Соляр

Ночью пошел ливень. По крайней мере, так подумал Рейнмар, сквозь прищур оглядывая плотную стену дождя. Капли его больно били по лицу и рукам, ручьями стекали по переносице в глаза, застилая обзор, попадали в приоткрытый в немом крике рот. Рейнмар молчал. Думал, что молчал, потому что горло и легкие вдруг свело спазмом. Все мышцы разом напряглись, как если бы по ним прошелся удар тока. Рейнмар из последних сил что-то прохрипел. Хрип этот, подхваченный ветром, влетел в беснующуюся листву дуба. Она мелькала, рябилась, как вода от брошенного блинчиком камня. Тень ее мотало из стороны в сторону, будто солнце то возникало слева, то гасло справа. Дуб тоже шатался. Проржавевшая рабица, вросшая в его ствол, то рассыпалась, то оборачивалась вокруг коры плотным коконом. Лес чернел, густился, гудел, как рой потревоженных пчел. Он говорил. На разных языках, на наречиях и диалектах. Дрожащий от напряжения и бессилия Рейнмар не понимал ни слова. Он знал лишь, что ему страшно. Как тогда. Деревья наступали со всех сторон — искусно, как карфагенские войска, они брали его в котел, пока не оставили вокруг одну лишь тьму. И даже в ней Рейнмар не смог найти покоя. Перед вполовину ослепшими глазами вдруг замелькали огни, надписи беспрерывно мигающих неоновых вывесок, невыносимо яркие фонари… Ноги утопли в земле, но та обернулась кафелем. Облака не прекращали изрыгать всю накопленную воду, но вода эта разбивалась о стеклянный купол потолка — с дребезгом, готовая вот-вот проломить эту никчемную преграду. Рейнмар не мог пошевелиться. Тьма бежала, огибала его ручейными потоками, будто не замечала вовсе. Он хотел тянуть к ней руки, но те весели бесполезными плетьми. Он хотел бежать вместе с ней, но кафель сковал его лодыжки. Он хотел кричать, но превратившееся в сплошную святящуюся фигуру дерево возвращало ему все тот же пустой хрип. Рейнмар слышал его так громко… и слезы детского, въевшегося под кожу тысячью острейших кинжалов непонимания, несправедливости душили его все сильней. Почему только он слышит? Почему никто не обратит внимания? Тьма продолжала течь и извиваться, но фигура ее становилась все четче, пока наконец не обрела человеческие черты. Мимо проскочила Джин. Рейнмар было дернулся, но тело его прожгло агонией, так и оставшись недвижимым, точно боль эта ничего не стоила. Он мог шевелить лишь глазами, но и это удавалось с трудом и не всегда имело смысл — на зрачки словно навесили молочную пленку. Чернота выплюнула перед ним лицо Матиама, вспыхнула взглядом Эшли, моргнула гарканьем Биркена, замерцала смехом Пауля. Все они исчезали так же быстро, как и появлялись, не замечая титанических усилий Рейнмара пошевелить мокрыми от болезненно сковывающих горло слез губами. Он думал, что нужно лишь заговорить. И тогда его заметят, помогут. Помогут?.. Это отзывалось только ехидным вопросом. И горечью. Потому что ответ он знал сам. Тьма сгустилась, сделалась полной незнакомых черт и лиц. Дуб снова замелькал, задергался до тех пор, пока на его месте тоже не вырисовалась фигура. Рейнмара вновь затрясло. Он был готов к пистолету, был готов к пуле, но к тому, что ее выпустит не террорист… Рюдигер смотрел ему прямо в пылающие отчаянием и ненавистью глаза, и от этого было еще гаже. Рейнмар был готов вопить ему в лицо, чтобы он уже стрелял, но он медлил. Издевался. Дуло в его руках качалось, как листва на ветру, целилось то в ногу, то в грудь, то в покрытый испариной лоб. То в сердце. Хотя сейчас Рейнмару казалось, что то бьется у него в пульсирующем горле. Он весь горел, как при гриппе. Каждая мышца, каждая косточка его выворачивалась, прокручивалась, растягивалась и сжималась с такой частотой, что Рейнмар уже не мог вспомнить, было ли когда-то по-другому. Казалось, что нет. Вся его жизнь сжалась до размеров горошины пули. Тьма взвихрилась последний раз. Среди незнакомцев проступила та, кого так не хватало их чокнутой компании. Рейнмар с трудом перевел на нее заполненные песком глаза. А Рюдигер, казалось, улыбнулся, заприметив в его взгляде ту исступленную ярость, присущую только сумасшедшим на скамье подсудимых. Надин же смотрела безразлично. Как и всегда. В этом не был ничего удивительного. Настолько, что даже отпустило. Лишь на мгновение, но и этого хватило, чтобы перевести дыхание. Легкие полоснуло наждачкой. Губы наконец сложились в то, что так пытались последние бесконечные часы. — Убей, — просипел Рейнмар, и в этот раз слова не вернулись ему из листвы. Рюдигер нахмурился. Надин по-птичьи наклонила голову. Рейнмар изнеможенно оскалился. — Меня, — закончил он, уже не понимая, трясутся стены или он сам. Раздался оглушительный выстрел, засвистела пуля. Рейнмар начал падать вперед, лицом на кафель, чувствуя, как горло и грудина начинают пылать с новой силой. Он наконец закричал, и крик этот был… радостным. Все закончилось. Рюдигер действительно его убил. А потом Рейнмара дернули за шиворот. Дуб, Надин и Рюдигер мигнули в последний раз и рассыпались в прах. Фигуры растворились, снова превратились в сгущающуюся вокруг тьму. Теперь она не пульсировала, не давила, не пыталась взять в окружение. Просто была. И простота эта казалась убаюкивающей. Рейнмар поджал колени к груди, схватился за них, точно утопающий за круг, и уткнулся носом. Икра и лодыжка горели, пульсировали болью, переманивая все немногочисленные остатки сознания на себя. От агонии этой Рейнмар не мог вспомнить даже собственное имя. Больше ничего не было. Кроме боли и тепла, так неожиданно сковавшего его спину и левую руку, — ничего. Он не понимал, как избавиться от первого и откуда взялось второе, но это не имело значения. Потому что тьма наконец расступилась. По стенам забрезжил тусклый желтый свет, бросающий фантасмагоричные тени на сереющие потолок и пол. Тепло стало жаром, а боль до невыносимого медленно, но начала угасать. Рейнмар, точно напуганный скрипом шкафной дверцы ребенок, нашел во включенном ночнике толику успокоения. — Что с тобой? — голос, проникший сквозь толщу, показался ему бесконечно родным. — Райни, посмотри на меня. Что тебе приснилось? Почему ты кричал? Эрхарт — он вдруг вспомнил, что это Эрхарт, и при имени его витающая в воздухе опасность испарилась — мягко взял его за подбородок, пытаясь повернуть к себе голову. Но Рейнмар повернулся сам. Повернулся и ткнулся лбом ему в шею, беззвучно умоляя обвить себя руками. Они были как стены — крепкие, надежно ограждающие его ото всей той мерзости, что изводила по ночам. Эрхарт мягко поцеловал его в макушку и уткнулся туда носом, еще крепче прижимая Рейнмара к себе. Точно чувствовал, что тому от этого невообразимо легче. Хотелось что-то сказать, поблагодарить, но горло еще сжимала невидимая рука, и Рейнмар боялся, что, как и тогда, во сне, сможет лишь жалобно прохрипеть. — Сходить тебе за водой? — тихо, будто боялся спугнуть, спросил Эрхарт. Рейнмар вздрогнул, немного отстранился и отчаянно замотал головой. Одна мысль о том, что Эрхарт уйдет, откликнулась в нем неописуемым страхом. — Хорошо. — Эрхарт подбадривающе улыбнулся, но в глазах его, еще покрытых легкой пленкой сонливости, Рейнмар заметил смятение. — Но не трясись больше, ладно? Все в порядке. Рейнмар кивнул. Эрхарт снова улыбнулся и поправил ему свалившиеся на взмокший лоб влажноватые пряди. Ужас, неистовствовавший в грудине, улегся, оставшись послевкусием меди во рту. — Расскажешь, что случилось? Казалось, Эрхарту очень хотелось добавить «если можешь», но он наверняка счел это указанием на слабость. Рейнмар с трудом сглотнул слюну, смачивая першащее горло, и хрипло выдал: — Кошмар. У меня такое бывает. — Именно… такое? — Да. Именно такое. Эрхарт раздраженно поджал губы. Он злился, но не на Рейнмара, а на его сознание, так подло подсовывающее подобное дерьмо. Может, еще на его прошлое, о котором не имел должного представление, но которое уже ненавидел всеми фибрами души. Так же искренне, как и Рейнмар — его семью. Они словно когда-то (вероятно, у камина) негласно договорились, что станут считать врагов друг друга и своими врагами тоже. — И часто? Голос его прозвучал почти грубо. Эрхарт словно собирался пойти надавать тумаков этим самым кошмарам, чтобы они больше не лезли к Рейнмару. И от мысли об этом тот заулыбался. — Не то чтобы. Время от времени, так скажем. Хотя раньше снился только центр, а здесь еще и… Родители. Он сказал это слово с таким омерзением, будто на язык ему попала капля горькой отравы. Эрхарт понимающе покачал головой, крепче сжимая его плечо в знак поддержки и какой-то едва-едва уловимой солидарности, а потом спохватился: — Центр? Рейнмар ненадолго выпал. Он как-то упустил, что ни в одной так охотно рассказанной истории о прошлом не фигурировал этот чертов торговый центр, долгие годы не дававший ему спать по ночам и навсегда поселивший чувство ненависти к большим столпотворениям. Это было вторым переломным моментом, столпом его порушенной психики, спусковым крючком пистолета его давно полетевших в бездну морального и физического здоровий. Родители были взведенным курком, ожидающим, когда кому-то достанет смелости перейти к решающему пункту. И о боже, кто это мог быть, если не конченный террорист, спутавший истинную веру с идолопоклонничеством? Рейнмар рассказал — не скупясь на ругательства и эпитеты, без подбора нужных слов или попыток скрыть ненависть к обидчику, так долго маскируемую им под натужными улыбками и оправданиями перед камерами, под заученными фразами, под либеральными догмами новой этики, заменившей миру фашистские диктатуры. И он знал, что Эрхарт с радостью разделит эту ненависть с ним. — Он умер? Тот… Эрхарт не смог сказать «человек». Рейнмар видел это. Видел, как прокрутилось в его голове это слово, как оно не подошло и было бережно отложено в сторону. В его — в их — понимании то был не человек. И даже не животное. Не существо. Оно — чем бы оно ни было — не имело ни сердца, ни души, а значит и наименования не заслуживало. — Да. Охранник его застрелил. Эрхарт выдохнул — яростно, облегченно. С завистью. Он хотел застрелить его сам. Хотел поглядеть, как мозги его, никогда не работавшие и вряд ли бы сделавшие то при иных обстоятельствах, размазываются по кафельному полу, как никчемное тело бьется в предсмертной агонии и как пустой взгляд навсегда устремляется под полузакрытые веки. Это Рейнмар, представлявший подобное сотню тысяч раз, тоже видел. По глазам. По блеснувшей в них злости. Она была такой необычной, не присущей Эрхарту, выбивающейся из его строгого образа, но такой… красивой. По-настоящему красивой в своей бесхитростности и правдивости. Как у верного солдата перед пропагандистским плакатом с изображением врага. Рейнмар, затаив дыхание, его поцеловал. Сначала коротко, как бы на пробу, ожидая, что его отстранят. Он думал, что так и будет, потому что ситуация казалась ему неуместной. Эрхарт в ярости, челюсти его сжаты, желваки напряжены так сильно, что выглядят почти болезненно под сейчас смотрящейся еще темнее кожей, брови сгущены у переносицы и закрывают практически все подвижное веко, откуда, словно хлесткие удары, от одного угла комнаты к другому мечется гневный взгляд, а он… Это было как целовать статую. Как гранитный монумент, к которому никто не притрагивался долгие годы — настолько угрожающим он был. Рейнмар ждал холодности, величественной бесстрастности, молчаливого осуждения, но гранит вдруг дрогнул. Каменные морщины разгладились, мощные брови поднялись вверх, а челюсти разомкнулись. Эрхарт не двигался, но и не отстранялся, позволяя Рейнмару выпрямиться, сесть, оказаться спереди и повернуть к себе голову. Он шел за ним, как на поводу, и от этого становилось жарко. Рейнмар будто получил власть над целым батальоном, способным захватить и изорвать в клочья любого, на кого укажет пальцем. Но пальцем хотелось указать лишь на себя. Да и рвать никого не нужно было. А вот от захвата он бы не отказался. Он улыбнулся в поцелуй, жалея, что вряд ли сможет поделиться этой шуткой с Эрхартом. Тому было явно не до юмора — он весь напрягся под его руками, снова застыл, пусть в этот раз и не походил на каменное изваяние, и чуть ли не вздрагивал от каждого нового, еще более чувственного прикосновения губ. Рейнмар снова улыбнулся. Это было так наивно — все его смущение, покрасневшие щеки и уши, в полутьме кажущиеся почти багровыми, неопытность. Он не прикасался к нему не потому, что не хотел или набирался храбрости оттолкнуть, а потому что боялся. Боялся, что дотронется не так, не там и не тогда, что напортачит, что сделает что-то лишнее, что Рейнмару не понравится. А потому тот прикасался к нему сам. Это было не так, как все время до. Они касались друг друга, целовались, но никогда это не казалось настолько откровенным. Сейчас они словно стояли на пороге чего-то важного, куда Эрхарт отчаянно хотел, но никак не мог ступить. А Рейнмар брал его за руку и вел. Ладони его, вечно такие холодные, разом сделались теплыми, а по пальцам заструились токовые разряды, от которых у Эрхарта дрожали веки. Он закрыл глаза, точно опасался, что взгляд его может сделаться неправильным, отталкивающим, точно надеялся скрыться, хотя бы мысленно забраться в ту нору, что вырыл и обустроил для себя многие годы назад. Рейнмар не торопил. Он все понимал, раз за разом проводя подушечками пальцев по неустанно подрагивающему кадыку, по пульсирующей вене на раскаленной, словно выкрученная на максимум конфорка, шее, по раскрасневшимся и чуть припухшим губам, по россыпи тонких, еще не обретших должной глубины морщин вокруг глаз и по расслабленному лбу. Исследовал каждый миллиметр огрубевших с возрастом черт, надеясь, что Эрхарт слышит, чувствует, как колотится у него сердце. Касаться его так, видеть его таким… Это не было похоже на возбуждение. Не такое, какое он испытывал раньше. Это было большим, гораздо большим, и у Рейнмара не хватало слов, чтобы объяснить даже самому себе все то, что он чувствует. А чувствовал он слишком многое. Нежность, преданность, жгучее желание прижать к себе и не отпускать никогда больше. И одновременно с тем — впиться, укусить, запустить клыки как можно глубже в кожу… Мозг его будто не хотел принимать, осознавать то самое главное чувство, которое все вертелось у Рейнмара на языке последние дни, хотел доказать самому себе, что может обойтись и без него. Хотя не мог. И это прекрасно понимал. Он опустил руку, последний раз проведя пальцами по шее, огладил ключицы, яремную впадинку, стирая скользнувшую туда с кадыка крохотную капельку пота. Поддел ворот широкой футболки, чей шов был как бы границей, на пересечение которой нужно было обязательно получать разрешение. Раньше Рейнмар бы не церемонился. Обычно ему было плевать, что думает и хочет человек, оказавшийся в его постели в ту или иную ночь, но сейчас… Ему необходимо было знать, необходимо было видеть, что Эрхарт не против. И только потом действовать. Он поцеловал его в последний раз, проведя кончиком языка по смазавшемуся контуру губ, и Эрхарт будто уловил этот его кроткий сигнал. Его взгляд, затянутый из последних сил прогоняемой характерной поволокой, метнулся сверху вниз. Сначала на порозовевшее лицо Рейнмара, послушно ждущего вердикта, потом на его часто вздымающуюся грудь, после на бедра, прижатые к собственным. Он задержался там, и теперь в глазах его Рейнмар вместо злости видел непрекращающуюся, невыносимую борьбу. Он аккуратно, боясь спугнуть, взял Эрхарта за руку, положил ее себе на ногу и неспешно, в любой момент готовый отпустить, повел вверх. А после все так же осторожно убрал свою ладонь, с затаенным дыханием наблюдая, как томительно медленно задирается край растянутых шорт, как из-под посеревшей от времени ткани появляется все больше и больше кожи, как вид бедра его становится все откровенней. У Эрхарта дрожали руки, и Рейнмару безумно хотелось его обнять, поддержать, сказать, что все хорошо, что в этом нет ничего предосудительного, что после всего пережитого он вправе медлить и опасаться. Но он молчал. И ждал. Потому что даже резкий выдох смог бы спугнуть так близко подошедшего к нему диковинного зверя. Ладонь замерла чуть выше бедра, сместившись вбок. Совсем немного, а потому касание это осталось у самой границы с пошлостью. Пальцы, сведенные тремором пуще прежнего, несильно сжались. Эрхарт шумно сглотнул и только потом, убедившись, что тело под его рукой не исчезает, не оборачивается подлым миражом, поднял наконец голову, коротко, почти незаметно улыбнулся и посмотрел Рейнмару в глаза. И во взгляде этом уже не было отчаяния. Рейнмар едва нашел в себе силы улыбнуться в ответ. Пальцы у Эрхарта были чуть шершавые, мозолистые, и на коже, последние десять лет не знавшей ничего тверже сиденья стула, ощущались почти наждачкой. И это было приятно, по-особенному. А потому подстегивало и распаляло еще больше. Они снова поцеловались — так долго и чувственно, как никогда до этого. Вторую руку Эрхарта Рейнмар приложил к груди, туда, где которую минуту отбивало ребра пылающее чем-то совершенно невероятным, неизведанным сердце. Он хотел, чтобы Эрхарт понял, что не один он переживает, не один он боится напортачить, не один он дрожит и внутренне сжимается от мысли о том, чтобы дотрагиваться до все новых и новых мест. Рейнмар осторожно, практически воровато поддел край его футболки, медленно потянул вверх, как бы давая время для маневра, отказа. Но Эрхарт только приподнял руки, позволяя себя раздеть, и послушно, как подставляющийся под поглаживания кот, вытянул шею, когда Рейнмар повел ладонями от ключиц до живота. Прикасаться было так… непривычно. Будто запретно. И одновременно с тем — так правильно. Ток в пальцах усилился, стал болезненным, но Рейнмар продолжал водить ими по разгоряченной коже, продолжал с уханьем в груди ловить каждый новый неровный вдох, каждую рябь в напряженных мышцах. Он хотел запечатлеть все. Надеялся запомнить, вбить себе в голову, как молитву, это мгновение. Чтобы это и впрямь стало его молитвой. Потом… когда ничего уже больше не будет. Рейнмар мягко надавил Эрхарту на грудь, прося опуститься на спину. Тот послушался безо всяких вопросов, и взгляд его снова сделался солдатским. Он как бы говорил, пусть делал это без каких-либо слов, превратившихся в ту минуту во что-то абсолютно лишнее, что сделает что угодно, что последует за ним хоть в ад, если попросят. В его глазах было безусловное, безграничное, нечеловеческое доверие. И Рейнмар едва не расплакался, когда подумал, что смотрит точно так же. Он снял футболку и с себя, небрежно отбрасывая ее на пол, словно подчеркивал то, насколько бесполезной стала одежда теперь. Наклонился над Эрхартом, коротко целуя его в подбородок, в кадык, в широкие края ключиц, в середину груди — туда, где на темной коже чернела россыпь фигурных родинок. После выпрямился, нарочито изящно откинул волосы со лба, чуть поерзал и снова заглянул Эрхарту в глаза. Он приглашал. Отдавал пальму первенства. Потому что видел, что можно. Теперь пальцы у Эрхарта не дрожали. Они все еще были невероятно неуверенными, но сами тянулись к нему, сами касались так, как не касались никого и никогда. Рейнмар выгнулся, до боли прикусывая губу, когда вверх за скользящей от живота к груди рукою понеслись обжигающие мурашки. Он прикрыл глаза, сквозь узкие щелочки, сплошь прорезанные белесыми ресницами, наблюдая за тем, как смелеет Эрхарт, как движения его становятся все уверенней. Как пальцы, только-только дотрагивающиеся совсем невинно, превратились в ладонь, приятно карябающую нежную кожу. Под грудью чуть сжали — так же несильно, как и на бедре. Большой палец оцарапал проступившее от худобы ребро, средний и безымянный стали чуть массировать сбоку, а согнутый указательный как бы невзначай задел сосок. Рейнмар сдержал печальную улыбку. Эрхарт трогал его так, будто грудь его была женской. Это тоже было приятно, тоже распаляло и тоже заставляло прогибаться в пояснице все больше, но мысль о том, почему он касается его именно так, не давала покоя. Рейнмар снова наклонился вперед. Он больше не мог терпеть — ему стало так жарко, что кровь вот-вот готова была вскипеть, а в висках пульсировало от непреодолимого желания продолжить. Но перед этим ему нужно было еще кое-что сделать. То, что он пообещал самому себе там, на поляне. Ему нужно было доказать. — Эрхарт, — прохрипел он, языком нетерпеливо убирая протянувшуюся между их губами поблескивающую паутиной ниточку слюны, — дай мне руку. В приглашающе растопыренную пятерню между их животами тут же легла ладонь. Эрхарт смотрел ему прямо в глаза, но не ошибся и на миллиметр. Он будто знал, чувствовал каждый сантиметр его тела, целиком сосредоточившись именно на нем, на Рейнмаре, а не на себе. Он положил его руку на середину груди, полностью накрыв своей. Медленно, ужасно медленно, повел вниз, лаская четко вырисованные косые мышцы и твердый пресс. Мизинцем поддел край спортивных брюк. Потом и белья. Опустил ладонь ниже, позволяя Эрхарту первым ощутить то, что так сводило его с ума последние пятнадцать минут. Позволяя ему понять, как сильно он ошибался. Эрхарт зажмурился. Отвернулся, выгнув голову так, что треугольник кадыка проступил еще четче, став совсем уж неприлично манящим. Рейнмар едва ли сдержался, чтобы не оставить возле него еще одно синеющее пятно. Ладонь его выскользнула из-под ладони Рейнмара, метнулась вверх и нашла покой на груди. Он будто не хотел замечать, не хотел верить, что все эти годы убеждал и корил себя зря. И тогда Рейнмар снова взял все в свои руки. Ну, теперь в буквальном смысле. Он приспустил ему белье еще ниже, провел ладонью вдоль, начиная от основания, обогнул большим пальцем, снова спустился. Эрхарт все еще не смотрел на него, но теперь хотя бы не жмурился. Он глядел куда-то в темный потолок и все кусал губы, не давая ни единому стону сорваться с них. Он словно пытался доказать, что здесь организм не имеет над ним никакой власти, и злился, потому что битву эту неминуемо проигрывал. Рейнмар же балансировал на грани жгучего желания и обиды. Глупой, ребячьей, быстро выветривающейся, но все же обиды. Не на Эрхарта, а скорее на себя. Он так стремился ему что-то доказать там, что совершенно не подумал о том, что это его закроет. Что он все испортит. Рейнмар ткнулся носом ему в шею, запечатлел легкий поцелуй за ухом, рукою уперся за головой, подаваясь вперед еще больше, чтобы видеть лицо, и оставил эту нелепую попытку раскрепощения. Эрхарт же наконец перестал вдавливать макушку в простыни. — Эрхарт, — шепотом позвал Рейнмар, заглядывая ему в поблескивающие глаза. В горле у него запершило, а кадык будто впечатался в трахею, но язык все равно повернулся, потому что так было нужно. — Это глупо, но я, кажется… тебя люблю? А потом широко и нервно улыбнулся, точно сам не верил, что смог это сказать — сказать то, что металось и кололось в груди последние два дня, то, что он так усердно давил, думая, что от того всем будет легче. А легче не становилось. И вдруг ему стали совершенно понятны эмоции Эрхарта. Сейчас тоже хотелось отвернуться, закрыться, чтобы никто не видел, как рушится один из несущих столпов его сознания. Его глупое обещание ни в кого и никогда не влюбляться. Так же, как рухнули и обещания Эрхарта не думать обо всем, что могло бы принести хоть каплю недолгого, но облегчения. И тот это тоже понял. А после аккуратно, почти почтительно взял его за руку, полностью, как и он ранее, накрыв своей, и проделал тот же путь от груди до резинки белья. И взгляд тоже не отводил. Теперь уже ему хотелось смотреть на лицо Рейнмара — исступленное, удивленное, родное. — Не глупо, — только и сказал он, притягивая Рейнмара за взопревший затылок. Впереди была вся ночь, и Рейнмар думал, что от столпов их, еще днем плотно подпиравших идиотские установки, к утру не останется и гранитной крошки.