Жизненные трудности простого немецкого летчика

      Карл Карлович оказался в этой деревушке за свои либеральные памфлеты. В то время он окончил Казанский университет, и посещал одно из поэтических обществ, где такие же молодые люди, как он, выходцы из дворянских или зажиточных купеческих семей, высказывали свои смелые идеи. Жил он, как полагается барскому сыну, на доход с ренты, а занимался искусством и игрой в карты. Всё произошло как-то внезапно — жандармы вызывали на допрос, а дальше — суд и ссылка. Карл Карлович, порядком уставший от городской суеты, сильно этому не расстроился. Поначалу, конечно, было тяжело, но Карл Карлович не был лишён оптимизма. На новом месте, он занялся народным просвещением, хозяйствованием, устроил себе библиотеку. Жил летом на земле в деревне Ромашкино, а зимой перебирался в уездный городок. Одиночество его через несколько лет скрасила вдова, которая после гибели мужа в Маньчжурии решила перебраться подальше от родной губернии. Она никогда не говорила, откуда приехала, но умела поставить на ноги любого больного и скрасить вечер приятной беседой. Карл не задавал вопросов — этого для него было вполне достаточно. Он знал, что Софья Птицына из дворян, пусть и очень бедных, и предлагал ей жениться, но та отказала. Из крестьянских семей с началом войны почти никого не осталось — мужчины ушли на фронт, женщины с детьми перебрались в город, чтобы работать на ткацкой фабрике. Остался Медведев — самый стойкий. Раньше Медведев был зажиточным и работящим, настоящим крепким хозяйственником. А стоило всем разъехаться, так и хозяйство стояло заброшенным — он стал обрабатывать землю только за себя, с неё же и кормился. Коровьевы жили на накопленные средства и банковский процент. В производство вкладываться они посчитали излишне мещанским, а сдавать землю в аренду теперь было некому. Птицына получала скромное жалование за работу врачом, а Карыч давал частные уроки музыки и живописи в городе. За длинным обеденным столом в этот день собрались все оставшиеся жители деревни. Пришли даже супруги Коровьевы, традиционно отмечавшие этот праздник вдвоем. Коровьевы всю жизнь свою владели этой землёй, как их предки крестьянами. Местные их не любили. Как только появилась возможность, многие сразу уехали в города — Мулентий характером был весь в своего отца, такой же грубый самодур. Юрий Коровьев сёк своих крепостных безбожно, и это ему ни раз припомнили. Карл Карлович относился к их взглядам несколько предосудительно, но от приглашений на чай не отказывался — впрочем, как и Птицына. Живая ель была украшена хрустальными шарами и шишками, собранными в лесу и подвешенными на тоненькие веревочки. Зайцев окинул елку взглядом. По правую руку от него сидел Ежиков, а слева расположился Эдуард. Антон окинул взглядом елку. Он вспоминал, как когда-то, будучи совсем маленьким, он вместе с отцом, матушкой, друзьями и бабкой так же сидел за этим столом в гостиной Карл Карловича. К тому времени, когда он родился, его родственники уже были вольными, но все равно приходили к старому помещику, чтобы послушать, как он играет на рояле. Карл Карлович не был скупым человеком — сам он питался достаточно скромно, но вот в праздники, когда в его доме собиралось множество гостей разных сословий, столы его ломились от снастей. С другими дворянками Карл Карлович общался редко. Частым его гостем была только Софья Филипповна, а Коровьевых он не жаловал, пусть и очень умело это скрывал. Антон помнил еще те времена, когда помимо прочих игрушек на елке висели на ниточках разные сладости — шоколадные конфеты, имбирные пряники и карамельные петушки. Тогда он был совсем маленьким. Влад выглядел печальнее обычного. Он старался выглядеть жизнерадостным, улыбаясь сидящему напротив него Воронову, который то и дело извинялся перед гостями за скромный стол, состоящий из сухарей, засоленных овощей и пары застреленных куропатках, однако по меркам долгих лет разрушительной войны и голода, этот ужин на двенадцать персон казался более чем роскошным. В углу шуршала под иглой граммофонная пластинка, негромкий голос пел что-то на французском. Антон не знал этого языка, однако что-то в нем притягивало его. — О чем эта песня? — спросил он у Воронова. Дворянин прикрыл глаза и поправил на шее салфетку. — О, мой юный друг, это — марш французской императорской армии. — В таком случае, могу я вас попросить сменить эту прескверную мелодию на что-то более подходящее по настроению? Воронов улыбнулся. — Я бы мог это сделать. Да только вот, Антон Маркович, вы сами себя обманываете. Нет нужды лгать самому себе. Вижу, музыка вам понравилась — нет, не говорите, я знаю, что это так. Так будьте любезны, прекратите лгать и мне, и всем здесь собравшимся из ваших идеологических соображений. Да будет вам известно, товарищ Зайцев, если мне будет позволено так к вам обращаться, за праздничным столом в моей гостиной я не потерплю разговоров о религии, политике и личной жизни, в которую совать свой курносый нос вы не имеете никакого морального права. Надеюсь, я ясно выразился.        Антон скрестил руки на груди и с раздражением возвел глаза к потолку. Владимир укоризненно посмотрел на него, а затем шепотом произнес: «давай-ка выйдем, у меня есть к тебе серьезный разговор».       Они встали из-за стола. Покидая гостиную, Антон еще раз окинул взглядом собравшихся. О чем-то Лосев беседовал с его новым немецким другом. Воронов подливал Муневре кипяток из изящного фарфорового чайничка. Нюша, одетая в кружевное платье, перебирала в руках листы пергамента, исписанные неаккуратным почерком. По конфигурации, выстроенной из слов, можно было понять, что перед ней — стихи ее супруга, который, сидя рядом с ней, жадно впивался зубами в куропатку. Изголодал совсем. Стеша сидела на полу у камина с какой-то книгой, а рядом с нею в кресле-качалке дремала Птицына. Часы, стоявшие на каминной полке, отбарабанили десять раз. К этому времени должен был вернуться Медведев с самогонкой. Сухой закон вынудил его научиться самостоятельно производить спиртное.       Ежиков и Зайцев вышли на мороз. Над ними в ночной тьме тускло светили холодные далекие звезды. — Прекрати это, — строго сказал Владимир, поправляя очки. — Что «это»? — непонимающе спросил Антон. — Прекрати, друг мой, не держи меня за дурака. Я прочел от корки до корки все книги, газеты и листовки, что ты принес мне. Да. Да, я согласен с тем, что написано во всех тех статьях. Но какое тебе дело до этой пластинки? Это ведь правда всего-навсего красивая музыка. Понимаешь, что я говорю? — Не понимаю, — равнодушно пожал плечами Зайцев. — Пусть либерал, пусть за царя и конституцию, пусть за монархию, но он ведь не навязывает нам с тобою свои убеждения. Он дворянин, но разве хоть когда-нибудь, скажи мне, он позволял себе относиться к тебе так, будто бы ты ниже его по рангу? Он никогда не осуждал ни революционных стихов Баранского, ни нас, ни Коровьевых. Антон посмотрел на него с недоумением. — Я имею в виду, — продолжал его друг, — Что в хаосе окружающей нас действительности ты будто бы разучился быть человеком. Разве хоть раз он отказал тебе в помощи? Вспомни, что о нём рассказывал твой отец. Вспомни, кто прислал тебе денег на похороны, когда твоя мать умерла от чахотки. И мне, и тебе, всем и каждому он говорил, что он отжил свое, что он не в праве решать за нас, в каком мире нам жить, и что он находит наши мысли не такими уж скверными. Скажи мне, как можешь ты после этого быть так непростительно груб с ним? Не смотри на меня так презрительно. Если ты готов кого-то убить так легко, если с недавнего времени тобой движет только злоба и ненависть — пожалуйста, иди к партизанам, проси винтовку и стреляй! Давай, убей Воронова и Софью Филипповну только из-за того, что они не приняли твоих и моих убеждений, только из-за того, что они старики из другого сословия! Если ты готов убить человека, то я — нет. Ты можешь это сделать. И, я уверен, ты сделаешь это без жалости. Но если решишься — знай, с того момента, как ты возьмёшь этот грех на душу, я тебе больше не друг.       Он выдержал паузу, тяжело дыша, а затем поднял голову и посмотрел карими глазами сквозь толстые линзы в лицо Антона. — Ты из-за отца злишься? Зайцев отвернулся и посмотрел в небо. Он крепко задумался. — Не знаю, — сказал он со вздохом. — Учти. Собрался мстить — мсти тем, кто заслужил. Нечего трогать старика, он в жизни никого не убивал. — До двенадцати есть еще немного времени. Думаю, я успею извиниться.       Вдалеке у входа в лес он различил огонек. Это пробирался к дому по снегу дядя Миша с керосиновой лампой и бутылкой спиртного.