Соляр

— Ну, в общем… — Эрхарт неловко откашлялся. — Я это к тому рассказал, что… Ну… Не обижайся, короче, что я ночью так тебя обломал. Надо было прямо сказать, но… Побоялся, наверное. Рейнмар коротко вздрогнул. Он еще не до конца мог переварить все сказанное, но уже сейчас был готов влепить Эрхарту подзатыльник за эту помарку. Черт, он… Он правда думает, что Рейнмар бы его как-то пристыдил? Как глупо. Глупо и оскорбительно. Тут же вспомнились вчерашние рассуждения. Тогда Рейнмар думал, что дело в его… девиации? Ориентации? Он не особо понимал, как это следует называть, чтобы никого не задеть, но дело было все равно не в этом. Ночью он решил, что Эрхарт асексуален, но теперь отчего-то стал железобетонно уверен, что это не так. Нет, асексуальностью там даже не пахло. И импотенцией — тоже. Но вот уверенностью в ней и замкнутостью… Эрхарт упомянул это между прочим, как ненужную деталь, пусть она и заставила уши его предательски покраснеть, а взгляд сделаться бегающим, стыдливым, но превратившееся в один сплошной слух сознание Рейнмара выцепило эту самую деталь и подсветило ее столькими фанфарами, что не обратить внимание не вышло бы и у слепого. Он сказал, что запретил себе думать о тех отношениях, что так стремилась стигматизировать его семья. Вообще. Абсолютно. Перестал даже фантазировать. Рассуждать сквозь поволоку злости на этих ублюдков было сложновато, но именно здесь Рейнмар видел проблему. Только здесь. Было совершенно естественным, что организм Эрхарта не реагировал на женское тело так, как реагировал бы на мужское, а потому хотелось кричать ему в лицо о том, что проблема его… надуманная? Рейнмар споткнулся. Опустил глаза. Стало чертовски стыдно. Не надуманная. Привитая. Эрхарта убедили, что любой мужчина обязан возбуждаться из-за женщин, и когда он понял, что на то не способен, пришел к самому легкому и естественному для себя выводу. Может, потому что не пожелал разбираться глубже. Может, потому что от ярлыка этого ему стало легче. Может, все вместе. Рейнмар очень хотел уточнить… Но не стал. То, что Эрхарт хотел и мог рассказать, он уже рассказал. Оставалось только принять, переварить и решить эту проблему. А в том, что именно это он и сделает, Рейнмар не сомневался. Не знал только, когда и как. Зато точно знал, что обязан. Если… если на секунду допустить, что бог или разумная вселенная в действительности существуют и закинули его сюда, в лесную чащу, не просто так, то не это ли его миссия? Не в таком узком плане, конечно, это было бы хоть и ужасно смешно, но слишком уж глупо, а в целом. Возможно, Рейнмар терпел все это дерьмо ради того, чтобы однажды помочь разобраться с таким же Эрхарту? Если да, то он с радостью попробует. А если не получится с первого раза, то попробует еще упорней. Ведь Эрхарт — второй за всю его жизнь человек, ради которого он готов сделать что угодно. И это было почти забавно с учетом того, сколько они знакомы. Всего неполных две недели, но Рейнмар уже был готов идти за ним хоть на край света. Пожалуй, у чувства этого было какое-то красивое и емкое определение, но он пока не решался прокрутить его в голое. — Витория — сука, — подытожил он, так яростно следом глотнув вина, что капли его остались на подбородке. — Просто конченная мра… — Не надо, — мягко оборвал Эрхарт и большим пальцем стер алкоголь с его лица. — Она просто пытается помочь, пусть и выходит это у нее скверно. Рейнмару ужасно хотелось спорить, но он прикусил язык. Это бы только усугубило тяжесть атмосферы и испортило такой хороший вечер. Так что он, пересилив себя, подхватил тарелку с остатками курицы, прижался к Эрхарту поближе и завел совершенно сторонний разговор, стараясь отвлечь себя и его от всего сказанного ранее. Кажется, ему помогало именно это — просто рассказать и отпустить, а не рыдать белугой чертову кучу времени после. В этом подходе тоже были свои очевидные плюсы. И один из них заключался в том, как быстро все вернулось на круги своя. Неловкость, стыдливость и раздражение вскоре исчезли, и вечер снова наполнился наивным волшебством первого свидания, повязывающего вокруг двух таких разных запястий очередную невидимую ниточку того самого чувства, в котором Рейнмар боялся, но очень хотел себе признаться. И особенно хотел тогда, когда отсветы вновь разведенного костра играли на кажущемся бронзовым загорелом лице и плясали в светлых глазах. И когда Эрхарт поворачивался, чтобы подлить вина, и красивые руки его в причудливом танце теней становились еще мощнее. И когда говорил, привалившись щекой к его опущенной на плечо голове так, что по макушке шла приятная вибрация его голоса. И когда… Всегда. Черт, Рейнмар хотел говорить ему это всегда. Но удушающий страх сковывал горло, и он мог только улыбаться. Так искренне и по-особенному, чтобы Эрхарт догадался. Но ночь упрямо скрывала все полутона, будто убеждала его в том, что пока рано, что тот момент еще не настал. И, видимо, так оно и было. Начало следующего дня показалось ему странным. Послевкусие ночи было таким ярким, сладким, отдающимся покалыванием в самых кончиках пальцев, что Рейнмар смог подняться только через добрых полчаса после бесполезных метаний по постели. К курицам идти не нужно было. Эрхарт сказал ему об этом вчера, когда они, пошатываясь, брели обратно домой. Рейнмар даже удивился, что запомнил, потому что всю дорогу мысли его были заняты тремя вещами: пугающими тенями вне некрупного круга света фонаря, попытками не споткнуться о корягу и крепко сжимающей его руку ладонью Эрхарта. И все же он почему-то не смог облегченно выдохнуть. Сюр, но в начале ему думалось, что, не стань этих чертовых куриц, он сможет расслабиться, но теперь один только вид опустевшего курятника вызывал в нем какое-то неприятное щемящее чувство. Пустой дворик за окном напоминал, что до конца осталось не так много. Рейнмар ужасно сопротивлялся этому, но мозг сделал все за него. Сам посчитал, сам вывел бездушное число на экран перед глазами, сам отправил импульсы в пропустившее удар сердце. Одиннадцатый день. Сегодня пошел одиннадцатый день, половину которого он уже просрал в бесполезном сне. Идиот. Эрхарта метнувшийся по всему дому Рейнмар нашел в мастерской. Он спокойно снимал брелоки с сушилки и заметил его только после аккуратного стука по косяку. В ответ на приветливую улыбку Рейнмар смущенно потупил взгляд. Все страхи, разом обуявшие его в комнате, тут же отступили, как тьма при свете фонаря. До того, как отвлечься, он выглядел таким… Черт, Рейнмар и слов подобрать не мог, пусть раньше то делал исправно. Вид Эрхарта был достоин картины — чуть сгорбленная к плечам, но в целом ровная спина, почти золотая кожа, легкая поросль щетины, играющий в спутанных и завившихся пуще прежнего волосах утренний луч, внимательный взгляд, сосредоточенное лицо… Рейнмар мог назвать еще тысячу деталей, так ярко бросившихся ему в глаза, но чувства, что те вызвали в нем, не имели определений в человеческом языке. Это было красиво. Настолько, что он, кажется, чуть не задохнулся, потому что следом легкие сковало болезненным жжением, а в грудине сладко заныло. — Не слышал, чтобы ты возился на кухне, — заговорил Эрхарт, не глядя перелистывая страницы спирального скетчбука с милым псом на обложке. — Не стал завтракать? — Пока не хочу. Рейнмар мельком улыбнулся. В самом деле очень хотел, но желание побыть рядом пересилило бы любой голод. Пожалуй, это даже отразилось на его лице, потому что Эрхарт снисходительно покачал головой и, стоило усесться на табурет, протянул ему тарелку с бутербродами и армейскую кружку с чаем. — Разрешение помочь еще в силе? — спросил Рейнмар и, отхлебнув чай, без труда нашел своего медвежонка среди прочих безликих фигур. — Будто бы тебе когда-нибудь требовалось разрешение… Эрхарт фыркнул и мастерски увернулся от тычка в плечо. Рейнмар хотел демонстративно насупиться, но все силы ушли на пережевывание бутерброда. — Хочешь от себя что-то нарисовать или глянешь эскизы? Тут не так много, потому что… Ну, лень было рисовать, честно говоря, но можешь посмотреть. Он дождался, пока Рейнмар вытрет пальцы о штанины, и доверительно протянул ему скетчбук. Показалось, что улыбка, тронувшая следом его губы, была… облегчением? Да, точно облегчением, смешанным со светлой радостью. Будто он хотел посмотреть, что вызовет в нем вид настолько личной вещи в чужих руках, и одновременно с тем остерегался, что вид этот ему не понравится вовсе. Но руки вдруг оказались не такими уж и чужими, а вещь — не такой уж и ценной. — У тебя тут только эскизы для товара? — смущенно, но от того не менее довольно улыбнувшись, спросил Рейнмар. — Нет. Много чего. — Можно? Он чуть приподнял листок, дожидаясь ответа, и только после несколько заторможенного кивка его перевернул. Два или три разворота занимали брелоки — от шмелей до тигров, цветные и нет, быстрые и продуманные. Их явно рисовали в разное время и в разном настроении, потому что где-то линии были отрывистыми и грубыми, а где-то — плавными и мягкими. Рейнмар невольно улыбнулся, представив, как скрупулезно Эрхарт выводит эти небольшие овалы карандашом и как задумчиво трет мощный подбородок, решая, будет здесь щенок или котенок. Было несколько пейзажей. В паре Рейнмар узнал местные красоты — край их поляны и речку с двумя овалами на пирсе. Кажется, последнее Эрхарт рисовал перед картиной, и потому было еще удивительней наблюдать эту разницу — аккуратные, видные даже так, много после, касания кистью и этот быстрый, почти небрежный набросок. Не в плохом смысле. Создавалось ощущение, будто Эрхарт старался как можно скорее запечатлеть предательски выскальзывающее из рук воспоминание, заковать его в бумагу хотя бы так, грифелем, а не красками, чтобы потом попытаться воссоздать хоть толику тех ощущений, что приключились с ним на стареньком потрепанном пирсе. И настроение у этих двух работ было разное. Смотря на картину, Рейнмар ощущал умиротворение, точно его погружали в теплую, прогретую солнцем воду, а в наброске читались горячность, нервозность и какой-то невероятный душевный надрыв, слишком уж знакомый им обоим. Он мельком глянул на Эрхарта. Тот уязвленно поджал губы, словно его поймали за руку на месте преступления. Рейнмар коротко, подбадривающе улыбнулся и оставил аккуратный поцелуй на его небритой щеке. Снова зашуршали страницы. На новом развороте нашлись животные — то курицы с разных ракурсов, то птицы, присевшие на край крыльца, то тщательно умывающаяся белка. Рейнмар снова улыбнулся и уже почти придумал шутку — что-то там про орнитологов, — как легкий ветерок приподнял следующий лист и закрыл этот зверинец. Слова, только-только вставшие в голове стройным рядом, вдруг рассыпались. В груди ухнуло до того приятно, что Рейнмар не успел спрятать показавшуюся ему постыдной эмоцию — детское восхищение, граничащее с безмерными благодарностью и удивлением. Там был… он. В профиль, с анфаса, в три четверти, с поднятой головой и опущенной, растрепанный и прилизанный, в полный рост и по плечи. Везде он. На пять разворотов вперед — только он. Даже руки, нарисованные по краям, принадлежали ему — Рейнмар понял это по сухости и тонкости пальцев, почти эротично удерживаемым сигаретам и по присущей себе жестикуляции. Эрхарт рисовал его со спины, красочно запечатлев тянущийся через лопатку шрам, сбоку, когда он склонялся над столом, что-то готовя, а непослушные пряди изящно падали ему на лицо, сидящим на крыльце с куревом или на раскладном стуле под солнцем. Он рисовал его с тростью, с книгой, с кружкой, с курицами, за пианино, поправляющим волосы, хмурящимся и улыбающимся… Казалось, конца и края нет этим наброскам — аккуратным, мягким, почти почтительным. Никаких грубых линий, только плавные, размеренные штрихи, будто бы невесомые тени и полутона. У Рейнмара сердце удар пропустило от того, насколько это чувственно. Он смотрел на бумагу и словно слышал все то, что Эрхарт, как и он, в равной степени безумно хотел и боялся сказать. От этого сводило солнечное сплетение, скребло под кадыком, тянуло живот и ухало под ребрами. Не так, как бывает при возбуждении или чем-то подобном, низменном, а как-то… По-особенному. Рейнмар никогда такого не ощущал. Даже с Паулем. И мысль об этом тоже подбрасывала дров в эту странную печь. Он вдруг почувствовал себя нужным. По-настоящему, безгранично и без остатка нужным — таким, каким он никогда и никому нужным не был. Кроме Эрхарта. Кроме человека, которого он знал какие-то жалкие две недели. Это было сюром, шуткой, чьим-то несмешным розыгрышем. Рейнмар не был нужен даже матери с отцом, а ему… Ему — да. — У тебя просто… — откашлявшись, начал Эрхарт хрипло, — очень выразительное лицо. И спина, ну и руки, и… Он запнулся, шлепнул себя по лицу, потер. Рейнмар пытался не заплакать. Это было глупо, но чертово чувство нужности, посетившее его впервые за двадцать пять сраных лет, всколыхнуло все, что только в нем было или быть могло. — Ладно. Как же тупо. Эрхарт затравленно усмехнулся и снова потер лоб. Взгляд его стал виноватым, как у нашкодившего пса. Рейнмар почти заскулил от этого. Ему ужасно хотелось зацеловать все его лицо, прижаться так близко, как вообще возможно, и все-таки расплакаться, чтобы Эрхарт его пожалел, усилил это странное, новое и почти тревожное ощущение внутри. Но нужно было дослушать. — Не буду оправдываться. Просто хотел попробовать тебя нарисовать. Еще с того дня, как нашел на крыльце полумертвого. А потом… Потом подумал, что вряд ли найдется фотография, где ты такой же, каким был здесь. А я не хотел забывать, потому что… — Эрхарт шумно сглотнул и покосился на кружку. У него наверняка пересохло в горле. И вряд ли от разговоров. — Потому что ты очень красивый. Он взглянул на него до дрожи в коленях открыто, будто бы с вызовом, подначивающий, готовый принять оплеуху за эту слабость. Рейнмар тихо пискнул. Глаза так больно щипало, что он почти перестал моргать. В горле у него першило, а съеденные бутерброды начали стремительно подниматься обратно. Пожалуй, сейчас он был далеко не таким красивым, как сказал Эрхарт — весь позеленел и съежился, как готовый к прыжку кот. Рейнмар моргнул, и одна предательская слеза все же сорвалась с ресниц, совсем не по-театральному прочертив дорожку от уголка глаза по переносице. Он умел плакать киношно, эстетично, но сейчас до этой самой эстетики не было никакого дела. Эрхарт испугано подался вперед, прижал обе ладони ему к щекам, будто готовый собрать все слезы, которые еще могли выкатиться, и тихо, почти беззвучно спросил: — Райни? Он не стал договаривать. Потому Рейнмар, пересилив себя, все же ответил на тот его взгляд. С губ не сорвалось ни единого слова, но те, что безостановочно мелькали в глазах обоих, были красноречивей всего в мире. — Спасибо, — все же проговорил Рейнмар. Эрхарт обессиленно улыбнулся. — Да ладно тебе, это же обычные рисунки. Я могу сотню таких… Он замолк, когда Рейнмар уронил голову ему на плечо — так доверительно и по-детски, что язык более не посмел шевельнуться. Сейчас ему не нужны были никакие разговоры. Просто объятия. Во всем свете единственные, в которых он чувствовал себя защищенным. — Ты очень красиво рисуешь. Очень, — утерев давно сухую переносицу, хрипло продолжил Рейнмар. — Лучше, чем какой-нибудь сраный Моне или Кандинский. — Один импрессионист, а второй — абстракционист. Ставить их в одно предложение почти преступление, Райни. Тем более вкупе со мной. — Просто прими комплимент и молча кивни, умник. Он выровнялся и тихо рассмеялся, легонько пиная его по ноге, а Эрхарт почему-то вовсе не обиделся и расхохотался в ответ. Момент из печального тут же вновь стал теплым и светлым, приятно вибрирующим меж ребер и лопаток. Чувство такое, будто смотришь на камин похожей осенней ночью. Рейнмар и не знал, что можно испытывать его при виде человека. — Значит, выразительное лицо, — протянул он хитро, снова берясь за скетчбук. — Вот тут особенно, да? Он многозначительно выгнул бровь, демонстрируя один из самых крупных набросков. Тот, где он развалился на раскладном стуле и подставил бледный голый торс под палящее солнце. Голова его была запрокинута и вполовину скрыта за темными очками, а вот капли пота, выделяющийся кадык, мышцы, вены и пресс были прорисованы на славу. У Рейнмара аж руки зачесались узнать, о чем же думал Эрхарт, изображая его в таком виде. Был ли он тогда так уверен в своем диагнозе? — Не издевайся. Эрхарт забавно зарделся и наигранно небрежно отодвинул от себя скетчбук. И все же во взгляде его просквозило что-то такое, от чего Рейнмару стало вдвойне приятно. Чувство, сверх меры обуявшее его ранее, размякло, поплыло по венам, перестало так активно давить на грудь. Оно не исчезло, нет. Казалось, теперь оно не могло того сделать вовсе. Оно все еще было внутри, и Рейнмар без труда мог бы его обнаружить, если бы попытался, захотел убедиться. Но он не стал. Потому что убеждаться было не нужно. Он задумался. В скетчбуке было так много его, работы и окружающего, что из головы ненадолго выпала самая очевидная мысль. А где… Эрхарт? Ему думалось, что всякий художник обязан хотя бы раз написать свой портрет, но здесь не было и намека на него. Рейнмар пролистал много страниц вперед, но обнаружил лишь какую-то растрепанную девчонку и сидящую у окна статную женщину. — Ты не рисуешь себя? — напрямую спросил Рейнмар, потому что ему показалось, что предшествующий момент располагал к откровенности. — Ну да. А зачем? Эрхарт в искреннем недоумении улыбнулся, а поперек бровей его пролегла небольшая морщинка. Рейнмар запнулся. Ему хотелось сказать, что подобные вещи наталкивают на размышления о низкой самооценке, но это было грубо. Так что озвучил он только вторую свою мысль: — Потому что ты тоже красивый. — Он мягко потрепал чуть покрасневшего Эрхарта по волосам. — Может, если тебе не сложно… нарисуешь себя для меня? Он давно хотел этого попросить. Еще с того дня, как увидел картину, пожалуй. И речь была не о теплых моментах, когда лицо Эрхарта выглядело совершенно иначе, чем выглядело бы на любом прилизанном снимке. А о том, что там, в так быстро и неожиданно опротивевшей цивилизации, Эрхарт мог в любой момент найти фотографию Рейнмара в интернете, а вот он его — нет. А у Рейнмара всегда была чертовски скверная память на лица. Настолько, что порою он не мог вспомнить лица Пауля — отличительные черты вроде носа и лысой головы плясали перед глазами, но в остальном все превращалось в мутный ком. И Рейнмар не хотел, чтобы однажды такое приключилось с Эрхартом. — А сам? — насмешливо фыркнул тот, возвращая ему напускно тяжелый взгляд. — Сам могу только вот так. Рейнмар подхватил так удачно опустевший карандаш, некогда бывший сушилкой, перевернул страницу и стал старательно что-то карябать. На это у него ушло не более минуты, но сходство получилось портретным: искореженная снежинка рук и ног, неровная квадратная голова с жирно подведенной проволокой кудрявых волос, полоса рта, горошины глаз и мазки скул. Работа безусловно гениальная — хоть сразу в Лувр вместо Джоконды. По крайней мере, так ему сказал смеющийся Эрхарт. — Я нарисую, — успокоившись, пообещал он, снова перелистывая на эскизы к брелокам. — Тебе по плечи или по грудь? — А можно оба варианта? — Не наглей. Он шутливо шлепнул его по плечу. Рейнмар сделал вид, что обиделся, но по-ребячьи рассеянное внимание его тут же привлекли разноцветные краски и сунутая в руки тонкая кисточка. На развороте положенного на подобии учебника скетчбука был набросок так удачно выбранного медведя, так что голову над собственным дизайном долго ломать не пришлось. Хотя, подумалось, Рейнмар бы все равно попросил помощи у Эрхарта, потому что все рисовальные навыки его упирались в недавнего человечка. Это заняло его больше, чем он изначально предполагал. Рейнмар чувствовал себя ребенком, аккуратно, порою не дыша, выводя черные линии на медвежьей мордочке и попеременно демонстрируя результат более старшему товарищу. Тот к моменту, когда он только-только перешел ко второму уху, раскрашивал уже третий или четвертый брелок, но зависти к этому Рейнмар почему-то не испытывал. Хотя в всамделишном детстве наверняка бы снес все со стола к чертям собачьим, вереща что-то про то, что лучше уж пусть победа окажется ничьей, чем чужой. Нет, сейчас же он был как-то по-особенному горд. И особенность эта заключалась в том, что гордился он не за Эрхарта, а им. Не будь вокруг сплошного леса, он бы, пожалуй, только и делал, что стрелял хитрыми взглядами во все стороны, как бы насмехаясь над окружающими за то, что именно ему, а не им, достался такой рукастый мужчина. — Куда прицепишь? — спросил Эрхарт, аккуратно подвешивая его торжественно врученную фигурку обратно к карандашу. — На ключи? — Не-а, слишком банально. Есть у меня идея получше, но я ее пока не скажу. Рейнмар деловито покачал головой и для вида поправил сушилку, чтобы хоть чем-то занять неожиданно опустевшие руки. Вообще, эта самая идея после вчерашнего перестала казаться ему приемлемой, потому что в самонадеянно перерывающей чужие шкафы Витории он узнал себя, но… Черт, в голове у него был такой красивый образ, что забыть о нем приравнивалось к преступлению. Да и никто не гарантировал, что он сможет найти подходящие вещи на чердаке. А если и найдет, то послушно отступит, осади его Эрхарт. Он занялся этим позже, когда помог ему докрасить остаток брелоков. С ними дело пошло легче, потому что Рейнмар ежесекундно не думал о том, как бы подступиться со своим замыслом и не запороть медведя, а целиком и полностью сосредоточился на кисточке и намеченных карандашом линиях. Лишь иногда взгляд его соскакивал на такие близкие руки, смотрящиеся донельзя эстетично в своей грубости при обеденном освещении, еще ярче подчеркивающем все мозоли и неровности естественного загара. Ладно, может, и не иногда… После Эрхарт взял на себя ужин, отправив подскочившего на помощь Рейнмара разминать ногу. Тот хотел было обидеться, но у него вдруг нашлось изрядно способов скрасить это чувство. Было даже несколько удивительно наблюдать за тем, как быстро он освоился, ведь пару дней назад Рейнмар был свято уверен, что поцелуи и мимолетные ласки в сложности своей станут для него стокилограммовыми гирями. Пятиминутного кросса вокруг дома ему показалось достаточно, чтобы сослаться на необходимость переодеться. Эрхарт возражать не стал и попросил лишь как можно чаще ходить теперь без трости, чтобы разминаться и на досуге. А еще не съезжать по лестничным перилам, пусть задница Рейнмара сполна и заменяла им тряпку от пыли и освобождала от части уборки. Выпотрошенное на кровать содержимое коробок казалось лоскутным одеялом — плотный слой разноцветной ткани свешивался с краев по обеим сторонам, полностью покрывая давно вымороженную и опустевшую простынь. Мысль о последнем сталась воткнутой под лопатку острой иголкой. Рейнмар передернул плечами, пусть укол этот и не показался ему неприятным. Ему подумалось, что нельзя радоваться такому слишком активно, ведь все в любой момент может ускользнуть от него так же легко, как и пришло. Он склонился над вещами и стал критическим взглядом отсеивать все то, что не налезло бы не то что на Эрхарта, а на него самого. Одеяло стремительно начало редеть, пока не истерлось до половины, а потом и до трети. Вещей осталось до того мало, что Рейнмар испугался — вдруг переборщил и в запале выкинул нужное. От второго круга спасла только побаливающая от неудобной позы поясница. Под старой разношенной футболкой с эмблемой какого-то футбольного кельнского клуба нашелся бадлон — почти такой же, какой был на Рейнмаре в день похищения. Он чуть было не спутал, но стоило потянуть его вверх, как стало кристально понятно — этот бадлон больше размера на два, если не на три. А значит прекрасно подходил к тому, что Рейнмар нарисовал себе в голове. Изначально он хотел бы отыскать свитшот — тоже черный и несколько свободный, чтобы не смущать вечно ходящего в мешках из-под картошки Эрхарта одеждой в размер, однако и с этим работать можно было. Оставалось только брюки с ремнем найти. Первое Рейнмар нарыл здесь же, в изрядно истрепавшемся одеяле, но со вторым пришлось повозиться. Он точно помнил, что в других коробках было что-то такое, но нужную отыскать вышло затруднительно. Он аж вспотел, пока перелопатил местный склад. И все же неожиданный бонус, найденный в одной из коробок, смог нивелировать эти затраты. Приделывать цепочку, некогда наверняка бывшую женским браслетом, к ремню оказалось непросто, но плоскогубцы и завидная доля упорства смяли и эту преграду. Рейнмар был до ужаса доволен — во-первых, получившийся комплект одежды не выбивался из привычного стиля Эрхарта, во-вторых, в случае отказа его запросто можно будет уговорить пришедшей в процессе деталью. Да, Рейнмар терпеть не мог его рубашки, но зеленая, та, которая была на нем в первый день, отлично бы вписалась… Да и знакомая вещь могла бы несколько смягчить момент, благодаря стараниям некоторых ассоциирующихся с чем-то навязанным. На том и порешил, оставив одежду стопкой лежать у вешалки. Можно было подступиться сейчас, но Эрхарт был явно не в настроении — он уже пятый раз клялся отдать Хьюго порцию Рейнмара, хотя тот просрочил свое обещание спуститься всего на двадцать минут. Ну ладно, дважды на двадцать минут. И все равно условия диктаторские!