unforget

       - Обещаешь?       Единственное воспоминание о Кэйе, что сохранилось в его памяти, будто это было вчера.       Они сидели у винокурни, прислонившись к огромному дубу спиноми. Дилюк раздражённо утирал белоснежным рукавом (Аделинда убьет его, подумал он) неостанавливающуюся кровь из носа. Какие-то ублюдские выродки слуг его отца решили вновь напомнить Кэйе, что он не из этих мест. Указать, что ему тут не рады - что было ложью, конечно.       И если Кэйа, в виду кротости характера, лишь молчал им в ответ и кивал - задирам крайне не везло, когда Дилюк оказывался рядом.        - Конечно, Кэ, - он обхватывает своим мизинцем мизинец Кэйи, - пока я рядом никто больше не посмеет тебя обидеть, - а потом начинает говорить серьезно, точь в точь, как тогда, в залах штаба рыцарей, давая клятву верности и храбрости, - я всегда буду защищать тебя, клянусь.       Дилюк не может проигнорировать легкую грусть в лазури напротив - Кэйа растроган, но в то же время выглядит невероятно печально, будто наверняка знает: есть обещания, которых не сдержать.       Рагнвиндр младший тянется поцарапанной рукой к мягким щекам, пытаясь поделить ношу неведомой грусти, прокравшейся на юное лицо.       Его образ, мягкий и неуловимый, растворяется в воздухе; рассыпаясь песком в руках.       Дилюк закрывает за собой тяжелую дверь главного холла, оставляя Ли наедине с собой. Он прикрывает глаза, набираясь мужества, что раньше - иронично - на поле боя не было проблемой найти - и распахивает их, резко выдыхая спертый воздух.       Ноги привели его в помещение абсолютно идентичное предыдущему - рояль, роскошный ковер на резной плитке, несколько портретов Крепуса и матери Дилюка. Однако, большая часть свечей потушена - а в ногах клубится пугающего вида дым.       В углу, напротив рояля, господин Э. Он спокоен - умиротворение на его всегда паникующем лице выглядит неправильно.       Дымка немного рассеивается и он видит горы трупов вокруг господина Э - он даже может различить детали - кто-то из них Фатуи, кто-то служители бездны, а некоторые - безымянные бандиты. Натекшая с трупов кровь доходит до его коленей, отчего передвигаться становится намного тяжелее, а лодыжки будто тянут вниз призрачная хватка мертвецов.       Господин Э замечает его лишь тогда, когда между ними остается несколько метров. Поднимает голову, отвлекаясь от разглядывая своего отражения в алой жидкости.        - Я убийца, господин Рагнвиндр, - говорит он; в его голосе нет эмоций, - кому-то же надо этим заниматься, верно? Нести справедливость.       Дилюк не отвечает. Его справедливость выглядит как искажённые в ужасе лица мертвецов и обожжённая кожа, что отслаивается липкими слоями от мышечной массы.        - Ради Мондштадта, - голос господина Э неуверенный, но ему ничего не остается, кроме как верить своему обману до конца.        - Ради Мондштадта, - вторит Дилюк, ладонь прикладывая к груди, будто рыцарь перед последним боем.       Господин Э выдыхает и нащупывает в жидкости какое-то оружие; у его жизни больше нет смысла, кроме как продолжать то, в чем он лучше всего.       Рагнвиндр направляется к следующей двери, под мерное чавкание ножа, разрезающего гнилую плоть.       Аделина аккуратно стряхивает метелочкой несуществующую пыль с веревки, пританцовывая на шаткой табуретке. Лишь спустя несколько минут она оборачивается в сторону Дилюка, замечает его присутствие.        - Ах, господин Рагнвиндр! - восклицает она, будто бы с нетерпением все это время его ожидая.       Потолок холла завешан удавками разных размеров и длины, создавая жуткий декор.        - Добрый вечер, Аделина, - вежливо здоровается он, не отводя взгляд от того, как игриво гарцуют ножки служанки на каблуках, грозясь вот-вот подвернуться, опрокидываяс сгнившую табуретку.        - Вас ожидают в зимнем садике, - сообщает она важно, выбрасывая метелочку для пыли куда-то в угол и руками начиная разминать веревку, будто прикидывая нужный обхват.        - Кто?       Его вопрос повисает в мертвенной тишине холла. Губы Аделины растягиваются в улыбке:        - В отрицании нет спасения, господин Рагнвиндр.       Дилюк идёт сквозь холл, задевая головой необычные украшения. Он не оборачивается, когда слышит скрип падающей табуретки.       В зимний сад ведёт дверь с вставками из стекла. Онемение охватывает его конечности, а пальцы превращаются в желе, не способные схватить чёртову ручку, повернуть. С пятой попытки дверь отворяется, и он попадает в помещение - немного неухоженное, слегка заброшенное, но полное анемо бабочек красиво порхающих на свету.       Сделав пять шагов, его ноги подкашиваются, а его руки упираются в землю, из последних сил удерживая на весу ослабшее тело. Он устал, невероятно устал. Все эти 10 лет...       Земля под его ладонями теплая. Напоминает ему о беззаботном лете на винокурне. Пальцы натыкаются на что-то твёрдое среди корней и полусгнивших листьев.       Дилюк стряхивает пыль с находки и рассматривает под бледным, умирающим светом солнца - экзотичная сережка. Расколотый сапфир все также роскошно переливается под лучами, гранями отражая свет.       Рагнвиндр ощупывает большим пальцем скол серьги. Так равномерно разрезать такое деликатное, но прочное изделие мог лишь нагретое лезвие - и не простым огнем.        - Что такое, Кэйа? Чего застрял? - взволнованно спросил Дилюк, краем глаза следя за удаляющейся фигурой отца; им ещё не хватало для полного счастья потерятьсяна ярмарке Луди Гарпастум.        - А, - Кэйа сконфузился и отвел взгляд от так заинтересовавшего его предмета, - ничего, пойдём.       Дилюку не нравилось, когда он вел себя так зажато - будто бы возвращался в то несчастное состояние, когда Рагнвиндры только-только подобрали его с улицы. Несмотря на прохладную руку Кэйи, что потянула его в сторону Крепуса, младший Рагнвиндр с места не с двинулся, внимательно рассматривая товары купца. Сапфиры - и различные крашения с ними же.       Красивый драгоценный камень напоминал о лазури в глазе Кэйи.       Особенно Дилюку понравился большой камень в экзотичной и тонкой оправе, что так подойдёт к смуглой бархатной коже и послушному шёлку тёмно-синих волос.        - Можно пожалуйста, вот это! - он указал пальцем на приглянувшееся украшение, вызывая смешок у торговца своим крайне серьезным для мальца выражением лица.       Под неверующим, восхищенным взглядом Кэйи он отвязал от своего ремня мешочек моры, что дал ему отец на личные траты. Все его месячные накопления - маленькая цена за то, чтобы порадовать Кэйю.       Он помнит как счастливо улыбался Кэйа, любуясь на свою новую сережку в отражении зеркала.       Он помнит тихую, смиренную улыбку Кэйи, когда охваченный пламенем клеймор Дилюка разрезал серьгу, словно нож масло, а потом продолжил нести разрушение, нанося чудовищную, зияющую рану.       Поцелуй в щеку за подарок - от которого Дилюк покраснел намного сильнее, чем от поцелуя соседской девчонки.       Кровь на губах, что тогда подарили ему первый важный поцелуй в его жизни. Кашель.        - Спасибо, Дилюк, - искреннее, простое. Дилюку приятно осознавать, что этот подарок всегда будет напоминать о нем Кэйе, даже когда они не будут вместе. Хотя, не то чтобы Дилюк позволит этому произойти.        - Дилюк... - слабое, умирающее. Как тогда, в ванной отеля. Нет, нет. В последний раз, под ливнем. Как тогда, когда Дилюк-       Он безвольно падает на землю, не обращая внимания, что земля засыпается в сапоги. Расфокусированный взгляд всматривается в камень в дрожащей ладони, пока мир вокруг - теряет свое значение в очередной раз.       Легкие разрывало от нехватки воздуха - но он никак не мог заставить себя вдохнуть. Больше Дилюк не хотел дышать.       В углу камня можно было разглядеть засохшую кровь, что оказалась непреклонна к попыткам природы уничтожить её. Это все, что осталось.        - Кэйа...       Дверь в зимний сад со скрипом открылась: в помещение вбежала Ли, пребывая в крайне хорошем настроении - будто бы до сих пор надеялась найти Кэйю.       Она оббежала недвижимую фигуру Дилюку и села на корточки, обращаясь к нему:        - Так вот ты где, зануда! Ты нашёл братика? - девочка спрашивает, не обращая внимания на выражение полное боли напротив, - если нет, хватит рассиживаться, пошли дальше искать!       Она толкает его в плечо, пытаясь достучаться, поторопить.        - Ли... братик мёртв.       Девочка хлопает ресницами непонимающе, а потом злится - её брови складываются домиком, а глаза наполняются лютой ненавистью.        - Лжец! Лжец! - кричит она, тыкая пальцем ему в грудь, - ты врешь!        - Нет, я говорю правду, - вторит Дилюк тихо.       По скапливающимся слёзам в уголках её глаз видно, что в этот раз Ли поверила ему.        - Он... он умер потому что ему было... - она резко вдыхает воздух, безуспешно пытаясь сдержать слёзы, - грустно?       Как бы бесчувственен Дилюк не был, он не мог сказать правду, глядя её в глаза. Рагнвиндр отводит взгляд, переключаясь на поломанную серьгу, и сжимает челюсти до играющих желваков.        - Нет, я убил его.       Получается намного легче, чем Дилюк предполагал. Он чрезвычайно устал. Он не мог больше убегать, как бы хорошо у него это не получалось.       Девочка замирает; Рагнвиндр прикрывает глаза, ожидая вспышки гнева.        - Ты убил братика? - её голос дрожит, - з-зачем ты это сделал?       Маленькие ручки вцепляются в ворот сюртука, пытаясь встряхнуть - кулаки бьют в его грудь, силясь выплеснуть обиду, злость, утрату.        - Я ненавижу тебя! Я хочу братика обратно! Верни мне его!       Ли ударяет его по лицу, ногтями царапая до крови кожу на щеке - голова после удара безвольно повисает, смиренно подставляясь.       Рагнвиндр открывает глаза, наблюдая как слезы катятся ручьями по покрасневшему от истерики лицу.        - Я знала! Тебе все равно было на братика. Я ненавижу тебя, Дилюк, - удар, - ненавижу, - удар, - ненавижу!       Её истерика потухает также быстро, как началась.        - Он всегда был рядом с тобой, для тебя... Почему? Почему?        - Мне... - Дилюк выдавливает, - жаль. Братика Кэйи больше нет.       Девочка мотает головой неверующе, поджимая губы. Она гневно уносится из зимнего сада. Дверь со скрипом открывается и захлопывается.        - Ли... мне жаль.       Рагнвиндр теряет счёт времени, перебирая мягкий песок под своими руками, будто бы надеясь, что когда-нибудь и он растворится в нём.       Из моря ненависти к самому себе и жалости его вырывают сладкие лилии и мягкость, невинность юности, что он до сих пор хранил глубоко в себе. Которыми дорожил сильнее всего на свете; которые приносили ему столько же боли - сколько и счастья. Из-за которых он не хотел жить, но, также, которые давали ему сил не покинуть этот мир.        - Дилюк, я жду тебя.