Тот ты, который мой друг

День прошёл на удивление хорошо — как Кайя и обещал, он всеми силами постарался примерно себя вести. На прогулке, куда Дилюк решил его сводить, носился по округе, залезая на деревья и скалы (только на невысокие, те, что Дилюк одобрял как допустимое место для игр) и без умолку болтал о каких-то своих делах, которые остались в давно ушедшем прошлом. От его слов возникало ощущение, будто Кайя воспринимал происходящее чем-то временным и ждал возвращения в своё время. Если верить Лизе, дела обстояли совсем не так, но Дилюк не представлял, как можно достаточно мягко сказать ему об этом, чтобы не испугать, а потому предпочитал это вообще никак это не комментировать. Возможно, Кайя находился в стадии отрицания. Сложно представить, что должен ощущать человек, оказавшийся в его ситуации, но Дилюк предполагал, что он справляется весьма сносно. Кайя вёл себя нормально — не хуже, чем ему полагалось на этом этапе взросления, — и Дилюк позволил себе решить, что всё в порядке. Детская психика — гибкая штука, подумал он, так что Кайя со всем разберётся. Теперь же Дилюк осознал, что понятия не имеет, что делать при ином раскладе. Но, так как Кайя ничем не показывал своей тревоги, он рассудил, что не стоит слишком об этом переживать. Дилюк старался делать всё возможное, чтобы Кайе было комфортно в сложившихся обстоятельствах — большего от него, насколько он знал, никто и не требовал.

❆

С патруля Дилюк освободился даже раньше, чем планировал — лагерь хиличурлов, о котором ему сообщили, оказался укреплен слабо, так что разбираться с ним пришлось совсем недолго. Других серьёзных угроз в окрестностях не было, а на дальнюю точку, вызывающую опасения, отправилась лично Джинн с небольшим отрядом. Было ещё совсем темно и в его постели не обнаружилось никого, кто нуждался бы в утешении, так что Дилюк уснул очень быстро. Но по ощущениям примерно через полчаса резко пришёл в себя, растревоженный вторжением в личное пространство. Кайя едва слышно открыл дверь и только сделал шаг внутрь комнаты, а Дилюк уже сел на кровати, глядя на него. Видимо, на его лице отразилось нечто вроде сдержанного недовольства — совершенно стандартной его эмоции в обычное время, особенно спросонья, — потому что Кайя издал какой-то беспомощный всхлип и попятился. — Прости, — прошептал он, хватаясь ладонью за ручку двери, но Дилюк качнул головой и постарался изобразить более нейтральное выражение лица. Ну да, он хотел спать. Но это не значило, что он собирался отталкивать Кайю. — Всё нормально, иди сюда. Однако вместо того, чтобы привычно забраться под одеяло, Кайя замотал головой и снова тихо заскулил, сжимая пальцы так, что даже в тусклом лунном свете стало заметно, как они побелели. — Эй, ну ты чего? — Дилюк вылез из-под одеяла и начал медленно подходить ближе, но остановился, когда понял, что Кайя вжимается в дверь, словно пытаясь отдалиться. Как будто ему было страшно. — Кайя, я… Я ничего тебе не… Но Кайя не дал ему закончить — он поднял на Дилюка полный животного ужаса взгляд и прошептал одними губами, так тихо, что для того, чтобы услышать его, пришлось моментально замолчать. — Я убил тебя, — произнёс он, трясясь так сильно, что от этого подрагивала даже дверь — язычок замка металлически звякал о паз. — Я убил тебя. И мастера Крепуса, и Аделинду, и… — Кайя. Я здесь. — Дилюк мягко коснулся его плеча, и тот подался на это движение, но тут же отшатнулся. — Это был сон, всё нормально. Ты ничего не сделал. Кайя не ответил, а только закрыл лицо руками и сдавленно зарыдал, больше не пытаясь сдерживаться. Дилюк почти отстранённо подумал о том, что, наверное, спать потом в мокрой повязке ему будет неудобно. Сделав ещё шаг вперёд, он наклонился, поднял Кайю на руки и донёс до кровати. Дилюк сел на матрас, прижимая к себе маленькое дрожащее тельце и медленно поглаживая его по спине. — Всё хорошо, — продолжил шепотом повторять в одном ритме Дилюк. — Я в порядке. Ты никому не сделал ничего плохого. Плакал Кайя долго. Он залил слезами (слюнями и соплями тоже, если честно) добрую половину рубашки Дилюка, покраснел и хлюпал опухшим носом, и начал успокаиваться только минут через пятнадцать. Он продолжал смотреть в сторону, сжимая измятую ткань, и, прокашлявшись, тихо, неуверенно спросил: — Я рассказывал тебе… какие-нибудь секреты? Дилюк сразу же понял, о чём он говорил, и напрягся. Он не был готов к такому обсуждению — предательство Кайи всё ещё было одной из самых больных для него тем, — но он не мог соврать о таком. О чём угодно, но не об этом. — Да, Кайя. Я давно уже знаю. Кайя резко вдохнул и зажмурился. — И ты не?.. Я всё равно… — Он не смог сформулировать мысль, прерываясь едва ли не после каждого слова, но упрямо продолжил. — Ты меня не бросил?.. Впервые с того момента, как Дилюк узнал, что Кайя был шпионом Каэнри’ах, он задумался о том, каково это было для него самого. Он ведь был совсем маленьким, когда на него взвалили эту ношу. Какими бессердечными чудовищами нужно быть, чтобы так обойтись с ребёнком? Отправить его в чужую страну, обозначив её как вражескую, и заставить жить там бок о бок с теми, кого ему полагалось бояться и ненавидеть. Как этот план вообще должен был работать? Почему никто не подумал о том, как это отразится на самом Кайе? Очевидно, легко ему это не давалось. — Эй, давай-ка вместе пораскинем мозгами. — Дилюк толкнул его кулаком в плечо, пытаясь отвлечь. — Ты сидишь в моей спальне, на моих коленях, и рыдаешь в мою рубашку. Как сам считаешь? — Я так боялся… — Кайя ничуть не поддержал его легкомысленный тон, а продолжил говорить всё так же тихо и испуганно. — Я думал, что ты отвернёшься от меня, если узнаешь, и все остальные… Я не знаю, что мне делать, Дилюк, я просто… Я не хочу, чтобы кому-нибудь причинили вред. — Всё хорошо, Кайя, — вновь повторил Дилюк, крепче прижимая его к себе. — Ты же видишь, мы в порядке. Ты ни в чём не виноват. Боялся ли Кайя, когда рассказывал ему обо всем тогда, после смерти отца? Он так мало сказал в тот день, почти ничего не объяснил… Дилюк понятия не имел, что он вообще по этому поводу думает — Кайя выложил только сухие факты, не дав никакого ответа на этот вопрос. Но, честно говоря, Дилюка это в тот момент волновало мало. Ярость заглушила доводы разума, так что он, наверное, и не услышал бы, попытайся Кайя что-то добавить к своим словам. Они были такими юными… Кайе в тот год даже не исполнилось восемнадцати — он был совсем мальчишкой. Не поэтому ли решил, что настало время открыть правду? Потому что не мог больше нести её в одиночку, а боль от потери опекуна его подтолкнула? Но если всё обстояло именно так, то… Дилюк привык видеть себя жертвой тех обстоятельств: он был так обижен, что не уставал срываться на Кайю при встречах, то и дело поминая ему все возможные грехи, но получал в ответ только снисходительные ухмылки. Белое пятно в размышлениях никогда не давало ему покоя, и Дилюк привык списывать желание Кайи обсудить такой животрепещущий вопрос именно в тот момент, когда ему было хуже всего, на сознательное желание уязвить. Это было глупо, совершенно не вписывалось в устоявшуюся картину мира — во имя Селестии, они ведь были лучшими друзьями, — но иначе он вообще ничего не понимал. И, если его нынешняя теория была верна, то он своими руками добил последние остатки доверия к людям, взрощенные Кайей на той любви, которую отец и Дилюк дарили ему в течение стольких лет. Кайя молчал, закрыв глаз, и Дилюк переложил его на кровать, а сам лёг рядом. Он вновь прижал Кайю к себе, желая поддержать, и, повинуясь какому-то очередному родительскому порыву, поцеловал его в лоб. Так перед сном делал отец. — Как я справляюсь с этим? — тихонько спросил Кайя после, наконец подняв на Дилюка пронизывающе-печальный взгляд. — Мой папа найдёт меня? Он мной гордится? Дилюк не знал ответа ни на один вопрос, потому что сам никогда их не задавал, и впервые настолько остро об этом пожалел. Сколько лет Кайя переживал свои трудности в одиночку? Тот Кайя, которого сейчас здесь не было. Так ли удивительно, что он вырос тем человеком, о котором никто не мог сказать, что у него на душе? Ему не доверяли полностью даже другие рыцари, чего уж говорить об остальных людях, кто знал его достаточно тесно, чтобы задуматься о подобном. — Я не знаю, Кайя, — честно ответил Дилюк. — Но ты очень сильный. Ты со всем справляешься, что бы ни случилось. — Я бы без тебя не смог, — на выдохе прошептал тот, и Дилюк закрыл глаза, пытаясь отогнать мысли о том, изменил ли Кайя своё мнение за пять оставшихся до их ссоры лет. Почему-то казалось, что ненамного — их отношения были довольно ровными с тех пор, как наладились, и они всегда были очень близки. Других таких друзей у Кайи (да и у Дилюка тоже) больше никогда не было. Чувство потери оглушило его так сильно, будто в первый раз. Нет, тогда было даже проще — бешенство не позволяло взвешенно подумать о том, как он будет справляться дальше, а теперь… Когда Дилюк снова почувствовал, каково это — быть с Кайей рядом, начал страшиться его возвращения в привычную взрослую форму. Вдруг они вновь разойдутся в разные стороны, делая вид, что едва знакомы. Вернее, делать вид будет Дилюк, а Кайя — шутливо поддевать его, довольно скалясь и то и дело называя братом. Дилюка посетило незрелое, эгоистичное желание, как будто речь шла о котёнке, а не о живом человеке: «Я хочу, чтобы он остался таким». Он тут же устыдился, но не мог соврать самому себе о том, что оно не было искренним. — Тебе и не нужно, — произнёс Дилюк, потому что оставить такое признание без ответа было бы просто жестоко. Даже если на самом деле всё обстояло иначе, незачем обсуждать это сейчас. Но, может быть, когда Кайя снова станет сознательным взрослым человеком, они смогут поговорить. Нормально поговорить — впервые за столько лет. Теперь Дилюку казалось, что он начал намного лучше понимать то, что происходило с Кайей на протяжении такого долгого времени, и стал куда менее вспыльчивым и несдержанным, чем в восемнадцать. Так что, может быть, у них есть какой-то шанс. Если отстранённость Дилюка была маской, то почему насмешливость Кайи тоже не могла быть ею?