Жизненные трудности простого немецкого летчика

      Появление в Ромашково Мышлаевского и других красноармейцев, периодически навещавших местных жителей, настораживало. Они готовили засаду для своего противника, и место было весьма удачным. В воздухе витало ясное чувство: в любой момент может начаться сражение — с обоих сторон люди были готовы разорвать друг друга. Красноармейцы занимали пустующие дома партизан или сбежавших за границу либералов. На хуторе в окнах снова зажигался свет от керосиновых лампочек. Лосев подолгу не выходил из дома. Обмотав шею шарфом, закутавшись в шерстяное одеяло, он сидел за своим письменным столом и пытался сосредоточиться. Пин окончательно перекочевал к нему. Он с интересом читал книги, написанные на французском, особенно статьи инженеров и изобретателей.       Антон уже добрых две недели, как ушёл в партизанский лагерь. От него ни слуху, ни духу. Владимир выглядел понурым. Всё время проводил в компании своих друзей Баранских. Даже дома ночевать перестал. Просто запер дверь на ключ в один день да ушёл к ним. Его переживания были ясны — не каждый день на фронт уходит самый близкий человек. Да и что с них взять? Юные… — Мои раны уже совсем зажили. Я не могу оставаться здесь надолго, — Пин осторожно коснулся плеча учёного и серьёзно посмотрел ему в глаза, — Белые подступают не одни. С ними французы, англичане и мои соотечественники — война кончилась, но они всё ещё здесь… Если большевики узнают, что я интервент — убьют на месте. — А ты разве интервент? — А я разве выбирал? Дали команду — вот я и пошёл.       В воздухе повисло молчание. Оно вовсе не было неловкой паузкой — просто Лосев пытался осмыслить происходящее, подбирал слова, думал, что же ответить в таком случае. И что же это значит? Что настала пора прощаться с его новым другом?       За это время они с Пином стали близки. Он прижился в деревне, словно бы стал частью этой небольшой дружной семейки. Начитанный, умный, образованный, он мыслил рационально и верил в науку, он нежно обращался с книгами, уважал классическую музыку, говоря, что под неё приятнее работать. Умелые руки механика, казалось, могли починить и смастерить всё, что угодно. Он улыбался так по-доброму, что сердце начинало биться чаще… — А если сказать им, что ты разделяешь их идеи и готов оказывать любую поддержку? — А я и готов, — отвечает Пин, — Но не сейчас. Сейчас я должен вернуться к сыну. Моя страна в беде — стало ясно, что она проиграла. Мне нужно вернуться туда. Мальчик без меня пропадёт. Знаешь, Николь считает, что скверно выходит то, как сильно он похож на меня.       Пин грустно улыбнулся, оглядев Николая с ног до головы. — Жаль оставлять тебя здесь, Николас, — сказал он с тоской в голосе, продолжая держать дежурную подбадривающую улыбку, из-под которой просвечивалась горечь, сглотнуть которую не получалось никак, — Но если всё же дела наладится, я обязательно вернусь. Потому что я люблю эту страну. Потому что люблю эту природу, музыку, культуру, язык, искусство. Потому что люблю этих людей. Потому что люблю тебя.       Пин осторожно коснулся губами его шеи. Едва-едва, так легко, но это короткое прикосновение заставило кожу учёного покрыться мурашками. Немец отстранился и сделал робкий шаг назад, шепнув нечто вроде «извини» на немецком. Николай, повернулся к нему лицом, поймав глазами его взгляд, а затем прикрыв веки. «Что же я делаю?». Мысль вспыхнула в голове спичкой и тут же погасла, стоило ему коснуться своими губами холодных губ Пина. Как же давно он не целовался. С тех пор, как в последний раз бывал в Петрограде. А лётчик? После жены всего пару раз удавалось забыться. Тайком от сына — он, разумеется, никогда бы не узнал, куда направляется его отец по выходным, пока малютка Петер гостил у своей матушки. Поцелуй, небрежный, неловкий, а потом ещё один, и ещё. Лосев положил одну руку на плечо своего товарища, другой зарылся в его тёмные волосы. Затем отстранился, прерывисто вдохнув, и снова прильнул к Пину. Мир стал восприниматься им как нечто совершенно отдалённое. Где они? Какое сейчас время года? А суток? Что же он делает, несчастный горе-биолог?       Лосев почувствовал выпирающей острой лопаткой прохладный краешек деревянной стены. Он чувствовал его даже сквозь свитер. За последние годы он сильно похудел, чего ему не удавалось сделать продолжительное время, хоть он и пытался, и теперь одежда приходилась ему больше размера на три. Пин, продолжая целовать его губы, с каждым разом всё более жадно, коснулся пальцами его бедра. Сначала неловко и робко провел вверх, затем вниз, будто спрашивая разрешения. Не встретив сопротивления, лётчик принялся поглаживать кожу сквозь брюки, понемногу подбираясь всё ближе и ближе к кожаному ремню. Лосев подался вперёд, скользнув языком между дёснами партнера. Пин неловко ответил ему, чувствуя, как Николя отчаянно ластится, как нежно обнимает его за шею. В этот момент Пин как раз нащупал бляшку. На войне многому учишься, особенно — быстро пристёгивать ремень к винтовке и отстёгивать его. После четырех лет таких практик избавиться от простенькой бляшки на брюках парой движений — совсем не проблема. Он принялся стягивать с Лосева штаны, а тот, опустив холодные кисти на талию Пина, потянул вверх его чёрный свитер. Мужчина послушно убрал руки, позволяя раздеть его, но, как только со свитером было покончено, от тут же вернулся к своему прежнему занятию. Николай же, в свою очередь, уткнулся ему в плечо. Холодный. На теле по-прежнему виднелись рубцы, следы от царапин и окровавленная марля. Лосев сжал губами холодную кожу у выпирающей ключицы. Красивый. И пахнет потом, но отчего-то этот запах, смешавшийся с ароматом травяной настойки и мыла, кажется приятным. Лосев тоже опустил свои руки к ремню Пина, правда, ловко расстегнуть его вслепую у него не вышло, и бывалый лётчик, едва сдерживая смех, тихонько шепнул ему: «я сам». Разумеется, он уже был на взводе…       Лосев спустился чуть ниже, оставляя короткие поцелуи, чуть задевая пылающей от стыда или возбуждения щекой холодную грудную клетку. Он поднял руку и коснулся ледяными пальцами соска, ставшего ещё твёрже после прикосновения. Лётчик стиснул зубы. Николя никогда раньше не занимался чем-то подобным с мужчинами, зато помнил свой последний опыт с женщиной. По совместительству, первый. Он скользнул пальцами к талии молодого человека и, прикрыв глаза, нерешительно дотронулся до твёрдого бугорка языком. Пин выдохнул, чуть слышно простонав. Получив одобрение своих действий, Лосев продолжил. Он сжал его губами, потом еще и еще раз, то прикасаясь языком, то чуть прикусывая, затем снова возвращаясь к щеке мужчины и целуя его теперь уже совсем нахально… Ну, насколько он умел. Брюки Лосева упали на пол, о деревянную дощечку ударилась металлическая бляшка ремня. Пин коснулся его члена сквозь тонкую ткань нижнего белья. Николай тяжело дышал, снимая с себя свитер, а затем рубаху, и отбрасывая их на раскладушку, а затем перешагивая через брюки, оставляя их на полу.       Пин опустился перед Николаем на колени, одновременно с чем стягивая с него трусы. Он поднял взгляд наверх и встретился с глазами Лосева, но тот тут же отвел их. — Ты покраснел ещё сильнее. — Я просто чувствую себя так, будто делаю что-то неправильно. — Я раньше тоже так думал, — честно сказал Пин, осторожно прикасаясь возбужденного члена Лосева. Тот вздрогнул и выдохнул. — А потом? — Ну… Со временем к некоторым своим странностям начинаешь привыкать.       Кровь Лосева хлынула к щекам и куда-то вниз. Учёный закрыл лицо руками. Пин коснулся его члена губами, раз, другой, третий. Лосев тяжело дышал, стараясь не смотреть вниз и думать о чем-то отвлеченном, читая корешки на книгах со стеллажа в противоположном конце комнаты. Некоторые ему уже трудно было различать. «Ухудшается зрение» — думал он, сдерживая стоны всякий раз, когда ноющая, но безумно приятная боль, разбавляемая плавными движениями, то замедляющимися, то вновь набирающими обороты, напоминала ему о присутствии самого близкого ему в последние месяцы человека. Человека, которого он искренне любил за всю его простоту. Человека, который был так похож на него, но в то же время и нет. У Пина было то, чего ему самому так не хватало — сила воли, дисциплина, ясность ума… Было в происходящем нечто неправильное, противоестественное — разве может быть Лосев так счастлив рядом с кем-нибудь?       Лётчик двигался вперёд-назад. Сначала медленно, потом чуть быстрее. Это продолжалось несколько минут, но Лосеву казалось, что они растянулись по меньшей мере на полчаса. Эта боль там, в паху, отчего-то была такой невыносимо приятной, что он шумно выдохнул, прикрыв глаза, смыкая густые ресницы, и чуть хмуря брови. Он не видел, как механик ухмыльнулся. С каждым новым движением германского лётчика слух его ласкали вдохи и выдохи, тяжёлые, порой сопровождавшиеся приглушёнными стонами. Это ведь первый раз Ника, вот он и стоит, как вкопанный, не зная, что делать — просто не может прийти в себя и понять, что всё это происходит наяву. Пин поднялся с колен и прижался к Николаю всем телом, а затем их губы снова слились в поцелуе. Долгом и страстном. По телу пробежали мурашки. Та самая искра. Он и сам был возбуждён. Член пульсировал, и учёный чувствовал это даже сквозь одежду. Дрожь прошла по всему телу Лосева — не то от возбуждения, не то от стоявшего в комнате холода. «Подбросить бы дров» — подумал он про себя. В такие минуты он завидовал Карлу Карловичу с его огромным камином.       Тяжело дыша, Пин осмотрел учёного. Глаза его горели. — У меня есть идея! — сказал он, — Совершенно безумная. Николай вопросително поднял бровь. — А поехали со мной в Германию? — В Германию? — Да, — сказал он, — Ну, что скажешь? Лосев соображал плохо. Он старался не извиваться, сохранять спокойствие и рассуждать логически. Подумал о Софье Филипповне и Карле Карловиче. Старики, как они тут без него? Впрочем, у них есть те, кто может о них позаботится. Копатыч со своей племянницей, Баранские и Ёжиков… Шуша, в конце концов. Минуточку! Шуша?       Лосев поднял взгляд на Пина. — Они ищут тебя, да? Пин грустно вздохнул. — Ты догадливый. Он осторожно обхватил член мужчины ладонью и принялся поглаживать его, прижимая любимого человека свободной рукой к стене. — Как ты узнал, что следят за тобой? — Мне рассказал об этом один из них. Сказал, что девушка с Хутора, немного странная, в очках, нашептала им, что кто-то из деревенских покрывает у себя немецкого шпиона. Мышлаевский странно смотрел на меня… Я решил, что меня заподозрили. И правильно решил. В последнее время часто замечаю, что за мной кто-то наблюдает… — Пин… — учёный положил руку ему на плечо и пристально посмотрел в глаза, — Я согласен.       Тот удивился. Он ожидал, что Лосев начнёт протестовать и настаивать на том, чтобы остаться и позаботиться о своих, но он этого не сделал. — Ты серьёзно? — Они в надёжных руках, — сказал он, — Все они в надёжных руках…

***

      Они решили уйти поздним вечером. Вещей у Пина не было никаких, а вот Лосев собрал пару увесистых чемоданов даже притом, что механик кое-как отговорил его брать с собой книги. — Ты что, думаешь, у нас в фатерлянд книг не печатают? Да у нас, между прочим, книгопечатание и изобрели! — ворчал он, утягивая учёного за рукав в сторону рельсов. Наст трескался у них под ногами. Он искрился в ночной темноте, озаряемой неяркими звёздочками.       Они направлялись в сторону единственной железнодорожной станции. Поезда не ходили, шла борьба, каждый использовал рельсы так, как ему заблагорассудится — график сбит, добраться из одного пункта в другой проблематично, но одно Пин знал точно: рельсы — лучший указатель. — Давай сюда уже, — он вырвал из рук запыхавшегося Лосева один из чемоданов, взял его под руку и повёл за собой, — Что ты туда накидал? — Только самое необходимое!