Пламенная женщина\Moeruyouna onna

На тумбочке возле постели завибрировал сотовый. Я замерла, держа соусницу, на маленькой кухоньке весело работал телевизор. Я подошла к телефону, взглянула на номер, тут же непроизвольно вздрагивая. Осколки соусницы разлетелись по полу, горячая густая жидкость затопила мои ноги, я не сразу поняла, что обожгла их, приседая на корточки. Очерчивая взглядом иероглифы ее имени, я протянула руку, нажимая на кнопку громкой связи. Послышался приглушенный помехами вздох, Каэдэ молчала, но я не собиралась сдаваться. Ступни жгло все сильнее, однако я была слишком захвачена возможным признанием, ломая в руках подобранную с пола ручку. — Конатцу-сан… Я много думала, когда узнала о твоей отставке. — Сумоши запнулась, видимо, переводя дыхание. Она заговорила вновь спустя минуту. — Я знаю, мне ничего не понять в тех странных отношениях,что у тебя сложились с труппой, не только нашей, а с другими тоже. Я никогда не была в таком, — она кашлянула, подбирая слово. — положении. Ты начисто лишена банального самолюбия, веры в себя, и я уверена, никто не переубедит в обратном, пока ты не позволишь. Это нестерпимо тяжело признать, но я побоялась чужого мнения, как только поняла, что ты была с Ямада, Кейто, Морисаки и нашей топ. Я легла на постель, в ступни впились мелкие осколки соусницы, взрезав мне кожу, затем свесила ноги и пододвинула сотовый ближе к уху. Тайное оставалось тайным слишком долго. — Когда я увидела тебя в том мюзикле, стоя за кулисами, я удивилась, так как давно знала твое лицо, были и кое-какие слухи, бродившие по труппе, но я отмахнулась от них. Я была отличницей, первой в своем классе, я играла ведущие роли. Пойми, говоря это, я не смогу заслужить прощение, но я хотя бы очищу совесть. Я знала тебя и раньше. — здесь ей потребовалось гораздо больше времени, чтобы обрести дар речи. — Я была с тобой в Цветке, мы начинали одинаково, я знала и Мейко, вы плелись в хвосте, несмотря на твой исключительный дар танца. Преподаватели не знали, что ты находишь в дружбе с такой ненадежной ученицей, как она. За вами приглядывали и достаточно быстро вышли на след ваших ночных игр. Я должна сказать… — Каэдэ кашлянула еще раз, чуть поскребла мембрану сотового. — Я первая обо всем догадалась, когда застала вас на крыше абсолютно пьяными. Я закрыла глаза, уже заранее зная, куда клонится разговор. Кинув взгляд на ноги, я с садистским удовольствием поняла, что обварила их слишком сильно . — Конатцу, я молчала и покрывала вас, но через три года согласилась под давлением Соно-сан и других взрослых отокояку рассказать дирекции о ваших отношениях, подчеркивая виновность лишь одной Мейко. — Сумоши не хватало воздуха, она уже не шептала, а давилась словами. — Мейко была посредственной, я не думала, что все пойдет дальше так… Я поднесла телефон к губам. - Ты не думала, что я пойду по рукам, ища прибежище в постелях заинтересованных? – Каэдэ захрипела, и только теперь я поняла, что она в истерике. Сама же я не испытывала ненависти, я, видите ли, слишком любила ее и давно пережила уход моей первой любви. - Конатцу. – она всхлипывала, говорила что-то, утопив голос в платке или подушке. — Я не злюсь. — так просто, легко и просто простить, потому что ничего не осталось кроме безмерного умирающего всепоглощающего чувства. — Конатцу, я ухожу. — Каэдэ, наконец, взяла себя в руки. Я недоверчиво покосилась на дисплей телефона, чуть шевельнулась и застонала. Я возвратилась в реальность, где с ног будто капала кровь на песочного цвета ламинат, а в руках у меня оставалась ручка от соусника. — Зачем? Это твой шанс, Шии. — ласково и неправдоподобно прозвучало ее прозвище. — Конатцу, прошу тебя, я уйду вместе с тобой. Я виновата. — Это не стоит того, чтобы оставлять все свои надежды и мечту ради обыкновенного извинения. У тебя хватило сил дойти до топства. Когда закончится прогон, я исчезну из театра, на мое место найдется более удачливая актриса. Топство и роли никогда не были моей целью. — я с трудом перевернулась набок, думая, как поступить: с обваренными ногами невозможно выйти из дома. — Скорее всего, найдут кого-то даже раньше… — выдавив улыбку, которую она не увидит, я вздохнула. — Нет, Конатцу, так не пойдет. — Пойдет, Шии-сан. – у меня огрубел голос и по ногам пробежали судороги. Так резко и быстро я не говорила уже давно, целую жизнь. Жжение в пальцах стало предельным. — Я поступлю иначе. Нельзя все время бегать по кругу, скрывая наш роман. Конатцу, ведь мы так мало говорили с тобой. Все время, все месяцы, но так мало…- Каэдэ раскаивалась, но меня уже не занимали ее признания. Я хотела поставить ее в режим ожидания и вызвать скорую, но внезапно осознала, что больше не чувствую ног, на их месте выросли обрубленные культи, и успокоилась. — Рано или поздно каждый получает то, что должен. — это были не мои слова, а из какой-то давней книги, которую читала в перерывах на репетиции. Сейчас они казались уместными, на выражения собственных мыслей у меня не хватило сил. — Конатцу, — Сумоши позвала меня, словно почувствовав, что я готова положить трубку. — Что? — Ты несерьезно ведь, ты прощаешь меня? — она думала, что сможет удержать меня. Я хмыкнула, не чувствуя в душе ничего, кроме безнадежной любви. — Прощаю, я ухожу после прогона. — Значит в марте? — В феврале, в середине, наверно. Они должны объявить послезавтра точную дату. Приятно, что они заботятся обо мне. – сарказм и неподдельная ненависть прорвались через преграду. — В феврале. — Каэдэ замолчала, наверное, отмечает в календаре весь месяц красным карандашом. — Удачи тебе. — Мы увидимся на репетиции. Да? — Да. Я повесила трубку прежде, чем она смогла вставить хоть слово. Теперь стало ясно, почему я так быстро простила ее. На самом деле мне было все равно. Светало. На постели и ламинате еще оставались высохшие багровые следы соуса. Я отхлебнула из чашки остывший крепкий кофе, играючи набирая и сбрасывая телефон скорой помощи. Ступни начали покрываться пузырями. Я едва могла дотронуться до них. Я поискала в ящике тумбочки обезболивающее и съела две таблетки разом. Соседка вышла выбрасывать мусор, ее ребенок, девочка пяти лет надоедливо канючила сладости. Женщина осадила ее, поскорее уводя обратно в квартиру, и я вновь осталась одна. Только теперь одиночество стало избавлением. Я глубоко задумалась, переворачиваясь набок. Каэдэ говорила о раскаянии, попытке прощения, но ее слова не значили ничего ровным счетом. Она побоялась быть со мной, пусть и сомневалась не дольше минуты. Она предала меня, но даже это не кололо так больно, как ее бравада с уходом. Она врала мне, что готова рискнуть и оставить карьеру, славу топа и обещанное место на стене рядом с фотографиями других топ – отокояку. Моя любовь к ней уже не была тем юношеским, безрассудным чувством, что я испытала с Мейко. Моя любовь напоминала горячий порывистый ветер, и я заранее знала, придет время, когда и он стихнет. В этом и заключалось мое спасение. Я повзрослела. Однако оставалось еще несколько неотложных дел, которые я хотела закончить до ухода из театра. Проведя пальцами по телефону, сверила часы по наручным и набрала Фуми. — Кто это? — Ямада едва ворочала языком, зашелестело одеяло. — Доброе утро, Фумико. — я закусила губу, удерживаясь от смешка. Потеряв страх, я перестала воспринимать эту женщину как угрозу. — Конатцу? — ее удивление сменилось негодованием. — С какой стати ты звонишь мне в пол седьмого утра, сука? — Я ухожу, Фумико. — Что? — похоже, слова произвели на нее действие: голос очистился, она окончательно проснулась. — Я ухожу, скорее всего до окончания постановки. — я пошевелила ногами, всхлипнув. — С чего это такие скоропалительные решения? — С меня хватит этого дерьма, Фуми. — я не знала хорошенько, правда ли так считаю. — И отлично, никому ты не сдалась, даже твоей Каэдэ. — Она скоро станет твоим топом, а тебя могут подвинуть на мое место, Фуми, считай, это мой подарок тебе на прощание. Женщина замолчала, я улавливала лишь приглушенное быстрое дыхание. Кажется, она смягчилась после упоминания о продвижении. — Послушай, Конатцу. — Ямада зашелестела одеялом снова, видимо, решила сесть. — Куда ты пойдешь? Я задумалась, перебирая в памяти все возможные места и не нашла ни единого, где могу остановиться. — Не знаю. Куда-то. — Родители? — Нет, они давно не поддерживают со мной связи. Ехать к ним я не хочу. — Гордая слишком? — Фуми кашлянула. — Наверно. — Зачем ты решила сообщить мне про перевод? — Подумала, что тебе понравится мое предложение. Решила порадовать, пока могу это сделать лично. — Ты придешь на репетицию? — Нет. — я тяжело опустила ноги на пол, боль едва ощущалась, но танцевать я ни за что не смогу. — Почему? — Ямада зевнула, и я вспомнила, как тепло и ярко пахло от нее после пробуждения по утрам, если я оставалась ночевать в ее квартире. В то время мы, кажется, были счастливы. — Я порезала ступни и обварила ноги, разбила соусницу часов пять назад. Думаю, вызывать ли скорую или нет. — Ты психопатка, Конатцу. Вызывай немедленно! — Ямада вскрикнула, заставив меня резко сжать телефон. — Фуми, помнишь, я оставалась у тебя ночевать? — я не знала, почему захотела перевести тему разговора. Наверно, меня тронул искренний испуг в ее голосе. — И что? — растерянно отозвалась женщина. — Помнишь, как приятно было лежать, смотреть на восход, поднимать вверх руку, ловя первые слабые лучи солнца. Не спешить, лежать и встречать новый день. — Ты тогда пьяная чаще всего лежала, Конатцу, как ты можешь такое помнить? — Я помню, уже не так ясно, но помню, как хорошо было. И мы еще не ругались с тобой, как раз первая неделя после секса. — я хмыкнула, рассматривая потемневшие от крови ногти. — Да, — на другом конце провода выкинули белый флаг. — Тогда было здорово. — Фуми тяжело вздохнула, словно попыталась поднять весь груз непосильных воспоминаний. Общих, но уже ненужных. Я поняла, что зря бужу ее чувства ко мне. Наш роман кончился, я искала тепло и поддержку, а наткнулась на банальную жалость, однако даже сейчас я не хотела класть трубку, когда между нами была пропасть, которую не переплыть, не перейти. — Конатцу. — ее голос отзывался во мне, но все тише и тише, будто из-под снега. — Что, Фумико? Погребенная под слоем снега, она еще прорывалась ко мне. — Как так вышло? — ее удивление снова рассмешило меня. По щекам покатились слезы. — Как так вышло, Конатцу? Весь разговор походил на сцену отпевания. Она тоже хотела прощения перед прощанием. Хотела, чтобы я очистила ее грязную совесть, помогла справиться со стыдом. Но я не желала ее прощать, потому что, как и с Каэдэ, оказалось, что прощать нечего. После моего объявления об уходе все долги аннулировались. Все займы возвращены. — Я не знаю, Фуми, я не знаю. Желаю тебе счастья. Мы еще увидимся перед уходом. — мучительно больно вот так заканчивать, но необходимо. — А как же Каэдэ? — неожиданно робко поинтересовалась Ямада. — А что с ней? — Разве ради нее ты не хочешь остаться? — Каэдэ на своем месте, пора и мне найти свое. — я улыбнулась, аккуратно вынимая осколки из ступней. — Ясно. Значит, ты ее оставляешь. — Я спасаю себя, спасаю только себя. — задержав дыхание, я резко выдернула самый крупный осколок из пятки, сгибаясь пополам от боли. — Выдохлась? — Да, я выдохлась. — признавая очевидный факт, я смягчила собственную боль, вновь укладывая ноги на постель. — Эгоистка. — прежняя Фумико проступила из доброй и нежной. Я опять обманулась. — Удачи, Фуми, спасибо, что выслушала. — я отключилась, стряхнув наваждение. Подумалось, что стоит привести себя в порядок. Долгая ночь кончилась. Я ждала перемен, чутко прислушиваясь к звукам улицы, проникающим через неплотно закрытое окно. Горизонт расчистился, заря окрасила небо в ярко – розовый цвет, такого рассвета я не видела ни разу в жизни. Ветви деревьев чернели, поглощая собственные тени, по крышам и дорогам скользнули первые лучи солнца, разливая золото. Воздух еще был свеж после ночной прохлады, и я сжала руками край подоконника, выглядывая во двор. Сумрачно и тихо. Я вдохнула полной грудью, побарабанила пальцами по раме, а затем нажала на вызов. На том конце провода больше не выбрасывали белых флагов, никто не соглашался разобрать баррикады, мне были рады. Я назвала адрес, позволяя спасти меня. В этот раз окончательно.