Мудрость приходит с годами

      Ты — Сония Невермайнд, десятилетняя девочка, которая сегодня сидит одна. Твой лучший друг, Гандам, не появился на автобусной остановке, оставив тебя ехать в одиночестве и пытаться хоть как-нибудь привлечь внимание Чиаки. Почему-то все сегодня кажутся на взводе, но ты совершенно не понимаешь, почему. Родители говорили, что, раз уж сейчас весна, и учебный год подходит к концу, люди вокруг станут куда более шумными и буйными, чем обычно. Автобус рычит под тобой, медленно выезжая из квартала, и ты с грустью смотришь, как удаляется из вида дом Гандама. Похоже, его папы нет дома, судя по пустующему парковочному месту. Он всегда наказывал тебе не стучаться в их двери, если машина стоит на подъездной дорожке. Ты всё ещё не пыталась выведать причину, однако это уже начинает порядком тебя беспокоить.       В конце автобуса поднялся сильный гам, так что, отчаявшись в попытках поговорить с Чиаки, ты подбираешь ноги, поднимаешься на коленки и заглядываешь через спинку своего кресла. Хаджиме сидит на самом последнем месте по другую сторону от прохода и разговаривает с кем-то, сидящим по твоей стороне. Это кажется тебе странным, ведь обычно Хаджиме садится с тем черноволосым учеником в очках, имя которого ты так и не запомнила. — Новенький, — доносится до тебя сбоку и, повернувшись, ты встречаешься взглядом с Чиаки. Ты усаживаешься в кресле и наклоняешься над проходом, мысленно благодарствуя, что наконец-то есть с кем поговорить. — В последнее время ребята переводятся очень редко, так что… все хотят разузнать о нём побольше. — Никто так не окружал Гандама, когда он перевёлся, — бормочешь ты, вдавливаясь спиной в кожаную спинку. — Он сам обозначил, что не хочет, чтобы его тревожили, ещё когда сел один. К тому же, Хаджиме не так часто общается с кем-то… Думаю, все хотят понять, чем же этот новенький так выделился.       Она пожимает плечами и бросает взгляд в конец автобуса. Ибуки сидит прямо напротив Хаджиме и, словно очередями из автомата, отчеканивает один вопрос за другим, не давая даже времени на них ответить. Терутеру то и дело тыкает в брюнета пальцем, пытаясь привлечь его внимание, но безуспешно.       Тем не менее, к всеобщему удивлению, новенький (с колючими белыми волосами и серыми глазами) поднимается, стоило только автобусу заскрежетать у остановки, и направляется к выходу, чуть спотыкаясь, но не говоря ни слова. Он выходит первым, сохраняя какое-то зловещее молчание. Все следуют его примеру: в одно мгновение организованно поднимаются со своих мест и точно так же не произносят и звука. Выйдя наружу, Хаджиме срывается с места в попытке нагнать новенького. Ты удивляешься, что же такого интересного в том, что кто-то перевёлся — событие не считалось чересчур редким или из ряда вон выходящим и случалось далеко не в первый раз. Проскальзывает мысль о том, что бы мог Гандам сказать о нём, и ты глубоко надеешься, что, где бы он ни был сейчас, с ним всё хорошо.

***

      Ты — Гандам Танака, и за все свои десять лет жизни ты никогда ещё не испытывал столь зверскую боль. Хотя эта острая пульсация, разносящаяся по всему телу от руки (вероятнее всего, сломанной), не так важна сейчас, когда твой отец ушёл. На ситуацию можно посмотреть и с хорошей, и с дурной стороны, ведь: отец ушёл и больше никогда не сможет навредить твоей маме, но он забрал машину, разломав кучу вещей, когда уходил. Возможно, под раздачу попали и несколько твоих костей.       Всё началось около семи утра — за полтора часа до того, как ты должен был проснуться и начать собираться в школу. Тебя разбудили дребезжащий звон разбитого стекла и крики мамы. Ты свалился с постели, весь перемотанный в одеяле, и чуть ли не ползком прокрался вниз по лестнице, только чтобы застать маму, сидевшую на полу в кухне, и отца, угрожающе нависающего над ней. Ты рванулся с места, спотыкаясь, и ровно в тот момент, когда отец замахнулся для увесистого удара, резким движение заслонил его руку.       В выражении отца проскользнула растерянность, но лицо тут же исказила гримаса ярости. Он зарычал, низко и глубоко, будто не человек вовсе, и молниеносно вцепился в твою руку железодробящей хваткой. Белая пелена боли застлала твой взор, и он держал тебя так ещё некоторое время, впившись полным бушующего огня взглядом, пока не отбросил в стену. Что-то в руке (и, похоже, в плече) глухо треснуло, а он штормом вырвался из дома, оставив и тебя, и маму лежащими на холодном кафельном полу.       Сейчас ты сидишь на маминой кровати, стараясь держать руку неподвижно и ничем её не сдавливать. Мама плачет всё утро, не переставая; ты не знаешь, как серьёзны её ушибы, но точно уверен, что она испытывает неописуемую боль. Она просит у тебя прощения, вторя слово за словом, пока ты здоровой рукой осторожно вытираешь ей лицо. Когда её всхлипы утихают, и плечи высоко вздымаются от глубокого вздоха, ты спрыгиваешь с кровати и бежишь в ванную, чтобы смочить полотенце в тёплой воде.       Всё, о чём ты можешь сейчас думать — тот взгляд в глазах отца. Они злобно полыхали, уставившись на тебя, выжигая собственный образ в твоём подсознании. От одной мысли внутренности скручивались в один пульсирующий комок страха. Мама всегда говорила, что голубые глаза тебе достались от отца. Это наводит на леденящий душу вопрос: сколько же злого и ужасного ты способен совершить? Ты читал много историй о демонах и колдунах, что заточали в своих ловушках женщин и детей, заставляя выполнять все свои повеления. Пока тебе известно лишь о цвете глаз, передавшемся от отца, но невольно ты задумываешься обо всех остальных качествах, что покоятся в спячке в твоих мозгах, ожидая своего часа.       Руку разрывает от боли в протест любым движениям, и, случайно задев ею о дверной косяк, ты сгибаешься пополам в сдавленных горьких стонах. Добравшись обратно до её кровати, ты понимаешь, что для того чтобы вскарабкаться, придётся использовать обе руки, и сознание тут же помутняется. Тем не менее, через некоторое время боль немного успокаивается, заменяя собой размеренную сдавливающую пульсацию; очень неловко ты прикладываешь полотенце к лицу матери и вновь пытаешься вытереть его. Пару минут спустя она всё же приходит в себя и начинает помогать, но выглядит она столь же разбито даже с чистым лицом. — Прости меня, — выдыхает она на грани новых слёз, — Гандам, мне так жаль. Он- Он ведь никогда прежде тебя не бил, я не понимаю, что вообще произошло. Но всё в прошлом, всё уже закончилось. У нас всё будет хорошо.       Слова эти она произносит, скорее, чтобы успокоить саму себя, нежели тебя. Ты в замешательстве и понятия не имеешь, что делать дальше. Уже одиннадцать часов, ты давно пропустил свой автобус, как и мама пропустила свой. Остаётся только ждать, когда боль в руке утихнет. Когда мама наконец засыпает, она невольно напоминает тебе раненую птицу, тогда как ты сам — её уродливый птенец.       Полежав с ней час-другой, ты ощущаешь, как предательское чувство неудачи заселяется где-то внутри. Демон успешно сбежал, и за деяния, похоже, ему уже не воздастся. Не стоит и говорить, как много разрушений он повлёк за собой, — ты даже не оглядел толком дом, после того как дотащил рыдающую маму наверх. Ты должен был защищать людей от демонов, однако сам стал загнанной в угол жертвой одного из них. И кровь этого демона всё ещё течёт по твоим венам. Ты опасаешься, что тебе суждено стать таким же: обречённым привносить в мир лишь боль и уничтожение всего вокруг до тех пор, пока ты сам не распадёшься в пепел, разрушив собственное естество.       Но ты не позволишь этому случиться. Лёжа в кровати, ты приходишь к чёткому, беспрекословному заключению: ты станешь абсолютным повелителем демонов и всех остальных тварей, полностью контролируя их, удерживая их жуткий, клокочущий нрав в дали от всех тех, коими ты дорожишь. На горизонте твоего будущего гордо вздымается титул «Тёмный Властитель». Ты думаешь, что гораздо предпочтительнее для тебя стать во главе у скверны, чем быть поглощённым ею.

***

      Автобус останавливается, и все с грохотом вываливаются из него, направляясь к тротуару и разбредаясь к своим домам. Ты плетёшься самой последней, сжимая лямки рюкзака, и устало тащишься домой. Кинув взгляд на дом Гандама, ты замечаешь, что машины его отца всё ещё нет на месте. Думаешь, что стоит попробовать постучать в дверь. Раз Гандама не было в школе, единственное место, где можно его найти, — дом, заключаешь ты про себя. — Хочешь сходить ко мне? — внезапно слышишь ты и, подняв взгляд, видишь Чиаки. Она шла за тобой от автобуса всё это время, а ты даже не заметила. Вы обе одновременно останавливаетесь, она терпеливо ждёт, пока ты не качаешь головой в знак отказа. Чиаки хмурится: — Ты весь день такая тихая. — Думаю, я схожу проверить, как там Гандам. Обычно он не пропускает школу. Я беспокоюсь, — проговариваешь ты, глядя, как ребята разбредаются от остановки по району.       Чиаки настойчиво упирается в тебя взглядом, и твоё лицо слегка краснеет. Похоже, она понимает, куда обращены твои мысли. — Знаешь, иногда люди могут заболеть, — заявляет она в попытке хоть немного тебя успокоить. — Он мог… подхватить простуду и слечь с температурой. Или аллергией. — …Всё равно, — отрезаешь ты и, развернувшись, идёшь по тротуару в обратную сторону. На языке вертится гораздо больше слов, которые тебе хотелось бы высказать, но это всё, что тебе удаётся выдавить. Чиаки улыбается, поддерживая твоё решение, и, пересекая улицу, направляется к себе.       Никогда ранее дом Гандама не казался тебе таким высоким и внушительным. Ты стучишь в дверь, но ничего не происходит, но ты ждёшь ещё некоторое время. Затем ты пробуешь нажать в дверной звонок. Один раз, второй, третий. Ничего. Единственное, что ты слышишь, — шелест ветра, обдувающего твои щёки и заставляющего беспокоиться о том, что ты совсем одна. Ты пару раз выкрикиваешь его имя, после чего в нетерпении огибаешь дом и бежишь на задний двор. Отчаянный шаг, но это лучшее, что ты можешь сделать сейчас.       Окно в комнате Гандама широко открыто, обрезки сетки колышутся на ветру — проделанная дыра так и осталась. Ты оставляешь рюкзак у стены, подворачиваешь края штанов и оглядываешься, убеждаясь, что поблизости никого нет. С резким рывком ты вспрыгиваешь на дерево и начинаешь карабкаться вверх.

***

      Рассудок стремительно возвращается к тебе, обрушиваясь, словно монолит, когда ты слышишь какой-то шум в соседней комнате, а именно — твоей спальне. На секунду ты цепенеешь, думая, что отец вернулся, и прижимаешься ближе к маме. Но с чего бы ему заходить в твою комнату? На ум не приходит ни одного логически обоснованного варианта, и ты заключаешь, что худшее из возможного всё же обошло тебя стороной.       Мама ещё спит, на опухших покрасневших щеках виднеются следы от слёз. Проскальзывает мысль, что во сне она выглядит гораздо старше. Её волосы прилипли к влажному лбу, словно пёрышки, и пряди, истончаясь, спускаются к плечам. Лицо испещрилось морщинками, искажённое в выражении тревоги, словно даже во сне она опасалась чьего-то преследования. Ты по-прежнему волнуешься за неё. Да, мама постоянно уверяет тебя, что для волнений ты слишком юн, но по прошествии некоторого времени ты перестал верить в это.       Кровать жалобно скрипит, когда ты осторожно с неё соскальзываешь, приглушённо шипя, вспомнив о боли в руке. Шум кажется тревожным. Тебе хочется застать нарушителя врасплох. Где-то внутри вспыхивает огонёк надежды, и ты уже воодушевлённо представляешь, какие истории будешь рассказывать о том, как бесстрашно ликвидировал опаснейшего взломщика со сломанной рукой, да ещё и умудрился не потревожить сон мамы.       По коридорам разносится голос, но ты не можешь понять, чей он, — стены заглушают звук. Он высокий и совершенно точно женский, хотя в какой-то степени представительный. Твои глаза округляются. Из всего, что могло только произойти, случилось наилучшее (или, возможно, даже наихудшее). Ты украдкой выходишь из маминой комнаты и, оглядев коридор, застаёшь «нарушителя» у лестницы. — …Сония? — Её имя срывается с губ, голос звучит гораздо слабее, чем тебе хотелось бы. Она резко оборачивается, вскружив золотистые кудри, лицо тут же озаряет широкая улыбка. Ты пытаешься улыбнуться в ответ, но тупая боль всё разносится импульсами по всей левой стороне тела. — Гандам! — восклицает она, подпрыгнув к тебе: с секунду ты опасливо думаешь, что она вот-вот в тебя врежется. В голове проносится мысль, что те звуки, что ты слышал сквозь сон, вероятно, были звонками в дверь. — Где тебя носило весь день? — продолжает Сония и кладёт руки тебе на плечи.       Боль пронзает моментально, словно молния, с треском раздробленного в крошку зеркала. Вырвавшийся стон растворяется в воздухе, и Сония тут же встревоженно отстраняется, глядя, как ты падаешь на колени. Правая рука тянется к повреждённой, но ты поднимаешь взгляд; на лбу проступают капельки холодного пота. — Всё, эм, всё хорошо. Не беспокойся, — выдавливаешь ты, хотя знаешь, что сейчас это бесполезно.       Она обходит тебя и заглядывает в комнату, где спит мама. От вида глаза её широко распахиваются, ты осознаёшь, что в таком потрясении она, возможно, даже на мгновение забыла, как дышать. Присмотревшись получше, она замечает, что грудь твоей мамы размеренно вздымается и опускается. Но также замечает и ярко-фиолетовый синяк под её глазом, и морщины тревоги, испещрившие лоб.

***

      По началу ты понятия не имеешь, как реагировать на произошедшее. Оглядев маму Гандама, ты оборачиваешься к нему самому, после чего ведешь его в зал. За краткими вопросами, простыми на столько, на сколько это возможно, следуют ответы, неуверенные и сдержанные. Ты не особо хороша в «чтении» людей, но ситуация не так сильно окутана туманом, как раньше. Гандам сообщает, что его рука, скорее всего, сломана, и желудок неприятно скручивается, вызывая всполохи тошноты. — Жди здесь, — говоришь ты, после чего спускаешься по лестнице и вылетаешь наружу, не забыв подобрать рюкзак с заднего двора.       Мчишься к своему дому и начинаешь нетерпеливо трезвонить в звонок, после чего, не раздумывая врываешься внутрь. Твоя мама сидит за кухонной стойкой. — Ты припозднилась, — задумчиво протягивает она, развернувшись к тебе на стуле. — В школе всё хорошо?       Становится сложно удерживать всё в себе, так что правда тут же слетает с языка, прежде чем ты полностью осознаёшь, насколько она увесиста и тяжела. Слова сплетаются между собой в один невнятный ком, и тебе удаётся чётко разъяснить только то, что Гандам и его мама в тяжёлом состоянии, и ты не знаешь, что делать. Она удерживает короткую паузу, обдумывая полученную информацию, затем благодарит тебя за честность и выходит на улицу.       Через минуту в отдалении уже слышатся гудения сирен. В район тут же зажигается движение: машина скорой помощи останавливается у почтового ящика возле дома Гандама, а полиция заезжает на парковочное место. Гандам и его уже проснувшаяся мама стоят в дверном проёме, оба потрёпанные и взволнованные. Подойдя к нему, ты извиняешься, что оставила его в одиночестве, но он благодарит тебя за предпринятые действия. Ваши мамы обмениваются парой фраз, после чего маму Гандама начинают расспрашивать полицейские о его отце.       Внутри всё сжимается, когда ты глядишь на Гандама, а он смотрит на тебя. Это наталкивает тебя на мысль, что ты заботишься о нём гораздо сильнее и трепетнее, чем могла себе представить.

***

      От звуков сирен просыпается мама. Они проревели над всем районом и затихли у остановки прямо возле твоего дома. Должно быть, Сония вызвала полицию. Что тревожит тебя больше всего — спокойная реакция матери на вой сирен: она медленно поднялась, осторожно протирая неповреждённый глаз, как будто раньше ей приходилось просыпаться под нечто более, гораздо более устрашающее.       Пока мама разговаривает с полицейскими, вы с Сонией садитесь на ступеньки у входа в дом. Никто из вас не произносит ни слова, но ты понимаешь, что правда в любом случае всплывёт на поверхность. Ты поворачиваешься к ней, чтобы начать говорить первым: Сония пристально уставилась на тебя, обеспокоенность словно въелась глубоко в её взгляд. Ты задаёшься вопросом, как же долго она уже так на тебя смотрит. Слова сами собой срываются с языка: почему ты не хотел, чтобы Сония приходила, пока отец был дома, и почему ты так ограждал её от встречи с ним.       Сония внимательно слушает, легко улыбаясь в моменты, когда ты переводишь дыхание. Ты рассказываешь всё: от того дня, когда вы с Сонией только встретились, вплоть до сегодняшнего утра. Заканчиваешь ты, чуть ли не запыхавшись, она приоткрывает рот, словно намереваясь сказать что-то, но губы её тут же смыкаются: вероятно, любые слова здесь излишни. Вы храните молчание, пока ты не слышишь голос мамы. Она зовёт тебя показаться врачам, чтобы у вас обоих осмотрели повреждения.       Ты собираешься сообщить Соние о том, что должен идти, но она опережает тебя и крепко обнимает. Ты вздрагиваешь, но её настойчивость и уверенность внушают спокойствие: ты быстро расслабляешься. Её тело столь мягкое, и тёплое, и женственное, прижимается к тебе так крепко, что через несколько мгновений ты сам обнимаешь её в ответ. Ты думаешь, что не безразличен ей. Если бы был, она бы не стала выслушивать столь долгую затяжную историю о твоём отце. Она отстраняется, и ты видишь, что во взгляде её, будто волны, нахлынули эмоции. Это вовсе не жалость: она слишком мила для подобного. Нет, скорее, это нечто кажется схожим с надеждой, во всяком случае, для тебя. — Спасибо… принцесса, — бормочешь ты, и она одаривает тебя ещё одной улыбкой. Но более она не произносит ни слова, глядя, как ты направляешься к «скорой».       Кинув на неё ещё один взгляд, ты вновь убеждаешься в идее изучить все заповеди подземного мира, дабы добиться в будущем огромной силы. Но, если так подумать, именно она мотивирует тебя стать сильнее. Никто больше не пострадает, если ты этому воспрепятствуешь. Пока вы с мамой едете в медицинской машине, ты думаешь о Сонии. Похоже, тебе придётся избегать влюблённости в неё, пока ты не наберёшься мощи, во всяком случае, на время. Будет трудно, но ты уверен, что справишься. Не только лишь ради неё, но и ради всех вокруг.       И всё равно, по пути в больницу, ты мягко теребишь в руках тот самый длинный фиолетовый шарф, что она связала для тебя. Он и в правду очень тёплый, ниспадает к самому полу кружевами ткани. Сония пообещала, что никогда не вырастешь из него. Ты не собираешься и пытаться.