Выбор

Речь Дамблдора. Ужин. Шум ложек и прихлебывания напитков. Гермиона озирается, ищет кого-то. Пока за ее спиной хрупкий, гуттаперчевый Люциус шепчет что-то кому-то про дверь. Напротив него за столом Белла. Ее пылкая, безграничная и дисгармоничная натура скучает. Тоска: ни скандала, ни боя, ни конкуренции. Год только начинается. А уже воняет скукой. - Белла, милая Белла. Дорогая, сладкая Белла. Ее тошнит от этого голоса, воротит от приближающегося запаха, от грядущего диалога, от взгляда, от мысли – Растабан. Где-то в глубине покорёженной души, Белла догадывается, что не может уважать одинаково всех чистых. Не может любить. Нет. Любить вообще невозможно. Хоть кого-нибудь, кроме сестер. Или. Нет, хватит и сестер. Есть, правда, еще Том. Он много говорит, что-то важное для них делает. И почему-то так уважает Беллу, привлекает ее внимание, завлекает ее натуру. Он был довольно убедительным, рассказывая о могуществе чистокровных, которые обязательно однажды объединятся. - Белла. Бел-лл-ла, как приятно тянется твое имя. Бел-лл-ла, мне понравилось, как ты сделала свой первый «круциатус».. мммм. Жестокий и тягучий, как твое имя Бел-лл-ла. Почему так мерзко? - Что нужно тебе? – устало протянула Бел-лл-ла. - Мне? Ну что ты! Нам. Нужно нам. – Его узкие губы слились в одну тоненькую волну – вроде улыбки – растекающуюся в уголках морщинками. Тонкие порезы к возрасту грозили превратиться в жесткие, глубокие борозды, ограничивающие рот. – Белла, милая Белла. Через неделю мы должны собраться в месте – он сощурился – Том будет говорить что-то очень важное, милая Белла. Ты помнишь, что должна взять с собой кое-кого? Она не отвечала. Она и не смотрела на него. Только кончики пальцев подрагивали нервно, игрались с какой-то случайной истеричной искоркой. - Тебя гложет что-то? Ты взволнована. Твоя грудь поднимается высоко на вдохе и почти не опускается на выдохе. Ты задерживаешь в себе воздух. Смакуешь его, да? Греешь его. И таким теплым и ароматным по кусочкам выдыхаешь. Позволь мне подставить лицо под твой выдох. Мой брат- дурак. Он не понимает, что такую невесту нужно держать на очень тугом и очень коротком поводке, и не бояться, что руку она откусит. Или он трусит перед Томом? Как думаешь? – он лизнул свои тонкие волны и горячо выдохнул. Влажноватый воздух коснулся слегка ее щеки. Так он близко. - Напротив. Твоему брату досталось чуть больше ума. Он никогда .. - Ах. Он боится тебя больше? Думает, что ты притравишь его однажды семейным вечерком. Ты, словно черная дыра для него. А его душа, где-то на горизонте твоем. Ты разорвешь его, милая Белла. Глаза, как у Руди. Ничего, малыш, болтай. Очень скоро я разорву и тебя, не забыв сначала откусить руку. Эта мысль успокаивала и в груди, и нервы, и пальцы. - Воркуете? О чем? - О. сладкий Крауч! Как мило, что - Заткнись, Растабан. Ты принесла? Блэк! Ты куда пропала? - Она весь ужин такая. - Ты рассердилась из-за того вечера? Что-то произошло? - Началось! – Растабан заерзал и встал – я пошел. - Вали. Белла? - А что с тем вечером, по-твоему, было не так? -Например, сборище семейств в твоем доме, некоторые из которых не за идею чистой крови, но которых мы должны терпеть. Вдруг удастся убедить. Многие из них сильны. Кстати, Руди был великолепен. Эта бабочка, эти манжеты и туфли. - Может тебе стоило танцевать тогда с ним? - Может и стоило. - Хватит. Я тоже пойду. Позже заберешь, что просил. - Это из-за выходки маленькой пташки Грейнджер? - Что? При чем тут эта? – Белла почти задыхалась от задавленного усилием возмущения. - Эта отказала Розье. Эта выговорила Друэлле свое долбанное мнение о грязнокровках. Эта дружит с Андромедой. Эта намекнула, что Блэков уважать не за что и что все эти сборища – лишь показушные выступления. Было и еще кое-что. Мерзавка Грейнджер держалась неплохо. Она была похожа на всех гостей, но имела что-то в себе такое, что невыносимо раздражало. То ли синдром отличницы, то ли эта отвратительная копна. Белла не замечала ее почти все время учебы. А когда сталкивалась случайно, то воспринимала ее как какое-то мельтешение, мешающее боковому зрению. Что она вообще знала о ней? Только что она всезнайка, что ее семья не хуже семьи Блэков, что она дружит с Трелони и, кажется, без ума от нее. Знала еще, что у Грейнджер особый талант варить зелья. И в тот чертов вечер Белла невольно добавила еще парочку качеств и черточек в этот мутный книжно-лохмато-кофейный портрет. Грейнджер была чрезвычайно ласкова с матерью. Часто брала ее руку в свои ладони и целовала. Такое мерзкое, телячье высказывание слабости у всех на виду. Дура какая! Грейнджер почти не смотрела на отца, который, к слову, много говорил, с Цигнусом. И главное, у Грейнджер совершенно менялось лицо, как только она отходила от матери. Оно превращалось во что-то холодное, угловатое, бескровное и непроницаемое. Так, в какую-то минуту вечера, это лицо обернулось к Блэк. Удивленное лицо, с застывшими вверху бровями. Красивое лицо. Тонкие черты у него, внимательные и осторожные глаза, высокий лоб и, как показалось Белле, голодный до чего-то жаркого рот. Нависшие тучей тяжелые мнения всяких семей не гнули ее, она казалась легкой в общении. Открытая ласка с матерью – смутили Беллу? Нет. Бред. Чушь. Эта дура просто не может владеть собой! Пускает слюни при виде мамочки, прячется за ее юбку. И дрожит, как овечка при взгляде отца. Идиотка. Она не в силах понять своим маленьким мозгом, что грязнокровки – это мусор. Она не способна, потому что ее воли не хватит на сортировку магов. Она никогда не могла бы убить.