Германия
19 апреля 2023 г., 19:41
Дверь открыл мальчик — не то чтобы маленький, скорее, подросток, на вид ему сложно было дать больше двенадцати. Бледный, тощий. Под потухшие зелёные глаза залегли глубокие сероватые синяки. Светлые волосы были аккуратно уложены. Лосев взглянул на Пина. Тот улыбнулся ребёнку тепло и ласково.
— Папа! — воскликнул мальчишка на немецком и бросился к отцу на шею. Он плакал. От радости. Лосев нервно сжал кулак. Ему и самому хотелось плакать. Он вспомнил, как были такими же детьми Зайцев и Ёжиков, когда он только приехал в их село. Сколько прошло времени? Как они сейчас? Тут только он подумал об этом. Вспоминают ли они его? Нашли ли его письмо? Сердце обливалось кровью. Неприятная боль отдавалась в висках. Судьба порой ставит перед непростым выбором. Это бывает нечестно. Любимый человек или Родина — тут уж нужно быть совсем бесчувственным, чтобы суметь выбрать и не пожалеть. Родина — это ведь даже не Россия. Она-то большая. Родина — это деревня Ромашковая Долина, которую переименовали в простое Ромашково, чтоб меньше букв было. Он родился в холодном, сером, мрачном городе, но Родиной своей считал Ромашкино — та же губерния, только глубже в лес. Простор, коровки, колодец, милое маленькое кладбище — memento mori. И, наконец, друзья, соседи…
За спиной мальчика появилась женщина. Она смерила Пина взглядом.
— Отто.
— Николь.
«Бывшая жена» — догадался Николай. «А мальчик, должно быть, Петер…»
Николь оглядела Николая с головы до ног. Презрительно хмыкнула.
— Я предупреждал, что приеду.
— Одевайся, — бросила Николь сыну. Мальчик кивнул и с улыбкой на лице убежал вглубь дома. Женщина протянула бывшему мужу чемодан.
— Тут всё.
— Спасибо, — мужчина улыбнулся, но холодно, — Внутрь не пустишь?
— Обойдёшься. Сказала же — ноги твоей не будет в моём доме.
Она прошипела какое-то ругательство. По презрительному взгляду в свою сторону, Николай понял приблизительное значение этого слова. Отто всё так же холодно улыбался. Отто. Как непривычно произносить это имя в голове.
Наконец Петер разорвал неловкое молчание, выскочив на улицу. Николь попрощалась с мальчиком и закрыла — почти захлопнула — дверь.
— Это — Николай, — представил Отто Лосева, — Он русский учёный.
— Разве русские не плохие? Стоит опасаться русских, французов и англичан, — мальчик посмотрел на Николая Ивановича строгим подозревающим взглядом, но всё же за ним было не скрыть детской наивности, любопытства, доброты и страха. Отто рассмеялся.
— Нельзя слепо верить всему, что тебе говорят.
«Хороший и плохой, добрый и злой — поразительна глупость метафизических и идеалистических категорий» — подумал Лосев, а потом одёрнул сам себя. В конце концов, перед ним ребёнок, у которого ещё всё впереди. Его можно научить…
— А что он тут делает?
— А он теперь будет жить с нами.
— Он пленный?
— Я так не думаю.
— Ты уничтожил его дом?
— Конечно нет!
— Тогда почему?
— Возможно, я расскажу тебе об этом, когда ты станешь старше, — и он потрепал сына по белобрысой голове.
Они шли втроём вдоль разрушенных улиц, развороченных снарядами мостовых, обвалившихся стен. Люди почти не смотрели друг другу в глаза. То и дело виднелись длинные очереди из одетых в пыльные вещи людей.
— У Николь у самой плохи дела, — сказал Отто тихо, почти шёпотом. Петер бежал впереди, расставив в стороны руки, как крылья самолёта, и перепрыгивая через валяющиеся на земле обломки, будто и правда умеет летать. Дети…
***
— А Лосев где? — спросил Зайцев, оглядывая собравшихся, которые улыбались ему. На тех, кто не улыбался (под этим мы подразумеваем Мулентия) он не смотрел, и без того тошно. — Уехал с лётчиком в Германию, — сказала Нюша. Она достала из кармана свёрнутое письмо, — Я нашла это, когда зашла к нему за книгой. «Мои дорогие друзья! Не знаю, имею ли я право обращаться с вами столь фамильярно, но хотелось бы всё же сказать так, как сумею. Я люблю всех вас, я сердечно привязан к вам и благодарен за всё, что вы сделали для меня. Поверьте, за свою жизнь в Ромашково я пытался отплатить вам тем же, но не уверен, что смог покрыть и десятую часть. Ни по чему в оставленной мною новой стране я не буду скучать так, как по нашим с вами встречам. По шахматам с моим дорогим другом Копатычем, по пирогам моей любимой Софьи Филипповны, по музыке Карла Карловича и беседам о философии с ним же. По такому частому гостю моей домашней библиотеки, как Владимир Евгеньевич… По стихам Вадима Эдуардовича и по цветам Анны Викторовны. Я пропал»… — А, то есть, по нам он не скучает? — Мулентий зло улыбнулся. — Не перебивайте, пожалуйста, — попросил Ёжиков. «Я пропал. Я могу открыть эту тайну лишь вам, потому что всецело вам доверяю. Я болен. Я влюблён, а любовь — злая штука. Она порой толкает нас на безумные поступки. Я сошёл с ума, и вы вправе меня осудить. Я надеюсь, что однажды вернусь. Очень скоро вернусь. Только решу кое-какие дела. Ждите меня, я приеду снова — не спешите растаскивать мой дом на дрова. Хотелось бы обратиться к молодёжи. В ваших руках весь мир. Вадим, вы способны на многое! Я желаю вам успехов в творчестве. Искусство лечит души. Анна, Вы — учитель, а это — профессия благородная. Не одно поколение детей вы взрастите вашим педагогическим талантом. Война оставила много сирот на нашей земле. Я прошу вас — помогите этим бедным детям стать достойными людьми. Ёжиков, мой друг, все мои книги — ваши книги. Учитесь, читайте, я желаю вам закончить университет с отличием. Если Зайцев сидит с вами за одним столом — скажите, что я горжусь им».***
Поцелуй в шею, потом ещё один, ещё… Лёгкие редкие снежинки кружились за окном. Тяжёлое светло-серое небо. Он лежал на холодной простыни, нестриженые тёмно-русые волосы рассыпались по такой же промёрзшей подушке. А Отто всё целовал и целовал, покусывая кожу. Он не может найти работу уже месяц. Они кое-как сводят концы с концами. На дворе конец марта. Лосев тоже без работы. В стране разруха, дела с каждым днём всё хуже и хуже, инфляция. Отто закрывает глаза и медленно, на ощупь расстёгивает рубашку учёного. На улице играет скрипка. Петер будет в школе ещё около часа. Ласково, нежно прикасается холодными руками там, где от этого только жарче становится. В доме холодно — нет денег на дрова. — Скажи мне честно, ты ведь жалеешь, что перебрался сюда… — шепчет в самое ухо так вкрадчиво, что кожа ещё сильнее покрывается мурашками. — Вовсе нет. Не жалею. По крайней мере, мы вместе. Буду предельно честным — я ещё ни с кем и никогда не чувствовал себя настолько хорошо. — Почему? — Потому что находиться с тобой — всё равно, что со всеми моими близкими. С тобой можно поговорить о высоком, а можно и о житейском. Ты одинаково хорош в починке кранов и в астрономии. Ты любишь читать, и читаешь с карандашом в руках. Делаешь заметки. Ты внимательный читатель. И внимательный слушатель… Ты… Что же тебе ещё сказать? Не смотри на меня так! Чего ты улыбаешься? Это звучит так, будто я на допросе. — А я полюбил тебя за то, как ты на ломаном немецком читал мне книгу, пока я шёл на поправку. Любовь — зла. Но ты забываешь об этом и тонешь в ней.
