Соляр

Эрхарт и правда нихрена не успел. До вечера он возился с курятником и с так неожиданно потекшим бачком в уборной, пока Рейнмар выкладывался на все сто сорок шесть процентов на кухне, стараясь не спалить дом. И все это — под утробное сопение Хьюго. После обеда тот решил никуда не уходить и весь день провел дома, будто проверял, не пришло ли хозяевам в голову устроить бедлам после всех пережитых событий. Казалось, пес обо всем догадался — слишком уж подозрительно смотрел он на Рейнмара, когда тот время от времени возвращался со двора, куда выходил исключительно за уточнением рецепта, с раскрасневшимися щеками и раза эдак в два повеселевший. А после Рейнмар, тщательно покопавшись в запасах пластинок, снова включил проигрыватель. Нашел старое и изрядно потрепанное издание Эрика Сати — сборник его «меблировочной музыки», почти такой же, как если бы играл он сам. Ему показалось, что так вечер станет еще замечательней — весь такой из себя романтичный, с разлитым по стаканам вином и почти не подгоревшей едой. К тому же музыка всегда помогала ему отвлечься. Было не то чтобы поздно — небо за открытой настежь дверью только начало темнеть, а мошка пока еще неохотно слеталась на оставленный на крыльце фонарь, который стоял там с тех пор, как Рейнмар едва не наглотался мух. Стол выглядел почти презентабельно — краткий курс сервировки, наспех пройденный им перед съемками очередного фильма, дал о себе знать. Да, не было изысканных бокалов и специальных вилочек, а вместо белоснежных тканевых салфеток лежал бумажный рождественский набор, но кому до них какое дело? Уже на второй порции вина станет совершенно все равно из чего его пить, а окружение покроется пьяной дымкой. — Мне стоит выдать тебе диплом повара, — улыбнулся Эрхарт, резво сминая добрую долю гарнира. — Нет, правда, вышло замечательно. Особенно с учетом того, как быстро ты научился. — Я спалил картошку, — саркастично заметил Рейнмар, демонстрируя вилку с виновницей так и не случившегося пожара. — Да? И почему ты это сделал? В этот раз Эрхарт улыбнулся слишком уж заразительно — одновременно хитро и чуть смущенно, так, что Рейнмар тут же зарделся и стал отфыркиваться. Было несусветной наглостью напоминать об этом! Он всего-то задержался на улице чуть дольше положенного. Ну, минут на десять дольше. Может, на пятнадцать. Двадцать — край. — Из-за тебя. — Он вперил в Эрхарта напускно недовольный взгляд и глотнул еще вина. — Вот именно. Так что говори комплименту «спасибо» и не выделывайся. Рейнмар не смог не засмеяться его киношному выражению лица — как будто на переговорах с мафией, ей-богу. Эрхарт хохотнул в ответ, и на этом их надуманный конфликт был завершен. До конца ужина никому и в голову не пришло упомянуть сцену у курятника. Рейнмару было достаточно отвлекающей музыки и того, как теперь на него смотрит Эрхарт — еще теплее и влюбленней, будто стараясь повторить признание не словами, а взглядом. И Рейнмар жадно впитывал это, потому что знал, что больше на него так смотреть никто и никогда не будет. После он снял пошедшую по десятому кругу пластинку и сыграл ему свой заученный плейлист, начавшийся и закончившийся тем, что заменяло Рейнмару слова так же, как и Эрхарту — глаза. И он очень надеялся, что тот это понимал. — Может, продолжишь учить меня своему этому Пахельбелю? — с характерным пьяным заиканием спросил все это время просидевший на лавке рядом Эрхарт, укладывая Рейнмару ставшую свинцовой голову на плечо. — В таком-то состоянии? У тебя пальцы гнуться не будут. — Но я хочу. — Надо было думать раньше и не напиваться так. В ответ что-то неразборчиво, но явно с обидой мыкнули. Рейнмар тяжело вздохнул и встрепал уже взъерошенные кудри. — Давай завтра. Я помогу тебе с крышей, отдохнем, а потом сядем играть, хорошо? А теперь нужно идти спать. Он уже предпринял попытку подняться, как Эрхарт неожиданно резво выпрямился и нервно, почти горячечно схватил его за руку. — Нет! Рейнмар замер в ступоре. Тон Эрхарта показался ему странным — он никогда так не говорил. Он будто бы… боялся? И страх этот не был сиюминутным, как бывает при громких звуках или пугающих силуэтах, вдруг замеченных в темноте, а каким-то укоренившимся, принятым и запрятанным поглубже. Таким, какой выползает наружу только тогда, когда человек перестает контролировать себя в полной мере. — Давай… Не знаю, давай что-нибудь еще поделаем, а? Эрхарт вцепился в него сильней. Рейнмар тяжело сглотнул, постарался улыбнуться и уложил ладонь ему на покрывшуюся пьяными пунцовыми пятнами щеку. Она была горячей. Это ничего особого не значило, но Рейнмар все равно выдохнул. Он бы испугался во сто крат сильней, окажись она прохладной. — Уже поздно, а ты пьян. — Рейнмар старался говорить как можно ласковее, усаживаясь обратно на скамью. — Не беспокойся, за завтра все успеется. Давай ляжем и… — Нет, не успеется. И как я вообще могу спать? Завтра же будет… Завтра… Эрхарт запнулся, отвел взгляд и нервно сжал кулак, будто не давая себе проговориться. Страх его едва не всплыл на поверхность окончательно. — Давай ты еще поиграешь? Он снова взглянул на Рейнмара — по-прежнему тепло, пусть и немного пьяно, и паника отступила. Испуг все еще был там, на дне, но скрылся за пеленой так, что опознать его не вышло. Несмотря на бутылку влитого в себя вина, Эрхарт смог взять контроль над телом и эмоциями. Рейнмар удивился бы, если б нет. Он делал это долгие годы там, в семье, и наверняка научился вовремя прикусывать язык или переводить тему. Рейнмар сыграл еще раз, щекой привалившись к колючим кудрям. Эрхарт снова лег ему на плечо и почти не моргая смотрел на порхающие над клавишами пальцы, точно завороженный. Он тоже впитывал. Рейнмар это понял, когда поднимался за нотами к Пахельбелю, а Эрхарт ни на секунду не отвел от него взгляда. Даже тогда, когда он выскользнул на крыльцо погасить фонарь. Это даже не образовалось в цельную мысль и уж тем более не слетело на язык, но что-то в глубине Рейнмара прекрасно знало, чего так испугался Эрхарт. А потому до самого рассвета никто из них не сомкнул глаз. Помогать с крышей вышло труднее, чем Рейнмар себе представлял. Сначала он полез на притащенную стремянку, но от высоты поплыло в глазах, так что пришлось угрюмо подавать инструменты. И все равно из-за постоянно запрокинутой головы немного побаливало в висках. — А я говорил, — в который раз повторил Эрхарт, спускаясь со стремянки и отряхивая руки. — Нет, я, разумеется, ценю твое рвение помочь, но лучше доверить все профессионалам. Ты ведь не станешь забирать у нанятого маляра краски, так? — Нанятый маляр не готовит мне на завтрак стол из трех блюд и получает за свою работу деньги, — фыркнул Рейнмар, подхватывая ящик с инструментами. — А ты — только спасибо. Нужно же было… как-то еще отблагодарить. — Мой терминал вполне поддерживает оплату поцелуями. Эрхарт остановился на середине ступеней, многозначительно выгибая бровь. Рейнмар показательно закатил глаза и буркнул что-то про несуразные цитаты с девичьих страниц на «Фейсбуке», однако мысленную пометку себе все же сделал. Ему правда не стоило навязываться с помощью, но Эрхарта не хотелось оставлять и на минуту. Да даже на долю это сраной минуты. То странное нечто, замеченное вчера в его глазах и тут же перенятое Рейнмаром, с рассветом только окрепло, а потому он таскался за ним повсюду. Даже если это «повсюду» включало в себя прополку сорняков. — Тут же даже овощей уже нет, — скулил Рейнмар, выдергивая из опустевшей земли очередной пучок и тут же принимаясь брезгливо чистить ногти. — А сорняки есть, — отрезал Эрхарт, незаметно вытаскивая копошащегося прямо под рукой Рейнмара червяка. — Ты сам виноват, что вчера все утро… отвлекал меня. — Так мы это теперь называем? Сегодня я тебя тоже «отвлекал», но на это ты не бухтишь. — Потому что это не заняло два часа. Знаешь, что́ можно было успеть за те два часа? — Вынести мне мозги? Рейнмар презабавно скривился, окидывая его смешливым взглядом. Эрхарт же закатил глаза и, чтобы не продолжать этот вот-вот грозивший затянуться надолго бессмысленный спор, быстро заткнул его поцелуем. Сработало отменно. Рейнмар даже язвить бросил. С коробками он тоже вызвался ему помогать. И тут вышло намного лучше, чем с крышей. Рейнмар бережно упаковывал брелоки так, чтобы они ни в коем случае не повредились при транспортировке, укладывал разом ставшие ненужными инструменты в импровизированный склад, где выучил вообще все, хотя раньше ему казалось, что это сплошное месиво, и протирал полки от пыли и налетевшей пыльцы с листьями. Эрхарт возился с уборкой в гостиной и время от времени выглядывал, чтобы Рейнмар его не терял. Все это до боли напоминало типичную семейную сцену, случающуюся каждое воскресенье или вроде того, но над головой все равно висела туча осознания. Они не были семьей. А это не было типичной сценой. Они убирались, чтобы потом, когда Эрхарт приедет сюда в последний раз, пыли было не так много. И, прокрутив это в голове, Рейнмар едва не разломал попавшийся под руку брелок — так сильно сжал пальцы. — У меня для тебя кое-что есть. Из мыслей вывел веселый голос Эрхарта. Рейнмар натянул приветливую улыбку и опустил брелок к остальным. Нужно продолжать играть эту непривычную, но такую желанную роль. Иначе все будет испорчено задолго до того, как закончится. А этого хотелось меньше всего. — Обещанный портрет? — Не только. Эрхарт широко улыбнулся, коротко ткнулся носом ему в шею, прижимаясь со спины, и сунул руку куда-то под стол. Послышался стук, будто кто-то рассыпал целую горсть гороха, и на широкой мозолистой ладони бутоном диковинного цветка распустился браслет. — Решил, что, раз тебе не нравится ведьмин, нужно заменить чем-то другим. Не смотри, что он такой убогий по дизайну, пришлось собирать из остатков прошлых попыток делать что-то такое. — Боже, он такой крутой… Эрхарт смущенно рассмеялся ему в затылок, прежде чем дать развернуться к себе лицом. Рейнмар забавно изломил брови, аккуратно взял его за запястье и еще раз жадным взглядом окинул браслет. На невидимой леске были натянуты бусины — крохотная копия детских цветастых кубиков с буквами. Слова было два. Между — их подтверждение. Небольшая глиняная и поблескивающая от лака голова лягушки. — Мой лягушонок, — прочитал Рейнмар, пропуская один странный смешок. Он чувствовал себя мечтательной девушкой, перед которой в самый неожиданный момент встали на одно колено — так, как она воображала с самого детства. — В свою защиту скажу, что изначально хотел «моя любовь», потому что это прозаичней и милее, но мне не хватило букв на «любовь». Пришлось экспериментировать. Эрхарт снова рассмеялся, привлекая уткнувшемуся ему в шею Рейнмара ближе. Никто из них не заговаривал о том, что браслет был сделан задолго до того, как прозвучали те слова у курятника или в спальне. Хотя на ум пришло обоим. Рейнмар даже не задрожал, догадавшись, что именно так Эрхарт и хотел ему признаться. — Позволишь надеть? — спросил он, когда мысль об этом перестала обухом бить по вискам. Рейнмар с охотой закивал. Руна, которую дала ему ведьма, в мгновение ока оказалась на столе и так же быстро вылетела из головы. Она, кажется, должна была его спасти. Теперь того не требовалось. Миссия ее была выполнена. Можно даже сказать, что с лихвой. Запястья коснулась прохладная пластмасса, а затем и горячие пальцы. Тихо щелкнул замок. Рейнмару подумалось, что это снова стало похоже на то сравнение, что пришло ему в голову не так давно. — Думал, что будет смотреться хуже, — улыбнулся Эрхарт, бережно поворачивая его руку так, чтобы гуляющий по мастерской солнечный луч смог поиграть с поблескивающими кубиками. — Тебе, видимо, вообще все идет. Даже эта ужасная рубашка. — Не оскорбляй ее! — Рейнмар наигранно скуксился, поправляя манжет. — Она шикарная, хоть и отдает цыганщиной. — Ладно, не буду спорить с гуру. — Кстати, об этом… Рейнмар осторожно взял Эрхарта за руки, поглядывая на лестницу. Он оставил подобранную одежду на втором этаже и заговорить о ней, вообще-то, стоило бы только после того, как оба они примут (желательно вместе, но вряд ли то жалкое подобие кабины это выдержит) душ, однако Рейнмар опасался, что иного случая так подвести к этой затее может и не выдаться. — Только не ругайся, ладно? Я знаю, что тебе это не очень приятно, но… Я на днях нашел неплохую одежду, и ты мог бы… ее померить. Если хочешь, конечно! Если нет, то просто забудем об этом и… — С радостью. Эрхарт подбадривающе улыбнулся и коротко коснулся его ладони губами. Рейнмар удивленно округлил глаза. Он был готов к слезным мольбам — без перебора, но таким, чтобы уговорить. Еще был готов отступить и засунуть свой интерес куда подальше. Но к этому — уж точно нет. — У тебя хороший вкус, будет интересно посмотреть, что ты выбрал. — Ну… там не то чтобы было из чего выбирать, но я старался. Рейнмар невольно улыбнулся, разом оживляясь и вытягиваясь, точно струна. Ему стало до того приятно, что Эрхарт согласился, что об уборке, собственных переживаниях, неумолимо идущем вперед времени и остальном бреде тут же забылось. — Мне, наверное, лучше принять душ да? — уточнил с теплой улыбкой Эрхарт, оглядывая его засиявшее лицо. — Не хотелось бы, чтобы эта твоя одежда пропахла потом. — Может, после уборки? Зачем тебе бегать дважды? — Я уже закончил. Не переживай. Притащи пока все в комнату, я подойду минут через десять. Он опоздал на две минуты. Рейнмар не хотел считать, но по-другому не вышло — ему совершенно нечем было себя занять в этой бесконечной муке ожидания. Проверенные сотню раз вещи ровной стопкой лежали на постели — по-прежнему на той, что на втором этаже. Спустя три бесцельных круга по дому было решено, что переодеваться все же лучше там, поскольку нормального зеркала больше нигде нет. — Я в этом не спарюсь? — уточнил с усмешкой Эрхарт, оглядывая исключительно черную стопку. — Или это что-то вроде набора на похороны? Рейнмар застыл. Не потому, что шутка Эрхарта показалась ему оскорбительной, а потому что в голову влетела позабытая мысль. Да, с черным действительно перебор, стоило бы разбавить… И он ведь уже придумал как именно! Но помимо этого Рейнмар вспомнил и о своем «бартере» — вещи, что он дал Эрхарту в один из первых дней, чтобы «оплатить» проживание. И теперь две эти детали состыковались так удачно, что он чуть ли не забыл оповестить, что все в порядке, когда ринулся вниз по лестнице. Эрхарт в смятении заправлял в брюки бадлон, когда он вернулся и стал паровозом дышать где-то сзади. Бесцеремонно вытащенная из шкафа рубашка болталась на предплечье, а найденную на одной из полок стеллажа цепочку Рейнмар сжимал в руке, искоса поглядывая на собственное отражение. Взъерошенный идиот с красными пятнами на лице ему определенно не нравился, хотя его схожесть с Джин в первые годы ее работы была более чем забавной. — Это тоже? — уточнил Эрхарт, поднимая ремень. Вид Рейнмара он благоразумно решил не комментировать. — Да. Я там… сделал кое-что. Именно поэтому Эрхарт и спросил. Об этом подумалось тут же, потому что настороженный, но крайне невнимательный взгляд его вновь метнулся к поблескивающей золотом тонкой цепочке. Следом туда потянулись и пальцы. И только потом в глаза бросился медвежонок, а лицо Эрхарта удивительным образом разгладилось. Он вспомнил. — Значит, вот какая у тебя была идея. Его губы тронула легкая, но крайне заразительная улыбка. Рейнмар улыбнулся в ответ. — Именно. — А если бы я отказался? — Ну… я бы поплакал для вида, но простил. Он коротко рассмеялся, наконец выравнивая дыхание, и шагнул поближе. Тихо звякнула пряжка ремня. Эрхарт поправил цепочку, чтобы медвежонок не прятался в кармане, и разгладил небольшую складку на животе. Было видно, что ему несколько некомфортно — брюки чуть узки в талии, а не растянуты донельзя, как он привык, бадлон плотно прилегает к телу, а не висит мешком, стесняя движения, а ремень и вовсе будто содрали с рокера. И все же он честно пытался. И Рейнмар это ценил. — Я подумал, что тебе будет привычней и приятней, если я возьму что-то из твоего, — проговорил он, протягивая рубашку. — Только чуть подкатай рукава, а то у бадлона они короткие, а со спущенными будет казаться, что до запястья. — Спасибо. Рейнмар не понял, к чему это относилось. К совету или к поступку. Может, к тому и другому, но уточнять он не стал — как завороженный стал смотреть на то, как Эрхарт орудует с рукавами. — А цепочку зачем принес? Рейнмар едва не вздрогнул, выныривая из разом затопивших его мыслей, и на автомате протянул ему растопыренную ладонь. Повезло, что широкие звенья цепочки зацепились за пальцы, и она не упала. Но Эрхарт все равно ее не взял. Сначала подумалось, что просто не хочет, а потом Рейнмар догадался. Он должен сам ее на него надеть. Это было как-то… символично, что ли. — Знаешь… — ухмыляясь, заговорил Эрхарт, пока Рейнмар возился с застежкой, — я весь день думаю только о том, как бы ты меня раздел, а в итоге ты меня одеваешь. Какова ирония. — Сразу после этого раздену, — пообещал Рейнмар, поправляя чуть завернувшийся воротник. — Я запомнил. Эрхарт коротко, как бы на пробу коснулся толстых звеньев и осторожно повернулся к зеркалу. Он будто боялся, что смотрящий оттуда человек покажется ему чужаком, и все медлил, разглядывая солнечные переливы на золоте. Рейнмар подбадривающе положил ему ладонь меж лопаток, и тоже нерешительно поднял взгляд на зеркало. На секунду пришла бредовая мысль, что он обознался. Зашел в чужую примерочную или вроде того. Только потом сообразил, что не было здесь никаких примерочных и что он сам все это затеял. Просто Эрхарт выглядел… по-другому. Нет, лицо было тем же, кудри по-прежнему лежали крайне хаотично, брови давили массивностью, а поперек лба темнела морщина, однако… Эрхарт больше не был человеком, нашедшим его полумертвого на крыльце. Он был тем, кого Рейнмар привык видеть там, за лесным массивом — поджарый, выпрямившийся, разом похудевший на десяток кило, эдакий завсегдатай серединных мест у бара — тех, где легче всего высматривать пару себе на ночь. Черт, даже его медвежий образ обрел флер дорогущего спортзала. Его это восхитило. Потом напугало. А затем снова восхитило. Рейнмар не мог отрицать, что выглядел Эрхарт великолепно, но все же… Он хотел, чтобы он оставался тем, кого Рейнмар встретил здесь, в лесу. Был им полностью, а не только на одну десятую — ту, что теплилась в зеленой рубашке в клетку. Почему он следом вновь поменял мнение? О, все было до крайности прозаично. Рейнмар понял, что, как бы не цеплялся он за лесной образ, именно так бы и ходил Эрхарт, стань они встречаться в обычной жизни. И тогда та самая одна десятая показалась ему в сотню раз привлекательней. Теперь она была не отголоском, а напоминанием, как кулон с фотографией или подаренное кольцо. Теперь зеленая клетка поношенной рубашки выглядела проросшим в трещине асфальта одиноким цветком. Рейнмар мечтательно улыбнулся и снова оглядел отражение. Эрхарт смотрелся хорошо. Они смотрелись хорошо. Один темноволосый, мускулистый и грубый чертами, второй — выгоревший чуть ли не до белого блондин, тонкий и вытянутый, как надувной человечек на заправках. Они будто пришли из разных миров, но это и делало их пару такой гармоничной. Именно так, пришло в голову Рейнмару, и стал бы думать всякий, кто встретил бы их на улице. Мысль об этом неприятно кольнула в груди. Ему ужасно захотелось проверить. Взять Эрхарта за руку и пройтись с ним по берлинским улочкам, а на следующий день вместе смеяться над тысячью и одной статьей, что обязательно накатают бездарные таблоиды. С фотографиями, убогими рассуждениями, комментариями забытых всеми звезд и прочими прелестями. Обычно Рейнмара это раздражало, но будь рядом Эрхарт — стало бы веселить. Он надеялся, хоть знать наверняка не мог. И не смог бы. — О чем думаешь? — с легкой улыбкой спросил Эрхарт, не глядя ловя его ладонь в свою. — Что одежда красивая. — Красивая. — Эрхарт кивнул, но взгляд его, впрочем, ни на секунду не соскользнул с возвышающегося за плечом лица. — Спасибо. — Кажется, ты уже сегодня придумал, чем лучше благодарить. Рейнмар быстро вернул себе привычное выражение лица. Он еще помнил о своем обещании — не портить все заранее. А потому не собирался говорить и слова о том, о чем думал до этого. Впервые в жизни он радовался, что актер — смог достоверно сыграть беззаботность. Эрхарту это нужно было. А потому он был счастлив продолжить спектакль. Ему пришлось одеваться во второй раз. Рейнмар же предпочел весь оставшийся день проходить в шортах. Не накинул он рубашку даже тогда, когда на улице поднялся прохладный ветер, сквозняком гуляющий через все открытые двери. Впрочем, никто и не возражал. Рейнмар лежал на диване с тарелкой омлета и сурово переглядывался с умильно глядящим прямо в глаза Хьюго. Этот пес раздражал его все больше — он съел целую миску с горкой, но все равно упрямо выпрашивал все, что видел, даже если знал, что не будет это есть. И если Эрхарт каждый раз велся на эту дешевую провокацию, то Рейнмар уж точно не собирался. Победа была урвана спустя минут пять. Рейнмар устал ждать, когда его злобный шепот на трех языках подряд смогут перевести еще и на собачий, а Хьюго, получив последние дни валяющейся по всему дому без дела тростью по носу, с обиженным скулежом ретировался. Ужин был продолжен без эксцессов. — Даже посуду помыл, — присвистнул из-за спины Эрхарт, когда Рейнмар заканчивал возиться у раковины. — Вот что природа животворящая с людьми делает… — Не заставляй меня переводить эту шутку на тебя. Рейнмар, стряхивая с пальцев остатки воды, многозначительно выгнул бровь и стал противно скалиться, когда Эрхарт на мгновение выдал свое смущение потиранием мочки. Нет, Рейнмара, конечно, очень радовало то, как оживлялся Эрхарт, постепенно избавляясь от образа извечного ворчуна, однако и сам он не так уж и спешил расстаться с остатками своей желчи, на выработку которой ушли долгие годы. — А это тебе зачем? — он кивнул на небольшую коробку в руках Эрхарта. — Я думал, мы все упаковали. — Не все. — Но… Рейнмар запнулся, оглядываясь на аккуратно сложенную башенку у дверей. Всего несколько коробок, соседствующих с небольшими перевязанными холстами в плотной коричневой бумаге, похожей на ту, в которой обычно подают заказ на вынос в общепите. Он думал, что их будет больше, и только потом сообразил, что товар вроде брелоков, как бы многочислен он ни был, с легкостью умещается в небольших пространствах. Помимо брелоков там были еще расписные глиняные кружки и свечи, которые Эрхарт делал задолго до его попадания сюда. Их Рейнмар упаковывал первыми и даже урвал себе одну из свечей — резную и изящную, с ароматом лемонграсса. Хотел взять еще и кружку, но побоялся наглеть. — Разве ты делал что-то еще? Он снова посмотрел на Эрхарта. Казалось, тому одновременно и неловко, и совестно. Он будто жалел, что приходится об этом говорить, но знал, что нужно. Рейнмар нахмурился. Какая-то странная бессловесная мысль неприятно толкала его в грудь. — Нет. Я… Коробка для тебя, Райни. — Для меня? Он нахмурился еще сильней. Эрхарт помялся опустил коробку на пианинную лавку. Она словно жгла ему пальцы и давила своей тяжеловесностью так, что отнимались руки. Хотя на вид была пуста. — Да, для твоих… вещей. Подумал, ты захочешь что-нибудь забрать. Ну, свечу и… что ты там еще присмотрел? Я уже положил рисунок на дно, но нужно, пожалуй, переложить, а то он в застекленной рамке, может разбиться, если… Он что-то еще говорил, но Рейнмар уже не слушал. Не мог слушать. Он понял, почему та мысль так упорно билась в груди — тщетно старалась продраться через барьер, что он сам себе выстроил. Тот барьер, что запрещал последнюю неделю по капле собирающейся дамбе прорваться и затопить отчаяньем все его сознание. А теперь там пошла трещина, и вода помаленьку, но все же неумолимо заструилась по хлипким стенкам его никудышного самоконтроля. Он знал, что это рано или поздно нужно будет сделать, но слышать все равно было больно. Это было как перейти Рубикон — соберет коробку, и пути назад больше не будет. Она была печатью в его чистосердечном признании собственного бессилия перед судьбой, что играла с ним, как кошка с подбитым мышонком — давала полный утраченной надежды шанс выжить, а затем перегрызала горло. И все же Рейнмар взял коробку. Взял и осторожно, почти медленно понес в комнату. На портрет глядеть не стал, перевернутый уложив на подушкой устроенную снизу рубашку. Он хотел запомнить Эрхарта таким — живым, цветным и подвижным, а не грифельным и застывшим на веки вечные на бесчувственной бумаге. Рейнмар знал, что утонет в ней, когда кошка возьмется его добивать, но сейчас время еще не пришло. Тикало, напоминало, гудело противным комаром над ухом, но не пришло. И от этого было еще сложней — знать, что ужасное грядет, но не находить возможностей и сил предпринять хоть что-то. Рейнмар тяжело вздохнул и потянулся к пепельнице. — Все хорошо? — спросил привалившийся к дверному косяку Эрхарт. Рейнмар кивнул, аккуратно подравнивая широкую полоску скотча по бокам. — Выглядишь так, как будто нет. — Не бери в голову. Даже если все и правда не хорошо, это не повод портить настроение тебе. Рейнмар ласково улыбнулся. Он правда так считал. А еще очень надеялся, что, когда уложит свою коробку на остальные, невидимые душащие его руки пропадут с уже изрядно саднящего горла, и он вновь сможет сделать вид, что все в норме. Так долго играть и сорваться в последний день… Ну и глупость. — Райни, если я могу… — Нет, не можешь. — Рейнмар снова улыбнулся, беря его за руку и утягивая в гостиную. — Давай забудем, ладно? Я сейчас сяду играть на пианино, а ты — читать. И все снова будет хорошо. — Райни… — Нет. Молчи. Я же сказал, я сяду… — Райни. Эрхарт настоял. Голос его прозвучал тверже обычного, пусть и не потерял так быстро ставших привычными ласковых ноток. Рейнмар, освободив руки от обжигающей своей бессердечностью коробки, послушно замер. Он был готов молиться, чтобы разговора, тема которого витала в воздухе последние дни, не случилось. Да, он был бы логичным, но совершенно, абсолютно ненужным. — Просто обещай, что не будешь играть так, будто это последний раз. — Что?.. Рейнмар недоуменно моргнул. Тяжесть под кадыком усилилась сто кратно, но он понял, о чем речь. Не один он все это время отчаянно пытался играть. — То есть… Да, конечно. — Впопыхах натянутая улыбка получилась отлично. В другое время он бы непременно гордился. — Знаешь, я мог бы сыграть еще и завтра. Ну, вечером. — Да, завтра Эрхарт тоже улыбнулся, но в чертах его до ужаса читаемо просквозила болезненность. Рейнмар прижал язык к небу и ненадолго перестал моргать. Он умолял сознание дорисовать софиты и съемочную группу за окном. Ресницы у Эрхарта дрогнули, и он отвернулся, чтобы все не испортить в последний момент. Но Рейнмар все равно слышал все по голосу. — Конечно сыграешь, Райни. И послезавтра — тоже.