Соляр

Проснулся он от нежных поглаживаний по спине. Сначала почти неуверенных, осторожных, но с каждым мгновением смелеющих все больше. Кончики мозолистых пальцев сменились чуть шершавой ладонью, вырисовывающей контур позвонков, и от прикосновений этих разом бросило в жар. А затем, когда Рейнмар как был крайне близок к тому, чтобы выдать свое пробуждение, плеча его коснулись теплые суховатые губы. Он аккуратно развернулся, и вереница поцелуев, только-только спустившаяся по позвоночнику, тут же свернула к груди, остановившись лишь за ухом. Рейнмар еще ненадолго прикрыл глаза, сосредотачиваясь на карябающей и без того настрадавшуюся шею утренней щетине и дыхании, обжигающем разом разгорячившуюся кожу, и только после, встрепав уткнувшемуся ему в ключицы Эрхарту кудри, заговорил: — Так, значит, всего-то нужно было тебе один урок секс-просвета провести, чтобы ты перестал сбегать по утрам? Огромных усилий ему стоило сказать это так, легко и играючи, когда в самом деле от воспоминаний о вчерашнем екало под гландами и тянуло в солнечном сплетении. Рейнмар решил, что так будет лучше — сделать вид, будто этот катарсис их с Эрхартом отношений был… логичным? Обычным? Нужным? Слово все вертелось на языке, но никак с него не соскальзывало, потому что в действительности то, что ночь эта вышла случайностью, все не укладывалось в голове. Она не была обычной, да и логичной — тоже. А вот нужной — да. Бесконечно нужной. Настолько, что они сами того не понимали, пока все не случилось. Хотя… Ночь эта, такая неожиданная, не вязавшаяся с тем, что ей предшествовало, была не главным. Тем самым катарсисом стало другое, вырвавшееся в запале неизведанных чувств, отчего-то не покинувших Рейнмара и сейчас и грозивших остаться еще очень надолго. Слишком надолго. В грудине зажгло, стоило сознанию услужливо подсунуть сказанные им самим же слова. Те, которые он никогда и никому не говорил. Вообще. Ни Паулю, ни Надин, ни уж тем более Рюдигеру. Такое странное, отдающее горечью на языке «люблю». Рейнмар любил шампанское «Moet», когда его не трогали и суши «Филадельфия». Еще любил глупые фильмы про любовь, которые обычно пачками выпускают на четырнадцатое февраля, чтобы парни могли сводить своих приставучих подружек в кинотеатры и в идеале переспать на задних рядах. Любил накуренным играть в приставку по восемь часов и покупать ненужную хрень. Когда-то любил кататься на велосипеде. Но те «люблю» и это… Одно слово, но между ними — пропасть. Рейнмару, долгие годы назад потерявшему второй берег, казалось, что стоит он ровнехонько на краю мыса Бичи-Хед, но вчерашний день вдруг перекинул между двумя зыбкими островками по сторонам этой пропасти хлипкую, но все же лестницу. Или он сам ее перекинул. Теперь уже было не разобрать. Да и было ли оно важно? Вряд ли. Рейнмар не хотел закапываться с головой в причины возникновения этой любви. Не хотел галопом бежать от ее истока к источнику, как душный идиот, всему и всегда старающийся подобрать рациональные объяснения. Не хотел холодным разумом тушить так неожиданно зажегшееся сердце. Это не был прием у психотерапевта. Пока не был. Эрхарт что-то деланно недовольно буркнул ему в шею, и все мысли разом вылетели. Рейнмар улыбнулся. Да, так стало в разы спокойнее. И правильнее. Всем ведь влюбленным положено терять голову? Так зачем он тогда тратит драгоценные минуты на праздные рассуждения? — Есть планы на день? — нехотя спросил Рейнмар, стараясь не обращать внимания на возобновившиеся поползновения рук по телу. — Точно хочешь слушать об этом сейчас? Эрхарт ненадолго приподнял голову, отвлекаясь от не до конца исследованной россыпи родинок за ухом, и заспанно усмехнулся. Рейнмар шутливо закатил глаза, снова растрепал ему только-только уложенные на один бок волосы и все же кивнул. — Ну хорошо. Эрхарт играючи прикусил ему мочку, и Рейнмар визгливо запричитал что-то про несусветную наглость. В ответ раздался только смех. Впрочем, Рейнмар тоже смеялся. — Планы, вообще-то, наполеоновские. Во-первых, вычистить и починить курятник. Эрхарт в последний раз поцеловал его за ухом, кончиком носа провел вдоль линии скул и медленно стал спускаться ниже. Рейнмар же, так и не выпутав пальцы из его кудрей, активно досадовал на жалкость человеческого организма. Во-первых, тот возбуждался слишком уж споро и открыто, что, вообще-то, было не то чтобы прилично. Во-вторых, зубы. На какой сраный день бог решил, что людям прямо-таки обязательно нужно чистить по утрам хреновы зубы? Неужели не мог оставить это на попозже? Черт, кому-то из церковных завсегдатаев определенно стоило донести до своего воображаемого друга мысль о том, что этой нелепицей он отнимает половину кайфа у утреннего секса. — Залатать крышу, — продолжил Эрхарт, и голос его приятно завибрировал под ребрами. Рейнмар тут же бросил думать о боге. Он не знал точной причины, но почему-то действия Эрхарта вкупе с его беспечными рассуждениями о делах будоражили еще сильней. Это его «залатать крышу», соседствующее с прошедшимся вокруг ареолы языком… Рейнмар, не займи его следом прокатившаяся по всему телу волна удовольствия, даже погордился бы. Это ведь он его научил. — Собрать готовый товар по коробкам. Теперь голос Эрхарта звучал еще ниже. И в эту минуту Рейнмар вообще ни о чем не думал. Ну, кроме «а-а» и «о-о», пожалуй. Где-то между определенно было «боже», но он наверняка станет это отрицать. Все по-прежнему было правильно. Вчера это самое «правильно» только-только появилось и скромно ютилось со страхом, неуверенностью и неопытностью, но теперь наконец смогло выйти на первый план. Да, и страх, и неуверенность, и даже неопытность были еще где-то там, но тень, бросаемая на них, была слишком черна, чтобы разглядеть. Рейнмар, заставив себя не обращать внимание ни на что, кроме пресловутого «сейчас», решил, что это все было у него всегда. Полупустая комната, доносимый свежим ветерком сладковатый запах цветов, громкое щебетание птиц и близость Эрхарта, от которой он сходил с ума. Сходит сегодня, будет сходить завтра, сходил вчера и определенно делал это же с год назад. И столько же станет впредь. Рейнмар решил это так же, как когда-то решил, что никогда не жил во Франкфурте. Сразу родился в Берлине, сразу актером и сразу сиротой. Теперь и Берлина не было. И Рейнмар бы не сказал, что как-то по-особенному по нему грустил. Пожалуй, десять лет назад он поменял отраву на чуть менее горькую. Сейчас у его отравы было замедленное действие, и вряд ли бы он смог найти антидот в ближайшие два дня. — Это не было… слишком? — спросил Эрхарт после, сидя на краю со стороны двери и неловко потирая чуть розоватую щеку. — Прости. Я просто… Извини, если не так что-то сделал. Весь секс с женщинами начинался с противной таблетки и заканчивался миссионерской позой, так что… — Эрхарт прикусил губу, нервно усмехнулся и постарался взбодриться. — Это, кстати, единственное название позы, которое я знаю. Думаю, о многом говорит. Он опустил глаза, потирая теперь руку. Казалось, он тут же пожалел, что вообще заговорил. Рейнмар нахмурился. Он понимал, что Эрхарту до жути неловко признавать свое отставание в этом плане, а потому злился. И снова — не на него. На его хренову семейку. — Все хорошо. — Рейнмар подался вперед, устроился за спиной Эрхарта и обвил его руками, ткнувшись подбородком в мощное и еще чуть влажноватое плечо. — Знаю, что звучит как банальное утешение, но это правда. Если ты думаешь, что это хуже, чем с теми, с кем я спал до этого, то ошибаешься. Даже если бы ты просто целовался со мной, то уже бы выигрывал их на тысячу баллов. — Спасибо. — Ты ревнуешь? Ты так вздрогнул, когда я сказал про… — Нет, все в порядке. Это наверняка было ложью, но подумать об этом забылось. Эрхарт оставил руку в покое, чуть улыбнулся и наконец посмотрел на него. Во взгляде его сверкнуло что-то такое, от чего у Рейнмара коленки задрожали, а щеки разом вспыхнули. Это не было… возбуждением или вроде того. Нет. То было совершенно иным. Тем, чего у него до вчерашнего дня никогда не было. — Я просто хотел сказать, что надеюсь, что не облажался, потому что… ну, потому что старался делать то, что ты делал вчера. Ты был… черт, мне было так хорошо, и я подумал, что, может, тебе тоже будет, если я… Рейнмар не дал ему закончить. Он ткнулся носом в ключичную впадину и, обвивая Эрхарта еще крепче, завыл белугой. Эмоциям, обуявшим его сразу после этих слов, жизненно необходим был выход, и из-за чертового привкуса перебродившего вина во рту Рейнмар мог дать им только такой. — Что? Кажется, и в этом был свой плюс. Эрхарт перестал так активно смущаться, отвлекшись на смех. Рейнмар же, подбавив пару тонов синеющим на шее и плечах отметинам, резво вскочил и, в нервном возбуждении застыв в дверях, затараторил: — Сиди тут и переставай быть таким замечательным. Я сейчас схожу почистить зубы, вернусь и… Не знаю, в картинках перескажу тебе всю хренову «Камасутру», если захочешь. — Нет, Райни. — Эрхарт совершенно не умел играть. Брови, сколько бы он их ни кренил, так и остались в нормальном положении, а улыбка никуда не делась. — Мне нужно начинать дела. Иначе не успею за два… — Сиди! Рейнмар, уже успевший отойти на два шага, выглянул из проема с резкостью и видом монстра из ужастиков, и не менее карикатурным взглядом прошелся по слишком уж очевидно растянувшейся поперек постели фигуре. Да. Точно. Эрхарт совершенно не умел играть. Выполнил ли Рейнмар свое обещание? Ох, разумеется. И сделал это с такой пылкостью, с которой, пожалуй, не делал с самого юношества, когда только открыл для себя всю прелесть сексуальной жизни. Теперь он и в самом деле чувствовал себя подростком, и причины тому было сразу две — все та же детская горячность и убежденность, что подобная любовь бывает именно в таком возрасте. Пожалуй, Эрхарт думал это же, потому что даже та единственная морщина на его лбу удивительным образом разгладилась. Впервые за две недели оба они выползали из спальни после полудня. Деланому ворчанию Эрхарта вторил лай изголодавшегося Хьюго, привычно пришедшего за обедом, но заставшего пустующую миску. Рейнмар взял его на себя, потому что все равно собирался задержаться на кухне — ему тоже жутко хотелось есть. Эрхарт же от обеда предпочел отказаться и, погремев в мастерской, отправился возиться в курятнике. Первые две ложки нарезанного на быструю руку салата Рейнмар съел так, в доме, но потом одиночество ему смертельно наскучило. Навязанная им самим же иллюзия начала ускользать, и он поспешил выскочить наружу, где упорно стучал молотком Эрхарт. Это тоже было по-детски — это беспрерывное желание постоянно его видеть, отдающееся жжением крапивы под кожу. Рейнмар читал, что такое со временем проходит, что люди друг к другу привыкают, что страх потерять человека в эти жалкие пять-десять минут разлуки начинает казаться несусветной глупостью и все такое. Но сейчас он был на первой стадии, а потому не собирался перечить воспаленному сознанию с его странными идеями. Не собирался перечить ему еще и потому, что даже за иллюзией своей, как бы ни пытался жмуриться, видел неотвратимое. Он с едой устроился в запримеченных еще в первую неделю качелях. Местами заваленные опавшей листвой, они недвижимо стояли в тени раскидистого дерева, точно уговаривая в них сесть. Рейнмару хотелось спросить, когда на них качались в последний раз, но он уже наверняка знал ответ. Задолго до того, как Эрхарт купил этот дом. Но это были грустные мысли, и Рейнмар не стал их думать. Он скатал снятую футболку в валик, положил его под голову, закидывая ноги на противоположный подлокотник качелей, и обратил внимание на то, зачем сюда и пришел. Эрхарт стоял, вытянувшись, как поднявшийся на дыбы медведь, чтобы достать до горизонтальной балки у ската курятника, и активно орудовал молотком. Во рту у него было зажато несколько гвоздей, а на резинке шорт висел странный пояс — Рейнмар когда-то видел такой у людей, делавших ремонт у него в квартире. Впрочем, это было не основным, куда он смотрел. Полуденная жара вынудила Эрхарта оставить футболку на крыльце, а на голове у него, не давая поту со лба стекать в глаза, было надето что-то вроде дюрага, делающего его одновременно таким забавным и очаровательным, что Рейнмар не смог не улыбнуться. Он поймал себя на мысли, что ему чертовски нравится, как Эрхарт смотрится за работой — такой уверенный, собранный, сосредоточенный, как тогда, с брелоками. Может, и он, Рейнмар, так выглядит, когда играет на пианино или стоит перед камерой. Как… профессионал? Да, пожалуй. Но его собственный профессионализм сейчас казался ему таким никчемным. Что может дать миру его умение посредственно стучать по клавишам или корчить рожу для кадра? Эрхарт хотя бы дом починить мог. Да и построить, скорее всего, тоже. Это не повторять кем-то написанный и отредактированный текст, стоя в костюме, который тоже кто-то сшил и разработал, накрашенный, подстриженный и вылизанный до блеска десятками других «кто-то». Рейнмар был тем, кто играет музыку, а Эрхарт тем, кто ее пишет. Не в прямом смысле, конечно. И все же это не отнимало ни толики у той гордости, которую испытывал Рейнмар, глядя на него сейчас. Он со стуком отставил тарелку и легко соскочил с качелей. Куриц больше не было, и обе калитки стояли открытыми, а потому он не выдал свое присутствие до самой двери курятника, где шутливо ткнул Эрхарту под ребра — излюбленная шутка его первых партнеров по фильмам. Тогда все были подростками и пугать друг друга казалось веселым. Сейчас отчего-то тоже. — Тебе помочь? — спросил Рейнмар, пропустив мимо ушей гневную тираду о с каждым годом все приближающемся сердечном приступе. Эрхарт тут же изменился в лице. — Я не напортачу, обещаю! Ну, то есть, я очень постараюсь не напортачить. Вдвоем же быстрее управимся. Рейнмар подбадривающе похлопал его по спине и заставил себя улыбнуться еще обаятельней. Ему совершенно не понравилось то, что вдруг отразилось в глазах напротив, но что-то подсказывало, что лучше этого не выдавать. — Нет, не утруждайся. Я сам. — Да брось, будет больше времени отдохнуть. Я думал, ты был бы рад спихнуть часть работы на меня. Ну, неделю назад уж точно. — Да. Неделю назад — да. Эрхарт кашлянул, в который раз проводя пальцем по шляпке давно вбитого гвоздя. Рейнмар украдкой помрачнел. Он не так уж хотел помогать, раз уж на то пошло, но вот эта реакция сбила все планы. Эрхарт с легкостью мог бы дать ему потаскать гвозди или вроде того, а потом отправить разминать ногу, но вместо этого до жути подозрительно мялся и отводил странно поблескивающие глаза. — Ты что, возбуждаешься, когда тяжелую работу делают белоручки? — попытался отшутиться Рейнмар, буквально почувствовав то противно-тягучее смущение, сковавшее Эрхарта. — Сейчас-то я не очень подхожу под это определение. Я даже не порезался, когда делал салат. Эрхарт даже не хохотнул. Рейнмар тут же бросил играть саму беззаботность, выровнялся и предупредительно сложил руки на груди. Он чувствовал, что что-то не то. Не в плане работы, а глубже. Там, откуда блестело то напугавшее его чувство в синеющих пуще прежнего глазах. — Эрхарт, почему ты не хочешь, чтобы я тебе помогал? Если тебе нужно побыть одному и обдумать что-то, а я тут навязываюсь, то так и скажи. Я не обижусь, правда. Вдруг тебе, как тогда… — Нет. Все… все нормально. — Эрхарт перестал делать вид, что гвоздь ему настолько интересен, и наконец обернулся. — Я не поэтому. Райни, я просто не хочу утруждать тебя. Ты и так… много мне дал. Сначала Рейнмару хотелось фыркнуть, потому что это звучало забавно с учетом их утра. А потом блеск в отражающих его перекошенное от недоумения лицо глазах усилился, и он вдруг понял, почему тот так его встревожил. Точнее сказать — вспомнил. Он уже видел такой. Видел и у себя, и у других. Этот пугающий взгляд человека, получившего что-то такое, к чему совершенно не был готов. Что-то такое, чего, как ему казалось, не заслуживал. — Ты ведь не про секс, да? — угрюмо уточнил Рейнмар. Эрхарт пожал плечами и молча вернулся к работе, примеряя место для нового гвоздя. Конечно, он говорил не про секс. Это было так очевидно, что Рейнмар едва не ударил себя по лбу. Ему стоило заговорить об этом утром, но он предпочел сосредоточиться на другом. Ему казалось, что именно это вызовет бо́льшие переживания, а не… Черт, ну и идиот. Сам же не раз и не два отмечал, насколько схоже их с Эрхартом положение, неужели не мог догадаться? Да он бы даже реагировал так же! — Это не бартер, Эрхарт. — Рейнмар мягко дотронулся до его потянувшейся к висящему на поясе молотку руке. — Ты не должен мне чего-то за это. — Но я не сказал того же вчера, — справедливо, как ему казалось, отметил Эрхарт, послушно оставляя инструмент в покое. — Я привык. Рейнмар беззаботно усмехнулся. Во фразе этой не было обиды или горечи. Он правда привык, что никто из тех, кто становится ему бесконечно дорог, не говорит и слова о любви. Ни родители в детстве, ни Пауль. Отчего это начинать делать Эрхарту? Рейнмару с лихвой хватило и того, что он принял его любовь, а не растоптал ее, как сделали то много лет назад Рюдигер с Надин, или проигнорировал, как Рауе. — Не переживай об этом. Мне достаточно и того, что ты рядом. — Он снова улыбнулся, последний раз похлопывая его по плечу. — Но сейчас, наверное, лучше дать тебе побыть одному, да? Заканчивай здесь, а я придумаю, что приготовить на ужин, а то ты наверняка проголодаешься. Эрхарт что-то бесцветно мыкнул. Рейнмар кивнул и, сунув сжатые в кулаки ладони в карманы, заковылял к передней калитке. Можно было пройти через спальню, но он совершенно об этом не подумал — мысли были заняты другим. Рейнмар все гадал, что же ему стоит сделать, чтобы Эрхарту стало чуточку лучше, иначе он просто сгорит со стыда за то, что загнал его в эту ситуацию своим расхлябанным языком. — Райни, — раздалось вслед, не успел Рейнмар поравняться с забором. Он подбадривающе улыбнулся, поворачиваясь. На Эрхарте лица не было. Даже капля пота, скользнувшая у него вдоль скулы, показалась обжигающе ледяной. Многих усилий Рейнмару стоило не нахмуриться. — Да? — Я люблю тебя. Теперь уже Эрхарт пытался — скверно, конечно, но как мог — подбодрить его улыбкой и взглядом, а Рейнмар белел до тех пор, пока цветом не сравнялся с забором. Ему показалось, что он умер, потому что сердце, еще вчера так активно старавшееся сломать ему ребра, замолкло вовсе. Ноги подкосились, и он обязательно упал бы, не окажись за спиной все того же чертового забора. Какой раз в жизни он это слышал? Миллионный? Как слово — да. Потому что ему частенько говорили подобное мимоходом, когда он старался просочиться вдоль баннерной стены через прессу. Визжали и вопили, порою срывая голос, но до того бездушно, что в грудине образовывалась яма плесневелого яда. Никогда то «люблю» не звучало так, как сейчас. Миллионный раз стал одновременно первым. В детстве Рейнмар думал, что это будет как в фильмах — с классической музыкой, в красивом месте вроде ресторана или обзорной вышки. И он, и человек, что скажет ему это, будут в лощенных нарядах, надушенные лучшими духами и с карикатурно-радостными выражениями лиц. Рейнмар стоял в глухом лесу в старых растянутых шортах с пятном масла на штанине под аккомпанемент примащивающегося к обеду комарья. Пах он ментоловым гелем для бритья и укропом. Единственное, что совпадало — карикатурность лица. Да и то не радостная, а шокированная. Эрхарт тоже стоял в шортах с чуть покосившимся ремнем для инструментов, тоже белый, как полотно, пахнущий нагретым на солнце вином и потом, тоже без улыбки на лице — ее он престал строить, когда Рейнмар едва не свалился ничком на землю. И сцена эта была скорее из немой довоенной комедии, нежели из романтического фильма. Это продлилось секунд пять, пожалуй. Комар только-только подобрал лакомый кусочек в виде шеи, как Рейнмар сорвался с места и в считанные секунды скрылся в медвежьих объятиях Эрхарта. Сердце наконец заухало так, как должно было, и у Рейнмара разом пульсацией сковало глотку настолько, что он даже рот открыть не мог — до того было больно шевелиться. Эрхарт ткнулся носом ему в макушку и облегченно выдохнул. Вином стало пахнуть еще активнее, но Рейнмар не обратил на это внимание. Он вообще ни на что его не обращал. Та выглаженная картинка из детства рассеялась, и он вдруг понял, что никогда не наделял ее самым главным. Эмоциями. Он ни разу не думал о том, что станет чувствовать, когда ему впервые признаются в любви. И дело тут было не в забывчивости или рассеянности. Рейнмар просто… не верил. Не верил, что кто-то ему действительно может это сказать. Все его познания о любви заканчивались кулаками Рюдигера, отворачиваниями Надин и дружбой великовозрастного соседа. Рейнмар знал, что делать с безответной любовью, но с такой… Она была такой непонятной. Как и вчера, ему хотелось одновременно прижать Эрхарта до невозможного близко и ударить его. Как будто его мозг не мог справиться с этой нагрузкой и отчаянно искал хоть какие-то выходы для разрядки. А еще… Это было так странно, но он словно стал любить его еще сильнее. Как впервые накормленный домашней едой ободранный помойный кот. Как вчера — избитый хозяевами пес, нашедший покой у оказавшегося поблизости мальчишки. — Спасибо, — тихо проговорил Эрхарт, не успел еще Рейнмар отстраниться от его губ. — Ты опять? На секунду желание ударить едва не пересилило. Он смерил его суровым взглядом, но в конце все равно заулыбался как дурак. — Нет, я не… — Эрхарт на мгновение виновато потупил взгляд, прижимая его ладони к своим щекам. — Спасибо, что появился здесь. Приятно будет знать, что у меня было что-то настолько потрясающее. Реальность обожгла. Рейнмар тут же одернул руки, прижимая их к груди. Он ясно, ужасающе ясно понял, что́ имел в виду Эрхарт. И от этого гулко стало пульсировать в висках. Жар, распластавшийся у него вдоль ребер, сменился зверским холодом. — Прости. — Эрхарт нервно поймал его ледяные руки в свои и притянул ближе, пытаясь согреть. — Я не должен был об этом заговаривать. Мы же… типа забыли. Да. Да, они действительно это сделали. Пообещали, что забудут. Не друг другу, но мысленно — так, что оба поняли. Но Эрхарт все равно об этом думал. А Рейнмар все равно помнил о ружье под постелью. И вчера. И сегодня. Как бы ни старался отворачиваться от жестокой правды — помнил, держал в голове, как вбитую церковными увальнями молитву. И это стегало его по коже электрическим проводом каждый раз, когда становилось слишком хорошо. Как отцовский ремень в детстве — чтобы не расслаблялся. Отличные оценки еще не значат, что он заслужил. — И тебе тоже спасибо. — Рейнмар вымученно улыбнулся, соприкасаясь с Эрхартом лбами. По коже приятно царапнула чуть влажноватая ткань. — Ты тоже… потрясающий. Он чертовски хотел сказать ему, что по приезде обратно станет нюхать весь предложенный кокаин, лишь бы хоть на мгновение вернуться сюда и увидеться вновь. Казалось, это перекроет так хладнокровно планирующееся самоубийство, даст понять, что не у него одного будет поставлена жирная точка в судьбе после того, как все кончится. Но Рейнмар промолчал. Пусть Эрхарт думает, что все у него будет хорошо. Ему от этого легче. Рейнмар по глазам видел, что легче. — Все, заканчиваем, а то я правда нихрена не успею. Эрхарт тихо рассмеялся, и питон вокруг солнечного сплетения ослабил хватку. Рейнмар усмехнулся, смаргивая жжение под веками, кивнул и зашагал к калитке, исключительно формальности ради уточняя: — Все еще не дашь мне помочь? — Нет, а то отобьешь себе все пальцы молотком. Займись лучше едой. — Мне стоит заделаться в суфражистки, знаешь ли. Эрхарт снова рассмеялся, а Рейнмар снова улыбнулся. Он знал, что еще вспомнит о ружье сегодня, когда станет ложиться спать, но сейчас выкинул его из головы. Показательная порка закончилась, нужно успеть залатать раны. Правило, знакомое ему с детства.