — Ужин в шесть. И надень хотя бы рубашку. — Только рубашку и надену, — успел огрызнуться Эрхарт, прежде чем она ускакала с этажа. — Извини ее, — тут же заговорила Хильда, о присутствии которой он уже успел подзабыть. — Она немного… нервничает. — Знаю, но это не повод быть конченой сукой. Щеки у Хильды вспыхнули. Она беспомощно хлопнула ртом, будто хотела, но не могла возразить, и потупила взгляд. Эрхарт тут же смягчился. Он понимал, что в этой ситуации она, скорее всего, на сто процентов его поддерживает, однако воспитание и характер ни за что бы не позволили ей соглашаться с подобными высказываниями вслух. — У тебя была… — продолжила Хильда, почти крадучись подходя к комоду и опасливо протягивая к нему руки. — Позволишь? Спасибо. Вот, гляди, у тебя была хорошая рубашка. Мы, кажется, ее вместе купили, помнишь? Хильда нервно и совсем уж через силу улыбнулась, аккуратно расправляя складки на ткани. «Вместе» было слишком голословным утверждением. Рубашку эту — обыкновенную черную, офисную — купила скорее она одна, потому что Эрхарт тогда, как и притащенный за руку недовольный Алекс, занят был попыткой не потеряться в бесконечных рядах городского торгового центра. Впрочем, в размерах его был один плюс — можно было отлучиться часа эдак на полтора и посидеть где-нибудь у искусственного куста под кондиционером, а потом соврать, что заплутал. Он так и сделал. Ну, у куста статуей, конечно, не сидел, а побродил по павильонам, поразглядывал витрины художественного магазина, с полчаса проторчал в отделе автозапчастей и вернулся только после третьего пропущенного от брата, совершенно не удивленный, что вещей в стопке отобранных не прибавилось и на йоту. Потом, правда, шутить об этом расхотелось. Алекс, стоило перешагнуть детекторы, налетел на него на всей скорости и, даже не заметив, умчался куда-то к выходу из центра. Сначала Эрхарт подумал, что что-то стряслось с их магазином или родителями, и несколько занервничал, ускоряя шаг к примерочным, но… Черт, он должен был догадаться, что так выйдет. Потому что случалось такое далеко не впервые. Эрхарт и впрямь нашел Хильду у примерочной — она сидела на длинном пуфе, сгорбившись, уперевшись локтями в бедра и спрятав лицо в ладонях. Плечи ее то и дело подрагивали, и пусть из груди с недавних пор не вылетало и звука, понять, что происходит, было нетрудно. Эрхарт успокаивал ее почти пятнадцать минут и так и не добился вразумительного ответа. Может, его и не было вовсе. Не то чтобы Алексу требовались повод или причина, чтобы довести жену до слез. Наверняка Хильда помнила о том случае. И потому Эрхарт поспешил забрать рубашку из ее начавших подрагивать рук. Ответом стала благодарная, но все такая же нервная улыбка. Наверное, Хильда боялась снова заплакать. Да, она была чересчур эмоциональной, но эмоциональность эта раздражала и злила почасту ее саму. Хотя Эрхарт подозревал, что в подобном отношении повинен был Алекс с его вечными упреками. Ему не нравились слезы, и он, как и отец, считал — и частенько вслух — их непозволительной слабостью даже для женщин. — Я надену, — неловко прочистив горло, произнес Эрхарт, аккуратно вешая рубашку на спинку стула. — И брюки, наверное, к ним нормальные найду, а то в джинсах как-то… — Да. — Хильда, улыбнувшись уже гораздо искренней, кивнула, и он не стал продолжать. — Может, у тебя еще ремень к ним хороший есть? — Только армейский. Да и то, хотелось сказать следом, поясной и сугубо для кителя. Да уж. Эрхарт незаметно усмехнулся. Буквально на мгновение у него проскользнула мысль вытащить из шкафа в подвале, куда за неимением аналогов оккупированного им чердака стаскивали всякий хлам, парадную форму, но он не помнил, оставалось ли у него разрешение на ее ношение. Кажется, сразу после увольнения в запас он подавал ходатайство, но это было так давно, что детали уже стерлись из памяти. Он нахмурился. Хлынувшие следом размышления были далеки от приятного. Черт, пожалуй, хрен с ней, с этой формой. Ее наверняка уже поела моль, цвет вылинял, награды проржавели, а выданные буквы для погон он как пить дать посеял еще в то время. Незачем даже думать. Хотя ладони приятно засаднило, стоило вспомнить былое. Не столько из-за любви к службе (ее вряд ли бы отыскалась в нем хоть толика), сколько из-за каждодневной картины, что наблюдал Эрхарт в те годы — безупречные ряды выглаженных статных молодых парней рядом с ним. Боже, он одновременно ненавидел и обожал построения — можно было вдоволь полюбоваться, однако логичное напряжение после в условиях полевой части снимать было… затруднительно. Теперь это тоже вызывало усмешку, пусть и более злобную, чем стоило бы. — Может… я могла бы посмотреть что-то из ремней Алекса? Хильда вся съежилась. Все ждала, что Эрхарт отреагирует на ее предложение так же, как на аналогичное от Витории. Однако он только кивнул. Ему и впрямь нужен был ремень, потому что единственные приличные брюки, купленные в комплекте с выбранной рубашкой, после последней поездки в лес безбожно на нем болтались. И пусть он надевал их крайне редко, одной недолгой смены в магазине было достаточно, чтобы понять, что без ремня брюки эти годились только для просиживания за кассой. Хильда вышла, оставив после себя обещанный ремень — такой же простой и черный, как и брюки с рубашкой. Эрхарт хотел было пошутить, что весь комплект одежды в целом напоминает похоронный, но решил, что Хильде подобный юмор придется не по вкусу. А потому отделался кивком и буркнутой под нос благодарностью. Говорить ему снова перехотелось. Ему казалось, что до шести целая вечность, но время почему-то решило ускориться в два раза. Эрхарт успел только прилечь почитать, чтобы отвлечься и успокоиться, а часы уже предательски переваливали за пять вечера. К моменту, когда он оделся, стрелка указывала уже на половину шестого. Эрхарт не волновался, не злился, не нервничал — после первого десятка фиктивных свиданий чувства эти сочлись им бесполезными и были отброшены. Теперь он был спокоен настолько, насколько вообще мог. Его беспокоило — так, отдаленно, как пищащий где-то далеко комар — только поведение Витории. Остальные смогут держать себя в руках, но она… Черт, настоящая бомба замедленного действия, оставшаяся еще с войны и запрятанная в темных океанских водах мина. Пожалуй, хоть что-то чувствовать ему все же нужно было. Но не получалось. Может, то сказывалась недавняя встряска или выгорание, стабильно случающееся с ним за неделю-полторы до поездки в лес. И все-таки Эрхарт знал, что есть в этом что-то неправильное. Да, «свидание» это станет сотым или даже больше по счету, но то единственное отличие мозг его почему-то предпочитал игнорировать. Чужая женщина будет в их доме. Его доме. И сейчас он не сможет убежать от этой ответственности так же легко, как раньше. Теперь, когда он прокрутил мысль об этом в голове, это казалось ему смешным. В его возрасте положено намного легче относится к подобным вещам. И он, видимо, и относился. Или лишь думал, что относился. Впрочем, было неважно. Пахло на первом этаже замечательно — говядиной, плавленым сыром, грибами, вином, тимьяном и еще уймой разных приправ. Эрхарт даже замер на последней ступени, шумно втягивая носом воздух, точно старался законсервировать этот аромат в памяти. Настроение его чуть поднялось. В гостиной сидели Эд с Ильзе. Последняя, спрятавшись за неимоверно гигантским на ее фоне старомодным роялем уминала втихую свистнутое из буфета шварцвальдское пирожное, а первый возился с проводами самодельной радиоуправляемой машинки и упорно делал вид, что ничего не замечает. Эрхарт тихо усмехнулся. Разницы между ними было ровно в двадцать лет, но выглядели они абсолютно идентично в своем увлечении — уставились в одну точку искрящимся от напряжения взглядом и то и дело прикусывали кончик языка резцами. Эд, правда, делал это в те моменты, когда машинка начинала стартовать без спроса, а Хильда — когда слышала любой котирующийся ею как подозрительный звук. Пирожные, думалось, нравились ей не столь сильно, сколь сам факт такого наглого и — самое главное — успешного воровства. Эрхарт пошел сразу на кухню, чтобы убедиться, что никакая дополнительная помощь не нужна, однако вместо привычной компании обнаружил там одну лишь маму. Она сидела в удобном, но давно продавленном кресле между несколько раз ремонтированным лично Эрхартом полупустым сервантом и окном и, мелкими глотками попивая чай из расписной изящной чашки, наблюдала за беспокойными движениями белки по растущему во дворе дереву. Когда-то давно, в бесконечно далеком детстве Эрхарта, оно было совсем крошечным, а теперь листовою своей каждый день кидало тень на бо́льшую часть комнат и по осени собирало под корнями целые горы шишек. И лишь по этой причине Эрих его до сих пор не срубил — варенье из этих самых шишек было в ходу и здесь, и в городе. — Все готово, мам? Помочь не нужно? Он спросил это как можно тише и осторожней, но она все равно крупно вздрогнула, звякнув чашкой, и схватилась за грудь, тут же принимаясь перебирать висящую там тонкую золотую цепочку, подаренную отцом ей сразу после рождения Эрхарта. Ну, так говорил Эрих. Всем остальным же было прекрасно известно, что цепочку эту вручил Нелли ее неудавшийся жених, в то время как удавшийся за бесчестное количество лет брака дарил ей только свое бесценное присутствие. — Господь милосердный, ты меня напугал! Нелли нервно качнула головой, отчего две кудрявые пряди лишь местами сохранивших свой рыжий цвет волос выпали из старомодной прически и легли на длинную сухую шею. Несмотря на не до конца сошедшее волнение, потерявшую былую цветность и гладкость кожу, крестьянское платье с глупым рисунком и пластиковые браслеты вместо жемчужных в Нелли еще угадывалась былая стать. Она никогда не была аристократкой, но род, из которого она происходила, много лет назад пользовался большим уважением, безвозвратно утерянным лишь после войны. Но характер и породу не выжгла бы ни одна оккупация, а потому для Эрхарта было еще удивительней то, что когда-то мама его при по-настоящему богатом выборе всевозможных равных себе по статусу кандидатов предпочла ярого социалиста без гроша за душой. — Больше не подкрадывайся, как воришка, — добавила Нелли, оставляя наконец цепочку в покое. Эрхарт слабо улыбнулся. Ему вдруг захотелось узнать, что станет она думать, когда он умрет. Будет ли плакать так, как показывают то в новостных репортажах об убитых горем матерях, или чинно проронит две кристально чистые слезинки на похоронах? Казалось, что второе. Не столько из-за образа Нелли, сколько из-за полнейшего неверия Эрхарта в то, что кто-то вообще станет по нему плакать. И мысль об этом не была жалостью к себе или подобной чепухой. Он действительно так считал и очень надеялся, что убеждение это поможет ему наконец решиться на столь фатальный шаг. — Мам? — спросил Эрхарт прежде, чем успел себя одернуть. Нелли заинтересованно вздернула голову, и тонкие цепочки на ее будто бы серебряных половинчатых очках тихо звякнули. Звук этот почему-то напомнил переговоры лесных птиц. Эрхарт с трудом сглотнул вставший в горле ком и через силу улыбнулся. — Хорошо выглядишь. — Ой, милый, и ты тоже. Кажется, лет двадцать тебя в костюме не видела. Все надеялась, что хоть для свадьбы наденешь, а ты и это профукал. Она изящно шевельнула рукой, будто отмахиваясь от собственных слов, и засмеялась. И пусть смех ее тоже утратил былую звонкость, Эрхарт не смог не ответить тем же. Ему стало до невозможности стыдно. И за то, что собирался так просто спросить ее о настолько ужасающей вещи, и за то, что так и не женился. — Так… — он осторожно кашлянул, — помощь не нужна? Может, тарелки или приборы какие отнести в столовую? — Нет, девочки уже все сделали. — Нелли поверх очков критичным взглядом просканировала кухню. — Разве что… Ах да, в холодильнике два графина с чаем. Достань их и добавь лед, а то я сомневаюсь, что он достаточно холодный. Только из синей формочки, в зеленой лед для виски Эриха. Разницы никакой, но я не хочу, чтобы он опять разбрюзжался. Эрхарт кивнул и послушно двинулся к холодильнику. Нелли более ничего не добавляла, но на подходе к коридору он краем уха услышал, как она, обращаясь уже к белке, тихо проговорила: — Неделя выдалась слишком жаркая. В начале следующей наверняка пойдет дождь. Наверное, так оно и было. Нелли почему-то всегда оказывалась права, когда дело касалось погоды. Хильда считала это невероятно интересным с мистической точки зрения, а Эрхарт лишь улыбался ее извечным расспросам на сей счет. Он не говорил, что достаточно взглянуть на рассвет, чтобы понять, что день будет ветреным и дождливым, или заметить прячущего во сне мордочку соседского кота, чтобы готовиться к заморозкам. Может, хоть капля этого надуманного волшебства могла скрасить Хильде день. Ее и Виторию он встретил в столовой. Хильда спокойно поправляла сбившуюся скатерть, а Витория носилась по всей комнате и без умолку щебетала о том, что все должно быть идеально. Впопыхах она даже забыла замолчать, когда Эрхарт вошел. — Мама сказала принести графины. Куда поставить? Ему показалось, что симуляция зависла — Витория, только пошедшая на новый круг, вдруг застыла, а Хильда с краем скатерти в недвижимых руках уставилась на него немигающим взглядом. Все это длилось секунды с две, но успело показаться до ужаса странным. Как будто призрака увидели, ей-богу. — Ты надел рубашку… — с придыханием проговорила Витория прижала ладонь ко рту, точно перед ней стояло самое настоящее чудо света. — И брюки… Боже, даже туфли почистил. Хильда, это коллективная галлюцинация или мне пора прекращать принимать БАДы? — Коллективная. Витория снова ахнула и недоверчиво покачала головой. Хильда слабо, скорее приличия ради улыбнулась, забрала один из графинов у так и оставшегося без инструкций Эрхарта и обратилась к нему же: — Тебе очень идет, кстати. Спасибо, что надел. Она снова улыбнулась и стала устраивать графин между тарелок. Витория же, выпучив глаза, со всем негодованием мира в голосе спросила: — Так это ты его уговорила? — Ви, я же… Черт, я же сто раз говорила тебе, что называть людей в их присутствии в третьем лице — это… Не успела она договорить, как Витория демонстративно закатила глаза. Эрхарт фыркнул и, так и не дождавшись, пока второй графин у него тоже заберут, поставил его на первое попавшееся место. — Не учи варвара грамоте. И меня не уговаривали, Витория, меня попросили. Вряд ли тебе известно такое слово, но… — Я тоже просила! — перебила она, топая ногой. — Ты требовала, — почти синхронно возразили следом. Витория обиделась. Ну, то есть, сделала вид буквально на минуты полторы, пока Эрхарт, устав терпеть ее немигающий взгляд, не ушел, а после защебетала так же активно, как и до этого. Думала, что это его проучит, хотя в действительности всем в комнате делала гигантское одолжение. Эрхарт, не зная, куда еще податься, замер в коридоре. В столовой он не мог, потому что маму после недавних размышлений видеть было банально больно, а в саду раскуривал трубку отец, все столкновения с которым тоже были далеки от приятного. Мелькнула мысль вернуться в свою берлогу, но вряд ли бы в таком случае он оттуда вышел. Пришлось идти в гостиную. Первым делом он глянул в сторону рояля, надеясь выцепить знакомый спасительный силуэт. Тщетно. Ильзе там уже не было, зато крошки могли бы организовать отдельное государство. Тогда Эрхарт повернул голову на диваны. Разобранная машинка, сверкая разноцветными внутренностями, лежала на длинном подоконнике, а Эд самозабвенно подпиливал ногти, пока рядом привычно изгалялся Алекс: — Ну и че это такое? У меня теперь сестра или один из этих в братьях? Мерзость какая. Ты б их еще лаком намалевал. — А намалюю, если нужно будет. Эд метнул на него сердитый взгляд и взялся за следующий ноготь. Алекс закатил глаза и покрепче затянулся почти подпалившей ему пальцы сигаретой. Ему требовалось некоторое время, чтобы сформулировать новые претензии — все такие же раздражающие, но не повторяющие предыдущие. А Эд, не успел он заговорить, тихо усмехнулся, наигранно жеманно продемонстрировал ему ладонь и поинтересовался: — Как думаешь, мне пойдет больше зеленый или красный? — Зеленый, — улыбнулся со своего укромного места Эрхарт. — Тьфу, — только и ответил Алекс, смерив его недовольным взглядом. — Ладно этот, первый в мире двухметровый каблук, ему простительно бабскими делами заниматься, но ты-то куда? Эх… Он досадливо отмахнулся и даже не пожал ему руки. Эрхарт не особо обиделся, в отместку взъерошив ему кудри, тут же под собственной тяжестью улегшиеся обратно. Он находил неправильным то, как быстро научился пропускать слова Алекса мимо ушей. Все его указания на якобы привязанные к полу дела, уколы в сторону мифического зверя под названием «эти», чье настоящее наименование было столь ужасно, что никогда не произносилось вслух, и далее по списку, за который в современном мире его бы уже вздергивали на рее, поначалу очень задевали, злили и выводили из себя, но потом… Эрхарт переварил. Молча сглотнул и переварил. — Хильда дала мне твой ремень, — сказал он Алексу, присаживаясь рядом с Эдом. Ему всегда было комфортней так, пусть комфорт этот и был крайне иллюзорным. — Надеюсь, ты не против. — А зачем? — Алекс чуть нахмурился, хотя эмоция эта у него, как, впрочем, и любая другая, больше подходила под фразу «поморщился от отвращения». — Ну… Я надел костюм, нужен был ремень… — А ты че, в костюме? — Он опять «поморщился от отвращения». Эрхарт удивленно вскинул брови и чуть ли не пальцем в рубашку ткнул. — А… Я не заметил. Ладно, похрен, может потом ремень этот себе оставить. Если еще один нужен будет — скажи, я соседскую шавку на него пущу, а то затрахала уже по ночам лаять. — Тебе идет, кстати, — улыбнулся Эд. Алекс что-то невразумительно буркнул. — Ну что еще, мистер брюзга? Комплименты делать тоже «для баб»? Эд отложил пилку и, последний раз критически оглядев руки, удовлетворенно кивнул. Эрхарт не заметил, чтобы что-то поменялось, однако не мог не признать, что пальцы у Эда выглядят в разы лучше его. Хотя бы потому, что у него заусенцы не кровоточили по тридцать раз на дню и даже не торчали ошметками, противно царапающими кожу рядом. Эд в принципе был гораздо ухоженней их всех вместе взятых. Он прилично одевался, следил за питанием, не забывал посещать парикмахера и исправно ухаживал за бородой, и потому та издали не выглядела как пожеванная мочалка. Именно из-за последнего и Эрих, и Эрхарт, и даже Алекс забраковали все вариации своих щетин для выхода в люди. А еще Эд, кажется, не потел, потому что пахло от него всегда прекрасно. И пока Алекс, занимающийся счетами за воду, доканывал его расспросами о том, сколько раз на дню он моется, Эрхарт пытался понять, как он умудряется не провонять подпаленными проводами и микросхемами, штабелями отправляющимися в мусорку после каждой попытки что-то спаять. — Ты все подготовил? — нарушил практически минутную тишину Эд, обращаясь к Эрхарту. Тот недоуменно нахмурился. — Ну, к лесу. — А… не совсем. Вновь замолчали. Эд кивнул, поднялся, прошелся по гостиной и, сделав вид, что удивлен горстке крошек, ушел на кухню за тряпкой. Алекс снова закурил и стал сверлить пустым взглядом стену. Эрхарт же, жалея, что вовремя не воспользовался шансом уйти в комнату, в неловкости наблюдал за невыносимо медленными облаками на вечернем небе. Вообще, Эрхарту оставалось только собрать скупой багаж и купить у соседского фермера парочку клеток с курами, но это он отложил на самый последний день, не желая заморачиваться. В этот раз ему нужно было тащить только еду и один чемодан с вещами, по большей части перемешанными с принадлежностями для росписей, рисования и так далее, так что поездка сулила быть легкой. Особенно с учетом того, что к лесу с Эрхартом обещал съездить Эд. Обратно, хотелось бы верить, за ним тоже придет он. Да, Алекс наверняка утащит больше готового товара, но терпеть его до самого дома… Черт, нет, это же перечеркнет весь отдых. Алекса было удобно любить на расстоянии или максимум первые минут десять-двадцать разговора, потом же он начинал невообразимо раздражать своими замашками. Здесь, дома, Эрхарт умело нивелировал эту проблему уходом в берлогу, а вот убежать обратно в лес или на ходу выпрыгнуть из машины навряд ли бы смог. Хотя иногда, признаться честно, хотелось безумно. — Чего прохлаждаетесь? — грохотнул голос Эриха над гостиной. Все, не исключая Алекса, вздрогнули. — Вам особое приглашение на ужин нужно или что? — Но… — Эд, так и замерев с полной крошек тряпкой в руках, незаметно метнул взгляд на Эрхарта. — Мы думали, что ужин в шесть. — Уже шесть. Эрих тоже мельком взглянул на Эрхарта, теперь безвозвратно уверенного в том, что его здесь держат за круглого идиота, и ногтем постучал по стареньким наручным часам. От этого звука почему-то живот скрутило. И ощущение это лишь отдаленно походило на волнение и ни капли не напоминало страх. Эрхарт назвал бы это… безысходностью? Болезненным смирением? Весь словарный запас пробегал у него перед глазами, но ни одно определение так и не смогло замереть надолго. Эрхарт угрюмо поднялся и механически, не отдавая себе отчета ни об одном пройденном шаге, доковылял до столовой. Привычные команды Витории о том, кто куда сядет, превратились в белый шум. Эрхарт просто привалился плечом к арке и ждал, пока останется одно свободное место. Точнее… пока их не окажется два — для него и для Далии. Рядом. Живот опять противно скрутило. На звонкую трель из парадной он тоже никак не отреагировал. Не двинулся с места и даже не обернулся, хотя ненадолго, признаться честно, очень захотелось. Витория же, закончив генеральствовать, за одно лишь мгновение выпорхнула из кухни под дружный, но оставшийся незамеченным выдох. Сквозь только усилившуюся пульсацию в висках Эрхарт слышал, как нарастает разговор у дверей. В уголках глаз чуть поплыло. Живот заболел пуще прежнего. Захотелось срочно прилечь, но Эрхарт только сжал зубы и приказал себе не рыпаться. Недомогание все еще упорно не расценивалось им как волнение, а попытки убедить себя в том, что это обычное отравление, пока не казались совсем уж тщетными. Его личное пространство будет нарушено через четыре… три… два… — Рада снова свидеться. Упакованная в такое же похоронное, как и его костюм, платье Далия улыбнулась, протягивая ему аккуратную, пусть и несколько длинноватую ладонь. В росте они с Эрхартом почти равнялись, и это, пожалуй, и было причиной, по которой Далия в свои тридцать с лишним до сих пор ходила без пары. Мало какой мужчина приемлет женщин выше себя, особенно если сам он едва-едва дотягивает до необходимого на шкале у детских аттракционов. Эрхарт уязвленно прикусил язык. Ему только захотелось мысленно поддеть Далию, чтобы хоть немного скрасить собственную неприязнь, как тут же подумалось о том, через что ей пришлось пройти в школьные годы или даже позже. Шуток про рост она наверняка наслушалась вдоволь. Подростки всегда и везде были и остаются ублюдками по отношению к тем, кто хоть на йоту отличается от массы. — И я. Он искренне постарался улыбнуться в ответ, пусть и вышло крайне паршиво. Витория рядом разве что в ладоши не хлопнула и тут же стала ворковать о том, как все ждали этого ужина. Может, так в самом деле и было. Далию действительно знали — и, вероятно, ждали — все; она держала свой флористический магазинчик прямо рядом с их и частенько пересекалась как с ежедневно ошивающимися там Алексом, Эдом и Эрихом, так и с периодически заходящей полюбоваться на цветы Нелли, а крайние пару лет плотно дружила с Хильдой и Виторией, что давало последней еще большей мотивации свести ее с Эрхартом. Хотя тот не был уверен, что ей вообще нужна была эта самая мотивация — порою всерьез думалось, что Витория портит ему жизнь потехи ради. Эрхарт аккуратно задвинул за Далией стул, краем глаза замечая, что то же самое делает Эд для Витории. Хильда же, неловко посмотрев по сторонам, села сама. Алекс даже не поднимался. Как, впрочем, и Эрих. И на их фоне банальная вежливость казалась аутсайдерской. Неловкую тишину нарушила Нелли, поинтересовавшаяся у Далии о том, как идут дела в магазине. Эрхарт украдкой выдохнул. Он очень надеялся, что подобным образом ее станут отвлекать весь вечер, чтобы ему не пришлось и рта раскрывать. Ну, разве что для еды. Для разговоров — ни за что. Он меланхолично тыкал в говядину по-бургундски, не в силах даже оценить вкуса, хотя тот наверняка был просто удивительным — мама на славу умела обращаться с мясом, а потому запасы его редели с невероятной скоростью. Далия все еще продолжала говорить и лишь изредка решалась отщипнуть от фасолевого салата. В беседу к тому времени включились и Хильда с Виторией, между репликами своими едва успевающей пережевывать. Наперекор тому Алекс с Эдом и Эрихом которую минуту что-то упорно обсуждали шепотом. Молчали только двое. Эрхарт не видел нужды и не находил — да даже и не пытался — в себе желания для разговора, а сидящая напротив Ильзе, то и дело ерзающая из-за неудобного платья, нацепленного на нее в последний момент, явно не так давно получила соответствующее приказание «сверху». В иное время она бы и на секунды рта не закрывала, а теперь… Жаль. Родители наверняка опасались, что в запале беседы она выдаст что-нибудь такое, что испортит впечатление о семье. Они всегда об этом переживали. Даже если дело касалось лишь одного человека. И это было бы ужасно смешно, не будь настолько печально. Ильзе, поймав мрачный взгляд Эрхарта, сдержанно улыбнулась и осторожно, чтобы никто не заметил, ногтем катнула ему упавшую на скатерть горошину. Улыбка ее тут же стала шире, а глаза метнулись то в одну, то в другую стороны, будто выискивая свидетелей этому преступлению. Эрхарт едва сдержался, чтобы не фыркнуть от рвущегося наружу смешка, и отправил горошину обратно. Эта глупость помогла хоть немного перевести дух. Показалось, что в глубинную толщу воды провели крохотную трубочку с воздухом. Да, ее ни за что не хватило бы, чтобы насытиться кислородом, но о большем и мечтать не приходилось. — …Да я бы только у вас и ела, честно говоря… Голос появился неожиданно — он ввинтился в беспрерывную пульсацию мигрени, как штопор в пробку, и больно ударил по ушам. Эрхарт едва не вздрогнул и покрепче сжал лежащий на ноге кулак. Говорила Далия. Вероятно, отвечала на вопрос мамы. Она всегда интересовалась о качестве еды с таким невинным видом профана, будто и не проработала полжизни в ресторане. — Тогда будем рады видеть тебя почаще, — вклинилась Витория, хитро стреляя густо подведенными глазками. — Да, Эрхарт? — Да, — на автомате ответил он до того безэмоционально, что на секунду стало стыдно. Пришлось компенсировать натянутой улыбкой, больше, пожалуй, походящей на оскал. — Советую еще взять картофельный салат, он тоже вкусный. В самом деле он его не пробовал. Просто нужно было чем-то забить неловкую тишину, чтобы перестать собирать на себе испепеляющие взгляды. Далия с готовностью кивнула, что-то прошептала ему в ответ и потянулась за нужной тарелкой. Эрхарт же теперь ковырял запеченные макароны с сыром. — Далия, — минут пять спустя снова заговорила Витория, перекрывая и без того тихий монолог Эда про недавно пересобранный в рабочее состояние геймбой. — Ты же на такси приехала, так? Эрхарт нахмурился, переводя взгляд на Далию. С чего бы ей приезжать на такси? Слишком трудно оказалось перейти с одной улицы на другую? Не захотела пачкать обувь? Решила не нагружать ноги? Видимо, вся эта плеяда далеко не вежливых вопросов так ярко отразилась на его лице, что Далия, с приветливой улыбкой кивнув Витории, обратилась уже к Эрхарту: — Я вроде как переехала. Ну, пока еще не совсем. Просто нашла квартирку рядом с магазином и теперь стараюсь понять, где лучше. Уж точно не здесь, хотелось бы ответить Эрхарту, но он только, как и все за столом, понимающе покачал головой. Он уже собирался вернуться к еде, как в угасающий разговор этот вдруг вставил свои пять копеек отец: — А со здешним домом что? — О, там остались жить родители. С ними и Эрих, и Нелли тоже были знакомы — первый несколько лет назад активно ездил с отцом Далии на рыбалку, а вторая раз в пару месяцев играла с ее матерью в бридж. И эти связи, пожалуй, добавляли Далии неисчислимое количество плюсов в категории так горячо желанной невестки. Эрхарт поджал губы. Ему снова стало противно. Захотелось встать и уйти, но он знал, что это плохо кончится. Легче было приковать себя незримыми цепями к стулу, стиснуть зубы и перетерпеть. Успокаивало одно — ему недолго осталось. Во всех смыслах. Он снова не смог смотреть на мать. Взгляд его, разом сделавшийся зашуганным, как у забитого грязного пса, метнулся по всем сидящим за столом. И бессердечные рассуждения, завертевшиеся в его голове следом за пришедшим из неоткуда вопросом, он вряд ли смог бы остановить. Что будет с ними, когда его не станет? Витория поплачет только для вида, потому что так положено, и быстро забудет. А вот Хильда наверняка станет рыдать навзрыд, еще глубже вцепится в свой выдуманный мир грез и магии и забудется окончательно — Эрхарт видел, что для того ей остался лишь один тычок. Эд тоже станет горевать, пусть и не так долго, как Хильда. А Ильзе… Черт, он не хотел об этом думать. Не хотел и не стал, потому что чувства ее были для него дороже всего в этом сраном доме, и у него не было никакого желания представлять, как его слабость бездушно растопчет и истерзает их в клочья. Привычно угрюмый вид Алекса с отцом ничем не откликнулся. Эрхарт знал, чем и как сможет облегчить их возможную боль. И вот это внутри отзывалось гнусным злорадством. Может, все это вообще было зря. В сущности, пропажа его может остаться незамеченной. Кто станет вспоминать о живущем на чердаке сумасшедшем? Он бы точно не стал. — Тебе утром на работу? Эрхарт вздрогнул и больно стукнулся кулаком о стол. Разжатую руку тут же пронзило острым жжением. Те ногти, что он не выкорчевал зубами вместе с кутикулами, разорвали кожу. Ладонь пришлось прижимать к брюкам. Кровь, подумалось, будет не так заметна на черном. — Все в порядке? — тихо спросила мама, пока Далия отвечала на так напугавший его вопрос Витории. Что-то внутри Эрхарта душераздирающе закричало. Нет. Не в порядке.

Почему ты не замечаешь?

Потому что не обязана. Да, не обязана. Уже больше двадцати лет не обязана. Как бы ни хотелось ему порою о том забыть. Эрхарт до боли прикусил кончик языка резцом и вдавился ногтями в снова закровоточившие ранки. Теперь вместо улыбки был не оскал, а болезненная и одновременно с тем яростная усмешка. — Да, в порядке. Просто задумался. Нелли удовлетворенно кивнула и снова сосредоточилась на разговоре. Эрхарт же незаметно стащил со стола салфетку и стал комкать ее в руке, чтобы впитать собравшуюся в той лужицу. Это половина дела. Потом нужно будет ее куда-нибудь деть… Незаметно, чтобы никто и подумать не смел об этой секундной слабости. — Может, — раздался сквозь толщу разом накатившего отвращения к себе голос Витории, — тогда останешься здесь на ночь? Зачем второй раз брать такси, так? А утром тебя отвезет Эрхарт. Ему как раз в магазин завтра. — Завтра туда должен ехать Алекс, — выдал Эрхарт, мельком бросая на Виторию раздраженный взгляд. Впервые он злился, что выдрессировался так резво обращать внимание на звуки своего имени. Нужно было смолчать. — Ну… тогда и не стоит, наверное. Далия в неловкости утерла уголки губ и обернулась на занятого рассматриванием скатерти Эрхарта. Витория напускно мило улыбнулась и едва не прикончила его пылающим праведным гневом взглядом. — Ты, видно, что-то напутал. У Алекса завтра дела. Да, Алекс? — Да-да, — откликнулся тот, даже не вникая в суть происходящего. — Вот видишь. — Витория адресовала еще одну наигранную улыбку прямиком Эрхарту и обратилась уже к Далии: — Как удачно совпало. Что думаешь? Гостевая спальня, конечно, небольшая, но вряд ли тебя это смутит. Эрхарт едва сдержал фырканье. Как же, гостевая спальня… Конечно. Он что-то не помнил, чтобы разводил гостиницу у себя на чердаке, хоть тот и прекрасно подходил под данное Виторией определение — небольшой и для гостей. Потому что именно гостем Эрхарт себя здесь ощущал. Тем более сейчас, когда в номер его собирались заселить непрошенного жильца. — Если ты настаиваешь. — Далия нервно глянула в сторону помрачневшего пуще прежнего Эрхарта. — Ты не против? — Как тебе будет удобно, — сухо ответил он. Была ли у него вообще возможность отказаться? Витория вновь расплылась в улыбке. Хоть раз в искренней, с издевкой подумалось следом. Но радовалась она не тому, что Эрхарт в теории сблизится с Далией и — снова в теории — сможет после построить с ней отношения. Нет, радость Витории заключалось в единственном, что вообще могло сделать ее счастливой — она снова победила в этой бессмысленной игре, снова заставила плясать всех под ее дудку. Эрхарт бы даже разозлился, не стань ему к тому времени настолько плевать. Вскоре неумело выстроенная ею партия с оглушительным треском рухнет, и тогда он позлорадствует сполна. Ведь Далия, несмотря на все ее плюсы, наверняка была самым запасным из всех вариантов. Иначе Витория не решилась бы на столь рисковый шаг — звать кого-то домой и буквально подсовывать этого «кого-то» Эрхарту под самый нос с превосходящим все прошлые выходки упорством. Витории очень нравилось думать, что она — самое настоящее воплощение Эмми Вудхаус, но одновременно с тем она упорно не желала понять сути и морали этого персонажа. И иногда Эрхарт жалел, что иронии этой помимо него никто не замечает. А еще жалел, что из-за этой наивной и самоуверенной дуры под раздачу попадают ни в чем не повинные девушки. Хотя сейчас эта самая ни в чем не повинная девушка вызывала в нем только легкое чувство отвращения и раздражение. А потом первое начало с лихвой перекрывать второе, потому что Витории вдруг вздумалось перевести семейные беседы в гостиную. Может, кому-то это и могло показаться милым, но Эрхарт видел здесь лишь лицемерие — они никогда не разговаривали так, всем скопом, собравшись в одном месте без нужды. Да даже в столовой предпочитали делиться на группы, не в силах выносить общество друг друга дольше необходимого. — Я пойду, — буркнул Эрхарт, из коридора скептично наблюдая за тем, как все пытаются умоститься по разным углам гостиной. — Куда? — резче положенного откликнулась Витория, незаметно шлепая по руке уже собиравшегося махнуть на прощание Эда. — К себе. Хочу прилечь. Приятно вам посидеть. Прежде, чем Витория опять вклинилась, Алекс громогласно и как-то слишком уж ехидно пожелал ему того же и потянулся к припрятанной за диваном бутылке пива. Разом сделал два дела — сбил только-только зачинавшийся нравоучительный монолог и перевел гнев на себя. Эрхарт был почти благодарен. Он резво развернулся к лестнице, предвкушая, как сможет наконец снять этот неудобный самим фактом своего существования похоронный костюм и во сне промотать остаток бесполезного дня, как он делал то обычно, когда все шло наперекосяк. У вселенной, однако, были несколько иные планы. — Ты уже уходишь? Голос, который слышать сейчас хотелось меньше всего, настиг его на середине ступеней. Эрхарт едва не заскулил от отчаяния. Он забыл, что Далия не так давно отошла позвонить, и не заметил, что вместе со всеми в гостиной ее не было. Срочно захотелось дать себе за это подзатыльник, но Эрхарт лишь повторил то, что только что говорил Витории. — Жаль. — Далия грустно улыбнулась и стала вертеть телефон в руках. — Но, может… ты бы мог показать мне, где у вас тут гостевая комната? А то остальных отвлекать не хочется. Эрхарт в ответ что-то невразумительно буркнул и отрывисто махнул рукой, мол, давай. Все равно терять нечего. Просто потерпит ее чуть дольше, доведет до нужной двери и пойдет тратить жизнь на пиво и глупые развлекательные ролики. — Вот здесь. Он нарочито беззаботно толкнул дверь между комнатами Эда и Алекса, рукою обвел скрытый в вечерней тени скудный интерьер и уже был готов развернуться к лестнице, как Далия к превеликому неудовольствию его снова заговорила: — Ви говорила, что ты оборудовал себе комнату на чердаке. — Она мило улыбнулась, чтобы это не казалось издевкой. Эрхарт только бесцветно мыкнул в ответ. — Звучит интересно. Может… О, он уже знал, что она скажет после. С самого начала, как она открыла рот, знал. И потому было вдвойне удивительно, что она не заметила пробежавшую по его разом ставшему изможденным лицу тень. Хотя, пожалуй, ей и не хотелось замечать. — Может, позволишь взглянуть? — закончила наконец Далия, и Эрхарт почувствовал, как у него меж лопаток проворачиваться клинок отвращения. — Хотя бы одним глазком? Она пыталась шутить, но получалось у нее это скверно, а потому атмосфера только прибавила в своей напряженности. Эрхарт едва глаза не закатил. Ужасно хотелось отказать, но он прекрасно знал, чем поплатится за это позже. Ладно, потерпит ее еще немного. — Не то чтобы здесь есть что-то особенное, — буркнул он, проворачивая ключ в скважине. — Склеп как склеп. Далия вошла первой — вся вытянутая, напружиненная, как кошка, с застывшим на лице осторожным интересом. Может, даже привлекательная. Эрхарт не особо разбирался, да и пытаться не хотел. Он только щелкнул выключателем и тяжело вздохнул, и вздох этот прокатился пушечным ядром по безмолвной комнате. Ему не нравилось, как смотрелась здесь Далия — как нечто инородное, чужое, как черное пятно на белом. Так же смотрелась и Витория, и отец с Алексом и Эдом. Вписывались лишь Хильда с Ильзе. И дело было не в том, что только к ним Эрхарт относился с теплотой, а в чем-то большем… Ильзе не выбивалась из интерьера, потому что он подходил ее характеру — взбалмошный и перевернутый вверх дном. А Хильда… Она, как бы неприятно не было то признавать, подходила к атмосфере — безнадежной, гнетущей, чуть ли не вопящей о душевной пустоте. Эрхарт еще раз оглядел высокую фигуру Далии. Нет, в ней не было ни взбалмошности, ни безнадеги. А значит и места ей тут тоже не было. — Ты так много рисуешь? — улыбнулась она, проводя рукой по залежам скетчбуков, один из которых Эрхарт забыл закрыть. И от вида ее пальцев над ним внутри что-то неприятно, ревностно шевельнулось. — Для работы. — А так? Далия перелистнула страницу, оглядывая зарисовки для брелоков, и отошла от стола. Теперь ее заинтересовали угольные наброски, скотчем прилепленные к стене, чтобы загородить потертости дерева, которые не скрыла бы никакая краска. — Незачем. — Эрхарт пожал плечами, суровым взглядом наблюдая за настороженными движениями. — Да мне и не хочется. — Я думала, художникам нравится творить. — Я не художник. Он никак не отреагировал на ее виноватую улыбку. Не было сил. Он не солгал Витории — после ужина ему действительно нужно было прилечь, чтобы хоть немного унять накатившую слабость в мышцах. Не столько из-за еды, сколько из-за общей атмосферы и вечного, пусть и незримого, давления. — А кто тогда? Далия снова улыбнулась, пытаясь его приободрить. Эрхарт чуть не фыркнул. Единственное слово, пришедшее ему на ум после этого вопроса, вслух говорить было нельзя. — Никто. Это было довольно близко к оригиналу, так что вполне считалось за правду. Эрхарт тихо усмехнулся и, потирая шею, все же сел на край кровати. Да, вроде как неприлично, но плевать он сейчас на это хотел. Спина которую минуту грозила вот-вот отвалиться. — Мне нравится вон тот рисунок. — Далия, присаживаясь рядом, указала на висящий над деревянным изголовьем черно-белый лесной пейзаж с краем покатой крыши. — Это тот дом, куда ты ездишь? Эрхарт почувствовал, как дернулись желваки. Она не могла знать о чертовом лесе. Только если… Мать ее. Только если Витория не рассказала. Боже, как же сильно захотелось свернуть ей шею в тот момент. — Нет, это курятник. — У тебя там есть куры? У Далии округлились глаза — до того забавно, что незамеченным осталось то, как сама она придвинулась чуть ближе. Эрхарт покачал головой и, подавив желание отмахнуться, все же пояснил, что питаться ему чем-то нужно, а значит без кур не обойтись. Следом, правда, ужасно об этом пожалел, ведь Далия стала расспрашивать о том, зачем он вообще настолько долго живет в такой глуши. — Если опустить детали в виде комаров и отсутствия интернета, звучит очень даже романтично, — подытожила она после короткой и отрывистой лекции, якобы невзначай проводя своей рукой по его. — Ты не думал жить там с кем-то, а не один? А то так и одичать недолго. Она сказала это без издевки, но Эрхарт все равно сжал челюсти. Он и без того натянулся струною от ее этого незатейливого движения, завершившегося до клекота под кадыком противным прикосновением ладони к сжатому кулаку, так что сейчас смог только нервно мотнуть головой. — Но там, наверное, красиво? Далия снова провела пальцами по его руке и аккуратно сместилась чуть выше, на напряженное предплечье. Вскоре ладонь ее перекочевала на каменный бицепс, и Эрхарт ощутил, как мышцы там сводит судорогой. — Весьма. Она придвинулась еще ближе. Он чувствовал ее бедро своим, а от идущего тепла желание отодвинуться, отстраниться, сбежать накатывало тошнотворными волнами, заставляя то бледнеть, то зеленеть. Пожалуй, в момент, когда губы Далии коснулись щеки, та была по цвету схожа с землей. Эрхарт знал, что нужно повернуться и ответить на этот чертов поцелуй. Потому что так было правильно. Потому что этого от него хотели. И пусть тошнота его только усилилась, он это сделал. Поцелуй этот не был похож на те, что он представлял себе в такой далекой теперь юности, но так болезненно походил на те, что случались с ним раньше, что от этого захотелось… смеяться? И плакать одновременно. У Далии были мягкие губы, но они все равно показались ему наждачкой. А последовавшее за поцелуем аккуратное прикосновение к шее — царапающим. Эрхарт зажмурился, заставляя себя не морщиться, не отодвигаться, не закрывать рот каждый раз, когда Далия ненадолго отстранялась для вдоха. Раньше, в первые разы, он воображал себе красивого парня, думая, что это хоть чем-то поможет. О, как же наивен он был. Как глупо было не понимать, что с такими мечтами столкновение с реальностью окажется во сто крат болезненней. Он надеялся, что на этом неуместном клеве в губы все и завершится, однако рука с шеи соскользнула ниже, к практически переставшей вздыматься груди. Наверняка расходящееся пульсацией по вискам сердцебиение — частое, болезненное — показалось Далии признаком взволнованного возбуждения. Хотя последнего в Эрхарте сейчас не было и грамма. Все это продлилось мучительно долго — и осточертевшие поцелуи, и неумелые ласки, отзывающиеся лишь брезгливым желанием скинуть чертовы руки. Эрхарт чувствовал себя от них ужасно грязным — настолько, что прилипшая к взопревшей от нервов спине рубашка казалась ему земельным налетом. Лежать уже не хотелось, нет. Все его мысли занимал душ — долгий, до невообразимого горячий, забирающий в канализацию хотя бы часть его омерзения. Но впереди, затмевая все прочие надежды и бесполезные попытки отвлечься, стоял неотвратимый факт — ему придется переспать с Далией. В лучшем случае один раз, а в худшем… Черт. Пока нужно сосредоточиться на первом. И снова перед его плотно сомкнутыми глазами встал душ. Точнее… Нет, не сам душ, а то, что располагалось прямо напротив него — раковина и висящее сверху зеркало с полочкой для лекарств позади. Полочка эта была вполовину пуста, но Эрхарт точно помнил, что среди немногочисленных тюбиков там стоял крохотный, но такой необходимый сейчас пузырек «Левитры». Возможно, срок годности у него давно истек, но других вариантов все равно не наблюдалось. Эрхарт знал, что без таблеток вряд ли будет на что-то способен. И даже так последующая сцена больно резанула его по солнечному сплетению. Рука Далии наконец спустилась туда, куда так очевидно стремилась все это время. После всех этих минут она наверняка ожидала найти там хотя бы намек на бугор, но пальцы ее наткнулись лишь на противно топорщащуюся ткань брюк. И тогда тошноту и отвращение разом, как волной во время цунами, перекрыл стыд. Эрхарт больше не бледнел. Лицо его налилось краской, а кончики ушей зажгло, как если бы их подпалили зажигалкой. Он вскочил. И боже, пусть сделал бы только это, такой позор пережить еще можно было, но рот его следом разомкнулся, и с языка полетели нервные, жалкие объяснения. Просто после плотного ужина не очень хочется. О, а еще выпил не так давно. И вообще… устал, знаешь ли. Не подумай ничего такого, это не… Не… Блять. Это никак его не заботило, пока дело не доходило до подобных контактов. После инцидента с журналом Эрхарт надеялся, что он фригидный, после же, повзрослев, стал уверен, что это его время прошло. Нет, разумеется, он занимался сексом раньше, ведь не зря покупал таблетки, но это было чем-то вроде… нужды? Он хотел попробовать, но не потому, что это было интересно, а потому что быть девственником в таком возрасте просто-напросто позорно. Поэтому он и не был уверен, что таблетки еще не испортились. В другое время, помимо тех немногочисленных раз, которые вышло бы пересчитать по пальцам одной руки, они были ему ни к чему. Нужда прошла, и Эрхарт плотно закрыл для себя дверь в эту потребность. Ни старомодных журналов, ни порно, ни фантазий — он отрезал все, чтобы не бередить душу. Даже на более-менее симпатичных соседей предпочитал не смотреть. А потому и был на сто процентов уверен, что давно и безвозвратно импотент. Стыдно ли было это признавать? О, безумно. Но правда есть правда. И увертками от нее не скрыться. — Все в порядке. — Далия постаралась подбадривающе улыбнуться, протягивая к нему руки. — В таком возрасте это… Она что-то еще говорила, что Эрхарт уже не слышал. Злость, раздражение и досада перекрывали ему и слух, и зрение, и даже способность здраво мыслить. Хотелось провалиться сквозь землю, забиться в самый дальний угол и никогда оттуда не выползать, располосовать себе бритвой руки, чтобы больше не чувствовать этот невыносимый зуд позора под красной как у рака кожей. Далия, поняв, что руки ей никто не подаст, вскочила вслед за ним. Она все продолжала и продолжала нести какую-то чушь, и Эрхарт сходил от этого с ума. Каждое слово ее отдавалось какой-то свинцовой тяжестью у него в затылке до тех пор, пока он, не выдержав, почти вытолкал ее за дверь, следом обессиленно приваливаясь к ней пылающим лбом. Черт, он же знал, что все так кончится. Ведь день с самого начала был так себе.