Лучшие друзья

      Розы этим летом были особенно прекрасны. Разнообразие их колорита, который создавал впечатление тянущегося вдоль изгороди разноцветного ковра, ярко отображал то, как всё в нашей жизни имеет свою индивидуальность. Казалось бы, вот они – два куста красного цвета, однако каждый из них отличается при свете дня своими оттенками, количеством пигментных прожилок, и даже шипы у каждого из цветка индивидуальны. Так и с людьми...       Нет на свете абсолютно одинаковых людей. У каждого из нас, как и у этих цветов, есть своя индивидуальная особенность. Даже взять тех же близнецов: они внешне похожи как две капли воды, однако внутри у каждого свой собственный и никем неповторимый мир.       Смотря на белую розу, края лепестков которой имели нежно розовый оттенок, и слегка прикасаясь к её нежному бутону, который мог лишь от одного дуновения ветра разлететься в разные стороны, молодой парень лет пятнадцати старался понять, кто же он на самом деле. Подобно этой розе, он был всего лишь одним из множества подобных, и лишь немногие могли разглядеть в нём те самые едва заметные розовые оттенки, делающие его неповторимой личностью.       Его весьма редкие для людского мира фиолетово-чёрные глаза всегда так целенаправленно, будто ошарашено, смотрели на людей и всё, что его окружает, и это не раз становилось предметом отнюдь не обсуждения, а простого опасения и воздержания от общения.       Да и какое может быть вообще общение, если ты всего лишь слуга богатой и древней семьи Шварц, где все смотрят на тебя, как на предмет интерьера, например, торшер. А что? Весьма удобно: нужен – включили, нет – выключили.       – Вальдемар! – внезапно вторгся в мысли юноши сильный, но отнюдь не злой голос мужчины, разыскивающего его повсюду, и, завернув за угол огромного особняка, наконец обнаружившего его в саду, красота которого была подобна райской обители. Спокойный и немного печальный взгляд пятнадцатилетнего юноши медленно устремился к тому, кому он сейчас был так нужен, хотя в душе парень уже знал, что ищут его отнюдь не для того, чтобы позвать к тесному семейному кругу и вкусному обеденному столу. – Господин Генрих упал, я же попросил за ним присмотреть, – несмотря на смысл этой выражающей недовольство фразы, высокий черноволосый мужчина, чьи глаза были очень похожи на глаза Вальдемара, произнёс её со спокойствием, но твёрдостью.       – Там полно прислуги. Куда они смотрели? – так же спокойно приковав своё внимание снова к белой розе, ответил безразлично юноша, всей своей манерой и выдержкой напоминая больше взрослого мужчину, чем подростка.       – Им я уже сделал выговор, однако наша с тобой обязанность – не допустить, чтобы хоть что-то произошло с семьёй господина Шварца, – подойдя к мальчику, ещё раз напомнил ему об этом высокий мужчина, имеющий широкий лоб, волевой подбородок и широкие брови, которые давили на глаза.       – Отец, – так и не оторвав взгляда от цветов, в которых даже от его зоркого взгляда убежала та самая индивидуальная роза, произнёс Вальдемар, – ты говорил, что когда я подросту, то ты расскажешь мне о том, почему мы вынуждены служить семье Шварц.       – Вальдемар, я не думаю, что ты готов сей...       – Дело в том, что мы отличаемся от простых людей, ведь так? – даже не дав отцу шанса отклониться от острого вопроса и продолжая искать глазами тот самый цветок, быстро поставил вопрос ребром Вальдемар, который устал слушать отговорки отца о том, что он ещё не готов к правде. Он давно понял, что он не принадлежит простому бытию людей, и молчание отца было тому подтверждением. – Когда мне было пять лет, я уже мог говорить на двух языках и на несколько классов обогнал своих сверстников. Всё же, что делает Генрих в свои пять, так это играет в войнушку и не даёт никому спокойствия.       – Господин Генрих развивается соответственно своему возрасту, – снова попытался мужчина уйти от темы, сохраняя в голосе твёрдость и выдержку, однако молодой Вальдемар не мог, как его отец, смиренно ожидать. Он лишился терпения, как спичка, сгорающая в огне, после чего резко развернулся лицом к единственному на этой планете родственнику и с той же врождённой статью спросил:       – Тогда как развиваюсь я, отец?       На какое-то мгновение между ними повисло молчание и пауза, выдерживающая натиск правды и откровенностей. Старший Вольф понимал, что больше нет возможности, да и смысла скрывать от сына то, что он имеет право знать. Единственное сомнение было в том, как он воспримет новость о том, что не просто необычный человек, а нечто за гранью его представления.       – Вальдемар, – смирившись с тем, что его сын всё-таки достиг того возраста, когда ему уже можно доверить тайну их малочисленного рода, вдумчиво произнёс мужчина, устремив свой взгляд в небо, – взгляни на солнце. Немного не понимая, для чего это нужно, Вальдемар с сомнением, но всё же поднял голову к небу и взглянул на яркое светило, не понимая, что такого особенного он должен увидеть на этой звезде, дарящей людям тепло и свет.       – Что ты видишь? – спросил после сравнительно недолгого молчания мужчина, так же, как и сын, смотря на солнце.       – Просто солнце, – пожав плечами, ответил юноша, но всё равно не оторвал взгляда от яркого светила, которое что-то скрывало от него, ведь не просто же так его отец заострил внимание именно на этой звезде. – А что ещё я должен увидеть? – прозвучал следом вопрос.       – Точнее не должен видеть, – наконец произнёс Вольф, озадачивая сына и оставляя его на растерзание мимолётным секундам тишины. – Ни один человек на Земле не может так открыто взглянуть на солнце. Для них это просто невозможно. Услышав эту новость, которая, как ни странно, но стала для Вальдемара чем-то невероятным и всерьёз поражающим, юноша ещё раз взглянул на солнце, чтобы проверить достоверность этих слов. Заостряя своё внимание на деталях людского мира, будучи в своём возрасте гением, он не заметил по прошествии пятнадцати лет, что каждое лето люди надевают тёмные очки не ради дани моде, как он раньше думал, а из-за простого человеческого дискомфорта от ярких и обжигающих лучей, которые почему-то были абсолютно безвредными для него и отца.       Вальдемар с рождения не знал матери, так как она умерла при родах, не видел своих сверстников, так как не ходил ни в одну школу и ни в один колледж. Всё, что ему было дозволенно, это присматривать за чадом семейства Шварц и довольствоваться большой библиотекой, где было мало того, чего нельзя найти.       – Солнечные лучи, Вальдемар, опасны для людского зрения, – продолжил отец, не отрывая взгляда от неба и пролетающих птиц, живущих вольной, гордой жизнью. – Однако для нас солнце всего лишь преграда на пути к дому.       – В общих чертах я понял суть, но хотелось бы поподробнее, – произнёс юноша, немного нахмурив брови и стараясь не останавливаться в своих размышлениях.       Его отец не ответил сразу же. Он лишь немного улыбнулся уголками губ, выражая странные и непонятные эмоции. Возможно, он гордился тем, что его сын не сдаётся так быстро, как люди, которым свойственно и, по сути, легче сказать, что ничего непонятно, и ждать пока им всё разжуют и преподнесут на блюдечке, а, возможно, он просто усмехнулся над этим моментом, который долго планировался им не так и не в это время.       – Мне кажется, ты и сам прекрасно понял, что я имею в виду, Вальдемар, – прозвучало из уст мужчины лирическое вступление. – Мы не принадлежим этой планете, наша родина находится очень далеко... – юноша тут же набрал в лёгкие побольше воздуха, видимо, намереваясь задать ещё один вопрос, при этом совершенно не выглядя удивлённым, однако отец с лёгкостью прочитал его смятение и замешательство, поэтому тут же добавил: – Нет, разумеется, ты, я и уже много поколений наших предков родились на Земле, однако это никогда не изменит той правды, что мы с тобой относимся к расе эриа́нцев с планеты Э́риа.       – И где же находится эта планета? – наконец-то на лице юноши появилось хоть какое-то подобие удивления и небольшого недопонимания.       – За Солнцем, – коротко ответил мужчина, а Вальдемар, не теряя времени, быстро устремил свой взгляд вновь на яркое светило. В его голове зарождались тысячи предположений, как такое может быть, включая теории о том, что одна из существующих и известных миру людей планет и есть Эриа, просто они не догадываются об этом. Однако всё это было пустой тратой времени. – Никто из людей не знает о ней. Никто... кроме нас с тобой и главы ордена «Oder ab chao».       – Получается, мы как-то связаны? И не просто так живём здесь и служим Шварцам? – сразу же схватил на лету эту информацию юноша, прищуривший взгляд и расформировывающий по полочкам полученные данные.       – Всё началось в те времена, когда род и орден возглавлял Вильгельм Шварц – дальний предок Герберта, – начал самый долгожданный рассказ мужчина, из-за чего Вальдемар в несколько раз усилил свою сосредоточенность и своё внимание. – Он был выдающимся шаманом, который ещё до турнира получил признание даже самых непримиримых и неисправимых людей. Любой, кто хотя бы раз был удостоен встречи с ним, менял своё мировоззрение на раз, перенимая его идеалы и стремясь к тому же, – мужчина рассказывал так, будто он сам был очевидцем тех событий.       – И чего же он хотел? – задал вопрос Вальдемар.       – Вильгельм мечтал о создании счастливого мира, в котором все трудности и конфликты могли бы решаться миром, где не было бы жадности и алчности людей, из которых рождаются войны. Он проповедовал доброту, которую сейчас люди, увы, считают слабостью.       – Кажется, ему это не удалось, – ссылаясь на то, что сейчас эта мудрость не передалась нынешнему поколению людей, с сарказмом хмыкнул юноша.       – Напротив. Ему это удалось, – спокойно покачав головой, опроверг его напраслину отец. – Но, к сожалению, мир этот был недолговечен, – выдохнул с тяжёлым сердцем мужчина, воспринимая эту досаду, как свою личную. – Став королём шаманов, он получил не только огромную силу короля духов, но и большую ответственность. Весь Млечный путь был под его опекой, а его сострадание и чувство ответственности не позволяли спустить всё на самотёк.       – Что именно? – решил уточнить Вальдемар.       – Люди слепы, Вальди, – усмехнулся мужчина, кажется, тоже заметив белую розу с едва розовыми оттенками по краям. – Только спустя тысячелетия они начали догадываться, что они не одни такие исключительные во всей Вселенной. В то время как шаманы былых времён всегда знали это, как и то, что титул короля шаманов, это огромная ответственность, а никак не почётная должность, – снова тяжёлый выдох, знаменующий то, что рассказ предстоит длинный и полный разнообразных нюансов. – Заняв трон, Вильгельм с каждым годом, днём и даже часом всё больше и больше углублялся в проблемы иноземных существ и форм жизни, при этом практически не уделяя времени собственной, родной планете. Зародилась анархия, в жизнь простых людей и шаманов вторглись постыдные грехи и с каждым столетием, из поколения в поколение, всё, что было свято и правильно, стало не таким уж и значимым.       – А Вильгельм так и ничего не сделал? – поинтересовался Вальдемар, который не мог уловить сути и логики, ведь, по словам отца, Шварц был человеком очень сердобольным и открытым. Неужели даже на пороге краха он ничего не предпринял?       – Он просто не успел, – сразу же дал ответ отец. – Его убили.       – Как кто-то мог убить самогó короля шаманов?! – несколько импульсивно, но лишь из-за огромного недоумения и ошеломления возмутился Вальдемар.       – Это весьма просто, когда король не сопротивляется, – с иронической усмешкой произнёс Вольф, озадачивая сына ещё сильнее, но при этом умерив его пыл. – Правление длиною в человеческую жизнь пронеслось для него, как единый миг. Он сам не замечал того, что спустя десятки лет построилось на руинах его планеты, поэтому, когда час пробил, и он наконец-то не смог не увидеть реальность, разорвавшую его сердце в пух и прах, он добровольно принял свою учесть от тех, кому обещал мир, и тех, кого, по сути, просто-напросто предал.       – Жестоко... – проанализировав услышанный рассказ отца, дал оценку Вальдемар. – Он же был не виноват в том, что люди оказались неспособными к сохранению мира и стабильности. У него было очень много ответственности и перед другими народами галактики.       На какой-то миг между отцом и сыном повисла тишина. Она не была гнетущей, не оставляла на сердце тяжёлый камень, она всего лишь выражала потрясение мужчины, который лишь пристально посмотрел на своего разумного сына и, выдержав паузу, произнёс:       – Я рад, что ты так считаешь, – их взгляды встретились, и Вольф произнёс следующее: – Потому что как раз из-за таких мыслей и началась история нашего рода на этой земле, – Вальдемар не осмелился перебить настроенного на полную откровенность отца, поэтому лишь промолчал и снова обострил слух. – Как я и сказал, планета Э́риа находится за Солнцем. Размеры этой звезды настолько велики, что она закрывает её от взгляда всех земных приборов современности. Однако... – короткая пауза, – помимо того, что наши две планеты не могут «взглянуть» друг на друга, они ещё и находятся на одной и той же орбите.       – Получается, Земля движется параллельно Э́рии? – не выдержал и спешно произнёс свою догадку Вальдемар.       – Именно так, – подтвердил отец, пару раз кивнув головой, и, засунув руки в карманы тёмных брюк, направился в сторону дома. Вальдемар тоже последовал за ним, понимая не только то, что пора возвращаться и вновь присматривать за Генрихом, но и то, что рассказ движется к своему логичному концу. – Наши два мира параллельны друг другу, и они очень похожи внешне, однако... За всей, казалось бы, очевидностью существуют и различия... Причём существенные различия, – молчание юноши было лишь очередным желанием идти вперёд и узнать всё до конца. – Эриа́нцы – народ преданный и честный, Вальдемар. Это стиль их и нашей жизни. Это наша сущность, и если мы становимся кому-то обязанными, то, несомненно, во что бы то ни стало, отплачиваем добром за добро.       – Кажется, я начинаю догадываться о том, к чему ты ведёшь, отец, – пробубнил себе под нос Вальдемар.       – Я в этом не сомневался, – снова усмехнувшись, отвел мужчина. – Единственное, что тебе надо понять, Вальдемар, так это то, что генотип эриа́нцев настолько сильный, что даже спустя века нашего пребывания на Земле, в наших с тобой жилах до сих пор течёт их чистая и ненарушенная земными людьми кровь, – юноша прищурил глаза, прекрасно понимая, что говорит отец, но стараясь ничего не упустить. – Кровь, которая до сего момента несёт в себе преданность. Ты, наверное, и сам не раз замечал, как тебе хочется, во что бы то ни стало, отплатить человеку, который тебе когда-то помог. Для людей благодарность – всего лишь формальность, которая иной раз может и позабыться, но для нас это дело чести, и этого никому не дано изменить.       – Так как же мы стали благодарными Шварцам, отец? – вернувшись к истокам, напрямую спросил юноша.       – Однажды, когда Вильгельм был королём, в планету Э́риа врезался огромный метеорит, – остановившись на месте, вновь начал повествование Вольф, смотря на одну единственную точку пространства и уносясь в воспоминания его предков. – Погибло тысячи эриа́нцев, но и это не было самым ужасным, – Вальдемар вновь не перебивал отца, а лишь старался в своих фантазиях воссоздать картину произошедшего: то, как мощная, ударная волна из грунта и пыли разносится на десятки километров, то, как кричат эриа́нцы, и то, что произошло дальше. – Планета изменила свой курс – пошла в обратную сторону, навстречу Земле, – паузы, энергия и придыхание Вольфа были настолько живыми и красочными, что это не могло не делать из него прекрасного рассказчика. – Если бы не Шварц, всё, разумеется, должно было бы закончиться катастрофой, концом света, для двух планет.       – Он остановил их, – утвердительно произнёс сообразительный Вальдемар, на что его отец лишь кивнул и добавил:       – И не только. Он вернул Э́рию на своё прежнее место, тем самым возобновив баланс между ней и Землёй, а также с огромным трудом и жертвой своих сил сделал так, чтобы даже после его смерти сила короля духов не давала Э́рии сойти со своего курса.       – Вильгельм Шварц и правда был великим королём, – выслушав рассказ отца, признал его правоту Вальдемар, оглядывая мир вокруг себя, который когда-то мог сгинуть.       – Настолько великим и мудрым, что эриа́нцы после своего спасения поклялись ему и его семье в верности, поклялись служить ордену. И по сей день я и ты, как единственные представители эриа́нцев на Земле, остаёмся подле своих хозяев, за которых должны, если потребуется, отдать даже жизнь.       – Отец, можно ещё один вопрос? – дойдя практически до парадного входа особняка, внезапно остановился юноша, ища ответ где-то на земле на ещё пока не заданный вопрос. Он чувствовал то, про что только что говорил его отец. Вальдемар считал это правильным – отплатить за спасение верностью. Однако было кое-что, что тяготило его мысли относительно своего происхождения и тех самых нерушимых установок. – Если мы платим добром за добро, то как тогда мы, эриа́нцы, относимся к злу в отношении себя?       Мужчина недолго посмотрел на своего сына с серьёзностью и каким-то странным чувством недовольства, после чего отвел взгляд в сторону, ухватившись за ручку двери, и, пока нажимал на неё до своеобразного щелчка, сказал:       – Ты, как и я, не любишь неопределённость, – с улыбкой сравнив сына с собой в молодости, произнёс Вольф. – Как-то раз я тоже спросил своего отца об этом, на что он мне ответил: «Эриа́нцы, в отличие от изменчивых сердец людей, никогда и ни при каких обстоятельствах не прощают предательства, – голос мужчины был очень серьёзным и, кажется, даже предостерегающим. – За свою верность они требуют того же. Правда ещё ни одному из наших предков, к счастью, пока не пришлось узнать, что в нас сильнее: преданность или же мщение».

***

      Прошлое должно остаться в прошлом. Так проще и легче жить людям. Однако наряду с этим существует другое, полностью противоположное мнение, которое так ярко перечёркивает предыдущее: человек, не знающий своего прошлого, не имеет будущего. Каждый раз нужно оглядываться назад, помнить о том, чему нас научила жизнь, чтобы в дальнейшем не допускать подобные ошибки, и тогда, возможно, со временем, жизнь и правда станет легче.       Поведать о своём прошлом, чтобы изменить будущее, желала и молодая девушка, глубина и сила взгляда которой могла потягаться разве что с дикой кошкой, полной грации, гордости и выдержки.       Напротив неё стоял парень двадцати пяти лет, в движениях которого тоже было что-то общее с семейством кошачьих, однако его прошлое, увы, ничему его не научило, и сейчас он, как и раньше, предстал перед своим грядущим будущем всё в той же роли одинокого и побитого судьбой тигра, раненного на охоте.       Говоря об олицетворении животных качеств с людьми, необходимо ещё было заметить, что, как мудрый филин, наблюдавший с дерева за происходящим, молодой шаман, находящийся всего в паре шагов от любимой девушки, лишь стоял подле неё и старался понять, что же движет ей, какие эмоции и чувства она испытывает к этому раненному тигру, и, кажется, в его взгляде читалось понимание.       – Разве можно любить двух мужчин одновременно, Анна? – сердце аристократа было готово выпрыгнуть из груди, так как его убивала и поглощала неопределённость слов девушки. Он видел: она боится его, хочет убежать с Асакурой как можно дальше, но вопреки страху всё равно стоит неподвижно и старается что-то с ним сделать.       Что она с ним делает? Если бы она сказала, что никогда не любила его, то ему было бы гораздо спокойнее – не легче, разумеется, но спокойнее. Да и Йо тоже «хорош» – не старался сразиться с Генрихом, чтобы вернуть ту, которая ему дорога, и ту, ради которой прошёл весь этот путь. Он лишь давал ей право самой сделать выбор и поступить так, как она считает нужным.       – Можно, – самую суть сказала Анна, кротко покосившись на стоящего в паре шагов от неё Йо, после чего, вернувшись взглядом к аристократу, вдохнула полной грудью и пояснила: – Только у любви есть разные оттенки, и, боюсь, мои чувства к тебе будут не понятны и тем более не приняты тобой. Я...       – Замолчи, – тихо, без каких-либо громких нот ярости, произнёс Генрих, который сделал всё, чтобы не показать своих истинных чувств. Но как бы он ни старался, как бы ни прятал взгляд и ни сохранял в голосе стойкость, громкий рёв его души был отчётливо слышан как девушкой, так и шаманом, который уже давно догадался, что Анна смогла полюбить Генриха, как лучшего друга – как старшего брата.       Она и сама знала, что этой любовью сделает ему только больнее, потому что её можно было сравнить с тем, как маленькому ребёнку дают конфетку, а потом забирают, говоря, что она не его. Однако даже понимание этого, не давало ей право врать здесь и сейчас. Она знала, что враньё принесёт гораздо больше боли или даже ненависти, и дело было вовсе не в предупреждении Валери, а в её собственных установках и чувствах. Хватит лжи! Настало время говорить правду, какой бы она ни была, и что бы она за собой ни повлекла.       – Уходите... оба, – спустя недолгое молчание произнёс Шварц, удивляя своим решением не только Анну, но и Йо. В его голосе было бескрайнее количество боли, да такой, что голос становился тихим, сиплым и слегка надрывным. Во взгляде, пускай и старательно отведённом в сторону, была видна борьба с собственными принципами, которые кричали и требовали незамедлительную расплату за унижение и боль, однако любовь к девушке, которую он, увы, не мог воспринять ни как друга, ни как сестру, не давали ущемлённой гордости и шанса на реванш.       – Что ты сказал? – выглядя весьма ошарашенной, прекрасно расслышала слова, но не могла в них поверить Анна. На её лице смешалось всё: удивление, растерянность, возмущение и на задворках формирующаяся злость.       – Я же обещал тебе, что с тобой ничего не случится, – Генрих не мог изменить клятве, которую Анна взяла с него, будто бы предчувствуя такой исход событий, однако девушку это, похоже, совершенно не радовало и тем более не оставляло равнодушной.       Её зубы стиснулись, в глазах засверкали яркие и разрушительные молнии ярости, однако гром, прогремевший следом, был куда более мощным и неожиданным.       Вздрогнув не только всем телом, но и душой, Анна испугалась не столько последствий, сколько самогó человека, который так сильно, импульсивно и самое главное – несвойственно своей натуре отвесил аристократу смачную и звонкую пощёчину.       Голубые, словно бескрайнее небо, глаза Генриха аналогично эмоциям девушки наполнились неким подобием испуга и в то же время удивления. Разумеется, ему было больно, – силы удара хватило на то, чтобы немец пошатнулся в сторону – однако не это было сейчас столь значимо как для Шварца, так и для Асакуры, который уже второй раз за всю свою жизнь так целенаправленно бил человека по лицу.       Для Йо этот удар, который больше свойственен женщинам, был не поводом к началу драки. Для Асакуры было важнее то, что он хотел в прямом смысле выбить из своего оппонента, а в данном случаем этим «что» являлись бескрайнее заблуждение и глупость.       Генрих тоже чувствовал, как саднящаяся щека, покрасневшая от ладони смотрящего на него с невообразимой серьёзностью шамана, импульсами посылала сигналы в его голову, которая почему-то тоже не воспринял этот «жест» как провокацию. Наоборот. После этого удара хаотичные мысли, мечущиеся в беспорядке и сбивающие друг друга, наконец перестали блуждать по пространству бесконечной боли и заняли свои места, словно покорные слушатели, внемлющие словами шамана.       – Анна, уйдёт со мной, Генрих. Нравится тебе это или нет, – Анна, стоящая позади и не имеющая возможности и звука издать, не то что слова, не могла дать объяснение словам, эмоциям в суровом взгляде, но самое главное – поступкам Йо. В какой-то момент ей даже показалось, что её Асакура – тот самый добрый и простодушный паренёк – тоже изменился под влиянием тягостных времён и постоянных истязаний её враньём. Однако, как только шаман продолжил говорить, её заблуждения тут же развеялись, а ясным стало лишь одно: что бы ни случилось, как бы Йо ни был побит судьбой, он всё равно будет следовать за своим сердцем – чистым и добрым. – Но что-то мне подсказывает, что ты не хочешь, чтобы она тебя возненавидела, ведь так?       Хватило лишь этого, по сути, риторического вопроса, который звучал, как утверждение, как в тот же миг, внутренний мир аристократа содрогнулся, а все чувства будто встрепенулись и заиграли в унисон. Он почувствовал, как каждая клеточка и каждая мышца его тела отреагировала на эти бьющие в самое сердце слова, а после, когда Шварц ринулся нескрываемо испуганным взглядом к шаману, который уже не был так суров, а наоборот улыбался глазами так, как мог только он, наступила кульминация его провальной игры.       Всю жизнь он играл роли, прячась за масками и примеряя их одну за другой. Редкие моменты, когда он был самим собой, были бесценными – делающими из него не раба вековых традиций и принципов, а простого человека, коем он всегда... всегда мечтал стать.       Как простой человек, почувствовать радость и счастье мира, заплакать от печали и боли сильных чувств, а не сдерживать в себе эмоции, которые были недозволительной роскошью. Но сейчас всё было по-другому...       Он чувствовал, как нижняя губа предательски начала подрагивать. О духи! Генрих чувствовал себя, как пятилетний ребёнок, которого только что отчитал взрослый дядя, перед которым стало невыносимо стыдно. И ему даже захотелось просто-напросто разрыдаться на месте за все те двадцать пять лет, что он не мог открыто выразить то, что лежало у него на сердце и больно скребло, оставляя никогда не затягивающиеся раны.       А дело всё в чём? В том, что Асакура – это Асакура? Ведь даже его имя уже дарило исцеление и прозрение. Нет. Просто Йо смог увидеть в Генрихе простого обывателя этой земли со всеми свойственными ему чувствами. В деревне он воспринял его, как соперника, впервые в жизни не стал размышлять над его внутренним миром и мотивами поступков, и, возможно, именно это позволило после прозрения ему увидеть суть.       Пускай не любит, пускай будет равнодушна. По-настоящему же Генрих боялся от Анны лишь одних чувств – ненависти. Если она его возненавидит, то именно этот миг станет для Шварца последним. Если скажет, что он ей противен, то именно тогда и настанет конец света... конец ему.       Даже воочию наблюдая, не роняя при этом ни слова, Анна не могла до конца понять, что заставляет Генриха претерпевать удушье, которое он старался скрыть, но которое было заметно по его сбивчивому дыханию и частому сглатыванию. Она уже не первый раз видит, как Йо «одним» нужным словом, одним до невообразимости точным действием помогал людям прийти в себя, вспомнить, кто они есть на самом деле, и наконец изменить то, в чём были виноваты и ошиблись.       Как ему это удавалось, – видеть души людей – оставалось нераскрытой загадкой для девушки. Однако если бы Йо спросили о его секрете, то он просто пожал бы плечами и с печальным взглядом в прошлое ответил: «Я просто знаю, что он чувствует».       Асакура сам прошёл через то, что называется «выбор». Однажды, как и Генрих, он оказался загнанным в угол и смотрел в лицо своим эгоистичным желаниям, ведь, по сути, желание не отпускать от себя девушку и бороться за неё – это не что иное, как эгоизм в апогее. Это только в романах рыцарские турниры или драки за любимую девушку кажутся романтичными и героическими поступками, однако если посмотреть на это с другой точки зрения, откинув все эмоции, то окажется, что все эти поступки – всего лишь пыль, пущенная в глаза, на пути к желаемому.       Если мужчины сражаются за девушку, то они не задумываются о её истинных чувствах – кому из них принадлежит её сердце. Ни один не допустит мысли о том, что ей будет лучше с другим, зато ярко и отчётливо в голове пронесётся: «Я выиграю, ведь я лучше».       Отпустить человека, тем более любимого, и наряду с этим дать ему право выбора – самое сложное и подвластное не всем. Однако Йо однажды уже был готов к этому, потому как вовремя осознал и представил себе то, что случится, если он продолжит добиваться желаемого, а точнее желаемую, силой.       Он вызовет в ней только ненависть к себе, а это куда гораздо ужаснее и больнее, чем равнодушие. Ненависть – она как поставленная и жирная точка невозврата в том, что всё может измениться, и именно это сейчас осознал Генрих, робко поднявший взгляд на Анну, которую он никогда не сможет возненавидеть, а тем более принять от неё подобных чувств.       – Вижу, ты читаешь души людей, как раскрытые книги, Асакура, – и всё же потерять полностью свою гордость и мужскую стойкость Генрих не мог. Однако ему даже не потребовалось усилий, чтобы теперь так спокойно и без явных признаков боли говорить с человеком, который одновременно и отнял всё, что ему дорого, и даровал свободу от собственных предрассудков – от собственных принципов. – Мне интересно: что же ты видишь в моей душе?       Одна лишь мысль о том, что он проиграл именно ему – человеку, который заслуженно носит имя того, кем все восхищаются – привносила спокойствие и небольшое облегчение в сердце аристократа. По крайней мере, он проиграл достойному.       Ему было больно, что Анна предпочла и, по сути, всегда любила только одного человека, однако он ни на миг не сожалел, что она выбрала именно Асакуру – именно того, кто даже после стольких бед, страданий и ударов судьбы смог сейчас коротко улыбнуться и сказать:       – Вряд ли он сможет стать мне другом, – будто бы читая бегущую строку, транслирующую мысли Генриха, начал говорить Асакура от имени души аристократа, – однако и врагами я быть больше не хочу.       От последних слов вздрогнула лишь Анна, которая безумно хотела вторгнуться в не принадлежавшую ей территорию и спросить: правда ли это.       Она чувствовала себя здесь явно лишней, не зная, что сделать или сказать. Задаваясь вопросом: «Так кем же она стала для Генриха: спасеньем или гибелью?» – Анна не могла дать однозначного ответа. С одной стороны, она втоптала в землю его чувства и не оставила от них ни следа, однако с другой – у неё было «оружие» способное и совершившее чудесное исцеление.       – Генрих, – наконец набравшись мужества, вторглась Анна в разговор парней, которые выглядели очень сдержанными, но в то же время дружелюбно настроенными по отношению друг к другу, – я знаю, каковы твои мотивы, однако... – взгляд голубых глаз, так необычно смотрящих на неё со спокойствием и пониманием, заставили девушку всего лишь на миг замолчать и сглотнуть от напряжения. – Поверь, если не мне, то Йо. Хао невозможно контролировать, он просто-напросто завладеет тобой, и тогда миру придёт настоящий конец.       – Изменить мир под силу только королю шаманов. В хороших руках, его сила и мудрость способна на многое, – поддержал её Асакура, принявшись за вторую часть миссии по спасению мира, заключавшуюся в том, чтобы мирно уладить конфликт.       Раны были свежими и не успевали затягиваться, Генрих не мог с абсолютным доверием относиться к словам шамана и медиума, которые принялись обрабатывать его с двух сторон. Тем более отказаться от силы Хао означало отказаться от надежды на воскрешение собственной семьи. А это для Генриха было просто недопустимо.       – Хотелось бы поверить и согласиться, – покачал головой Шварц, теряясь в сомнениях и боясь поверить той, кто уж предала его пару минут назад. Где гарантии, что она сейчас так говорит, заручившись поддержкой сильнейшего шамана, не из-за собственных интересов? – Однако даже если я сам сомневаюсь в том, смогу ли контролировать такую силу, я всё равно должен это сделать... ради моей матери и сестры.       – А если ты не справишься, что тогда? – смело шагнула Анна навстречу аристократу, как будто бросая ему вызов, но в сущности всего лишь намереваясь переубедить его. – Помимо разрушенных надежд, ты потеряешь самое главное – самого себя.       – По сути, мне уже нечего терять, – печально усмехнувшись над своей судьбой, произнёс Генрих, поджав губы. Йо сразу же понял, что последним, что заставляло аристократа жить и надеться на лучшее, была Анна, у которой от его слов снова кольнуло острой и тонкой иголочкой под сердцем.       – Зато мне есть... кого, – произнесла девушка, зная, что Йо понимает её и поддерживает. Так или не так, такой или не такой, но Анна любила Генриха, и для неё он стал тоже дорогим человеком. Человеком, которому она впервые в жизни так отчаянно хотела помочь, и за чьё счастье была бы без притворства рада.       Она знала, что для Шварца её сестринские чувства, как нож в сердце. Он не захочет принять этого, и что самое важное – он не захочет ответить ей взаимностью. И в свете сложившейся ситуации все разговоры двигались по кругу, не имея конца и приемлемого для троих решения.       – Почему я должен тебе верить? – полушёпотом вновь раздался риторический вопрос, но только теперь от Генриха. Не было смысла отвечать на него лишь потому, что в глазах аристократа уже была видна мольба о снисхождении в проигранной схватке.       Он УЖЕ верит ей, но, черт возьми, так отчаянно не хочет, потому что это может привести лишь к одному исходу: он потеряет последнюю надежду на то, что ему суждено хоть немного стать счастливым.       – Генрих!       Но вдруг всё рухнуло...       Девушка закричала так неожиданно, что не только аристократ, но и шаман не смогли ничего понять или хоть как-то среагировать. Она сбила Генриха с ног и в то же время сама заняла его место, испугавшись случайно замеченного и действуя интуитивно.       Колотящееся в сердцах волнение тут же исчезло, как густой туман от сильного порыва ветра, а звук выстрела заставил вздрогнуть от испуга и неожиданности.       Охваченный агонией Шварц мгновенно перевернулся на земле, чтобы воочию увидеть то, что случилось. Однако стоило ему лишь взглянуть на то, как розовые губы девушки начали подрагивать, чёрные глаза стали ещё темнее и, подобно луне, стали закатываться за небосвод, а ноги перестали её держать и подкосились, Генрих проклял всё на свете за то, что увидел это.       Упав к ногам двух дорогих, в прямом смысле, её раненому сердцу мужчин, Анна за миг до выстрела успела увидеть лишь то, как грозное дуло пистолета и невообразимо злые глаза тёмно-фиолетового отлива были направлены в сторону Шварца лишь с одной целью: не тем, так другим убить его за предательство.       Тело само ринулось вперёд. Во что бы то ни стало защитить человека, перед которым она, наверное, всю вечность бессмертной души будет виновата, стало для медиума жизненно важным, однако теперь сама её жизнь становилась похожей на увядающий цветок, которому нельзя было помочь.       Почувствовав невероятную тяжесть в ногах, Асакура, в глазах которого была лишь отрешённость от этого мира, медленно упал перед телом любимой девушки, смотря на то, как её грудь часто и рывками вздымается, а сама ткань её чёрного платья становится влажной и липкой. Он не мог понять, что за такой ничтожный миг могло так резко измениться, и как мосты доверия и подписания мира могли вдруг рухнуть.       – Анна, – тихим голосом, с нотками вопроса, произнёс Асакура, дрожащей рукой прикоснувшись к мокрому пятну и увидев, как на пальцах осталась алая кровь, уносящая жизнь его любимой.       На часто моргающих глазах начали собираться слёзы. Когда он увидел, как бледнеет лицо девушки, из последних сил цепляющейся за свою жизнь. Оно отражало всю глубину боли и страданий, а в её взгляде было заметно смирение перед тем, что каждому человеку рано или поздно приходится расплачиваться за свои поступки.       Не веря в происходящее, Генрих не первый раз видел подобное, однако привыкнуть к этому ему, увы, так и не сумел. Медленно и будто бы с особой осторожностью Шварц перевёл дрожавший взгляд от испускающей дух девушки к тому, кто, в сущности, посягал именно на его жизнь.       Чёрные, словно тень, волосы, пугающие глаза, сильное и крепкое телосложение и злостно скованная челюсть – аристократ думал, что всё это знает и понимает в человеке, который до сего момента лишь выжидал, притворившись самым верным другом.       – Анна!!!       Отчаянный крик Асакуры, наверное, сотрясший все этажи каменного города и отозвавшийся эхом в каждом уголке и закоулке, безжалостно и метко пронзил разум Генриха острым копьём. Смотря на то, как Вальдемар, бросивший на него презрительный взгляд, толкнул в спину королеву с другой планеты, вырывавшуюся из его крепкой и приносящей боль хватки, Шварц не только получил ответ на свой вопрос относительно того, почему же он должен был верить девушке, но и понял, что всё же ему было, что терять, и в его жизни оставались ещё вещи пострашнее ненависти или равнодушия.