Лучшие друзья

      Это произошло в один из немногих спокойных вечеров в Добби Вилладж. В такие тяжёлые и напряжённые времена турнира умиротворённых и не испорченных чьим-либо коварством дней и правда можно было по пальцам пересчитать. Здесь, в месте, где собрались самые сильные и порой безбашенные шаманы, и часу не проходило без драк или словесных стычек, обусловленных желанием показать себя и тем самым порисоваться. Однако сегодня шаманам выдалась такая редкая возможность отринуть всю гнетущую и давящую тяжёлым грузом на плечи атмосферу турнира и предаться любимым занятиям.       Кто-то предпочёл провести вечер у телевизора, который из-за весьма маленького бюджета деревни был чёрно-белым и больше расценивался как экспонат вне музея, кто-то решил насладиться прогулкой по красивейшим местам Добби Вилладж, которых у неё было не отнять, а кто-то и вовсе ушёл с головой в мир фантазий и чувств, раскрывая собственную сущность.       Таким мечтателем с весьма неподходящей внешностью к его ранимой и чуткой душе был Рио Умемия, решивший провести этот тихий вечер в кругу командной комнаты, своего футона и гитары, на которой он весело натренькивал какую-то мелодию. Стихи, положенные на музыку собственного сочинения, были необычными, простыми – в общем, как всегда, глупыми.       – И нет мне места на земле, коль нет тебя со мной.       Мой милый Лайсерг, возвратись, и пой же, друг, со мной.       Ушёл ты к судьям навсегда, но я не сдамся. Нет...       Я буду драться за тебя и через сотню лет.       Милая баллада, посвящённая Дителу, покинувшему их на полпути в деревню, шла из самого сердца байкера, который был очень привязан к своему протеже. На его лице было отражение глубокой скорби и отчаяния, которое так ярко выражало печаль его души, однако стихи говорили о том, что в нём ещё есть силы сражаться за ошибающегося во многих вещах друга.       – Фауст, как думаешь: Лайсергу понравится эта песня? – выйдя из образа страдальца, поинтересовался семнадцатилетний юноша, который выглядел значительно старше: то ли из-за роста, то ли из-за нелепого, но обожаемого имиджа.       В комнате, которая была выделена на время турнира команде под громким названием «Асакура», находился ещё один человек, хотя на самом деле объектов было двое. В каждом из них была лишь половина человечности, поэтому в сумме можно сказать, что в комнате присутствовал, исключая Рио, только один человек.       Некромант, балансирующий между миром живых и миром мёртвых, со своей мертвенной бледностью нарушал все законы логики и привычности. Глядя на него, можно было бы с лёгкостью сказать, что он опасный и страшный недочеловек, однако Фауст был настолько увлечён своей единственной и лишь наполовину живой любимой девушкой, что даже не задумывался о том, какое впечатление он производил.       Держа за руки красавицу Элизу, которую он нежно называл Лизи, шаман-некромант не мог оторвать взгляда от своей возлюбленной, тем самым объясняя, откуда у него круги под глазами, и практически не слышал того, о чём его спросил напарник по команде.       – Да-да, конечно, – проявил Фауст своё участие в односторонней беседе байкера, который лишь коротко улыбнулся и глубоко выдохнул, откладывая в сторону инструмент и заслышав звук открывшейся двери.       – Господин Йо?! – то ли не поверив своим глазам, то ли не сумев совладать со своим голосом из-за чрезмерного удивления, воскликнул чуть ли не писком Умемия, но тут же откашлялся, восстанавливая свой довольно низкий тон, и подбежал к учителю, которого он ещё ни разу не видел в таком, в прямом смысле слова, раздавленном состоянии.       Асакура выглядел в тот вечер подобно толстой гусенице, которой для того, чтобы передвигаться, нужно выгибать спину и толкать себя вперёд. Вот так и Йо, скуля от боли в каждой мышце своего тела, вполз в комнату, сумев сделать невозможное: оторвать внимание Фауста от своей возлюбленной.       – Йо, ты в порядке? – подбежав к откинувшемуся на спину лидеру команды и просто хорошему другу, задал совершенно стандартный и меж тем нелепый вопрос, ведь было очевидным, что с Асакурой не всё в порядке.       – Господин, кто Вас так? – увидев на руках и ногах учителя ссадины и уже давнейшие синяки, задал свой вопрос Рио, хотя заведомо догадывался о том, кто постарался вымотать бедного Йо так, чтобы он и двух слов промямлить не мог.       – Даже не вздумай жаловаться, Асакура! – послышался за дверью грозный голос проходящей мимо Анны, не имевшей к своему жениху даже капельки сострадания и милосердия. – Завтра тренировки будут ещё более серьёзные.       И Йо так и не сумев объяснить, что с ним случилось, да в принципе это было уже и не нужно, проскулив, снова откинулся на спину, не в силах даже голову держать в вертикальном положении.       – Фауст, ты же врач. Сделай что-нибудь, чтобы облегчить страдания господина Йо, – как бы невзначай напомнил Умемия о клятве Гиппократа, в то время как некромант и сам уже осматривал Асакуру, который, заслышав в голосе байкера беспокойство, взял себя в руки и, оперевшись на трясущиеся руки, поднял корпус.       – Не беспокойтесь, со мной всё более или менее в порядке, – сквозь боль и смертельную усталость улыбнулся Йо. – Вы ещё не видели Трея. Его Пилика загоняла так, что он даже до комнаты добраться не смог: так и заснул на скамейке, а мне пришлось нести его на себе.       – Что ж Вы нас не позвали, господин Йо, – с ужасом представляя, что пришлось испытать его учителю, уселся Рио на край футона, где Асакура мечтал остаться на всю жизнь вот в таком положении морской звезды.       – Анна сказала, что это тоже своего рода тренировка, – но даже в такой ситуации, когда ноги дёргало от жуткой усталости, Асакура нашёл в себе силы улыбнуться и посмотреть на всё с юмором, что и делало его тем самым Йо, которого любили всего его друзья и тайно ненавидели завистники. – Ш, ой, – внезапно после своего оптимизма дёрнулся шаман, почувствовав резкую и ноющую боль в правом предплечье. – Но кажется, я всё-таки что-то себе сломал.       – А ну-ка, давай я посмотрю, – без возражений со стороны Асакуры присел Фауст с другой стороны от Умемии и, закатав рукав Йо, начал осмотр. – Скорее всего, просто растяжение, – исключил вероятность перелома некромант, и в следующее мгновение совершил то, что заставило и шамана, и байкера пораскрывать рты, смотря на невероятно загадочное явление.       Положив свою бледную ладонь на повреждённое плечо Асакуры, Фауст закрыл глаза и сконцентрировался. Невиданная ранее шаманами сила пробежала по всему телу некроманта, собираясь в области сердца, как в главном штабе, а после перенаправляясь к слегка прохладной ладони, которая была как бы каналом между двумя шаманами. И в тот миг, когда светящаяся серебристым цветом энергия, протекающая медленным потоками по венам, начала передаваться от Фауста к Йо, Асакура почувствовал постепенное облегчение от мягко отступающей боли.       – Полегче? – открыв глаза, как только процедура восстановления была завершена, а мистический серебристый свет исчез, нарушил Фауст затянувшуюся паузу, ведь Йо и Рио так и не смогли выговорить ни слова, будучи парализованными такой и красивой, и таинственной, и немного пугающей силой некроманта. У него в прямом и в переносном смысле было много припасено скелетов в шкафу.       – Что... Что это было? – смотря на то, как учитель делает плечом круговые движения и поражается тому, что он теперь совершенно не чувствует боли, не смог сдержать восторга Рио.       – Спасибо, Фауст, но и правда, как ты это сделал? – ошеломлённо смотря на своё плечо, поинтересовался Йо, хлопая ресницами и не понимая, что произошло.       – Не только ты и Трей становитесь сильнее от изнурительных тренировок, – загадочно улыбнувшись то ли от самой мысли, что он сумел поразить своих друзей, то ли от того, что Элиза тихонечко прижалась щекой к его плечу, мягко ответил Фауст.       – А ну-ка рассказывай побыстрее, я хочу знать, что же у тебя за тренировки такие, – загорелся от любопытства Рио, опережая вопросы своего учителя и приготовившись слушать в два уха о том, что же там такое сверхфантастическое практикует Фауст.       – Да, мне тоже интересно, – всё так же хлопая ресницами, поддержал байкера Йо. – То, что ты сделал, было невероятно. Я бы тоже хотел так научиться, чтобы быстро лечить себя каждый раз, когда Анна даёт мне подзатыльники.       – Господин, это бывает крайне часто, и если Вы будете заниматься самолечением, то, скорее всего, истощите собственное фурёку, – повесив голову, с прискорбием напомнил Умения.       – Ты прав, – полностью погрузившись во мрак безнадёжности и суровой реальности, тоже стал мрачнее тучи Йо.       – Но я не использовал фурёку, Рио, – поправил байкера Фауст.       – Нет? – изумился Умемия, переглянувшись с учителем и снова посмотрев на некроманта.       – Нет, – покачал головой Фауст. – Я использовал силу собственной души.       – Силу... собственной... души? – поочерёдно уяснив в своей голове эти слова, но так ничего и не поняв, повторил вслед за ним Йо, никогда раньше не слышав о подобном.       – Именно так, – подтвердил Фауст, обхватив хрупкую ладонь своего хранителя и любимой девушки, которая как будто бы застряла между миром живых и миром мёртвых. – Этому я научился в тот день, когда мисс Анна вернула мне мою драгоценную Элизу, и с тех пор я неустанно совершенствуюсь, – после его слов, не дающих чёткого ответа, последовала подталкивающая к продолжению, причем детальному, тишина, из-за чего Фауст ещё раз усмехнулся, испытывая на себе сгорающие от нетерпения, любопытные взгляды, и продолжил: – Вы же знаете, что фурёку – это сила духа, с помощью которого мы сражаемся в турнире, – Рио и Йо как-то по-глупому угукнули в унисон и кивнули. – Но помимо того, что с его помощью можно сражаться, многие шаманы могут и лечить.       – Это ведь здорово, разве нет? – не понимал Асакура, почему Фауст неожиданно начал говорить об этом с некой грустью или досадой.       – Да, но всё не так просто, – согласился Фауст, но в то же время расстроил светлые представления Йо о беззаботной жизни. – Из-за того, что духи неживые, они не могут обладать и самое важное – отдавать нам безграничную силу. Но в то же время они вечны, и со временем всё, что они отдают, они могут восполнить.       – Именно поэтому у нас иногда исчезает фурёку, а потом со временем она восстанавливается? – догадался Рио, какое именно явление описывает некромант, на что тот кивнул.       – Многие вещи можно совершить и многие болезни можно вылечить с помощью фурёку, если знать, как её правильно использовать, – продолжил Фауст. – Однако насколько бы сильным ни был дух, он не сможет победить смерть. В этом случае единственное, что может помочь – это сила души самого шамана.       – И в чём же разница между ними? – поинтересовался Рио, чувствуя, что действительно, как и сказал Фауст, не всё так просто, как кажется на первый взгляд.       – Наша душа сильна, но не вечна, – снова ответил с долей печали некромант. – Каждый день и каждый час мы становимся на шаг ближе к смерти, и остановить это нельзя. Увы, наши души могут быть сильным оружием или верным спасением, но восполнить свои силы она не может. Вот почему мы стареем и, в конечном счёте, умираем. Находясь в живом теле, души не умеют регенерировать.       – Подожди, – на секунду испугался от своей догадки Йо, – но ты ведь только что сказал, что использовал силу своей души, чтобы вылечить меня, получается...       – Нет-нет, – засмеялся Фауст, – такие пустяки отнимают от моей жизни лишь секунды, ну, возможно, минуты. Жизнь шаманов длиннее, чем простых людей. Мы можем жизнь до ста пятидесяти, так что какие-то минуты – это ерунда.       – Никакая это не ерунда, Фауст, и прошу: больше не делай так, – скребущееся чувство вины за пускай и добровольно отданные, но всё же чужие минуты жизни друга не давало Йо теперь покоя. Казалось бы, минута – пустяк, однако кто знает, возможно, этой самой минуты ему не хватит в конце.       – Поверьте, мисс Анна пожертвовала гораздо большим временем своей жизни, чтобы вернуть мне мою Элизу, поэтому я сделаю всё, что в моих силах, чтобы помочь тебе, Йо, стать королём шаманов.       – Но госпожа жива, а значит победить смерть – не так уж и сложно, – подметил Рио очевидную лишь на первый взгляд истину, пока Йо задумчиво переваривал полученную информацию о том, что Анна отдала не минуты и не дни, а, возможно, целые года для того, чтобы подруга Фауста снова стала живой.       – Проблема в другом, Рио, – ещё сильнее прижав к себе молчаливую девушку, ответил Фауст. – Моя милая Элиза лишь на половину человек, мисс Анна не сможет вернуть её до конца, не заплатив за это собственной жизнью.       Услышав это, понимание действительности пришло само собой. А ведь и правда Элиза была лишь наполовину человеком и лишь наполовину духом. И каждый день был похож на предыдущий. Она молчаливо шла за руку с любимым, разговаривая только с ним и только силой взгляда, которую понимал только он. И это всё делало её лишь отголоском жизни живых и жизни мертвых.       Было ещё множество того, чего она не могла, как простой человек: не пить, не есть, не спать и, пожалуй, самое страшное для влюблённых – не иметь детей. Такая жизнь, которой можно наслаждаться лишь наполовину, была не многим по плечу, чем мог похвастаться Фауст, которому было достаточно лишь её присутствия, либо прикосновения. Остальные могли жить только по правилу: «Либо всё, либо ничего».       – Получается: жизнь за жизнь? – с некой досадой, теперь прекрасно понимая всю печальность данной силы, поинтересовался Йо весьма очевидным. Сила собственной души и правда поражает, однако она не может регенерировать так же, как «бессмертные» духи, из-за чего становится либо абсолютно бесполезной, либо... ведёт к тому, что не все будут, в конце концов, счастливы.       – Пока что да, но я надеюсь, что со временем я найду выход: он должен быть, я верю в это.

***

      На одной вере невозможно всё вернуть, как было раньше. И сейчас, когда выхода так и не было найдено, когда свет надежды практически угас, иного выбора не было, кроме как сделать всё ради той, кто была дороже собственной жизни.       Спустя годы воспоминания, пускай и не вполне осознанные, так как застилающая разум боль уничтожала шамана изнутри, всё же дали о себе знать, замаячив на горизонте спасительным светом. Для одних он нёс спасение, а для других скорбь и пустоту в сердце.       Ну а как? Как иначе можно прожить жизнь, когда в ней не будет лучшего друга или любимого человека?       Сил не осталось. Фуреку на нуле. А в остатках мыслей шамана была лишь одна слабая и безрадостная перспектива, но являющаяся последней надеждой.       Тяжело дыша и дрожащей от усталости рукой взяв холодную, как лёд дальнего севера, ладонь девушки, чья душа уже покинула её бренное и, увы, смертное тело, Йо практически ничего не видел перед собой. Настолько истощив себя, что его сознание было готово тактично удалиться, предупреждая шамана об этом пляшущими черными пятнами перед глазами, Асакура упорно шёл против всего, на чём стоит белый свет. И он как будто бы не замечал того, что находится без сил, что вот-вот потеряет сознание, ему элементарно было не до таких мелочей, потому что в голове уже давно было принятое решение, возможно, не совсем правильное, смотря чужими глазами, но для него единственно верное.       Он не сможет дать ей умереть, а самому жить дальше. Пускай и не с ним, но она обязана была жить. Почему? Шаман сам толком не знал и не хотел разбираться. Он лишь желал всем своим добрым и любящим сердцем, чтобы Анна – та самая гордая, но его Анна – освещала этот миг своей редкой улыбкой, чтобы её беспристрастный взгляд ещё долго заставлял друзей содрогаться и восхищаться её силой. И пусть она будет принадлежать другому, возможно, даже Шварцу, но Йо хотел, чтобы она жила, возможно, со временем забыла его, что казалось вероятным только сошедшему с ума от любви шаману, и наконец стала счастливой. Чтоб по её светлому и уютному дому бегали маленькие детишки, веселясь и резвясь. Чтобы потом она встретила старость в кругу дорогих и близких людей, бросаясь при этом попкорном и ловя себя на мысли, что даже спустя годы она всё так же счастлива.       Йо даже и не допускал мысли о том, что всё будет совершенно иначе без него, однако сказать об этом ему было некому. Прикрыв глаза, но удерживая своё упрямо уходящее сознание, которому он пообещал скоро упокоиться навеки, шаман снова положил свои дрожащие, окрашенные кровью любимой руки ей на грудь и дотянулся до силы собственной души, которая начала медленно концентрироваться у его сердца, а после должна была подарить жизнь любимой и уйти в вечность.

***

      Уж кому точно нельзя было пока отправляться на тот свет, захватив с собой все свои горести, печали и обиды, так это Генриху Шварцу – единственному наследнику очень древнего и уважаемого рода, который тянется длинной нитью во времени, оставляя след величия и тайной крови.       Испытав в этой жизни практически все эмоции и чувства, но никак не сумев привыкнуть к постоянной боли предательства, аристократ, чувствующий, как грудную клетку охватил жар и пламя, как каждый лихорадочный вздох пронзал тело колкими иглами, постиг не менее сдавливающее его сердце чувство от неожиданного поворота всей его привычной и меж тем несправедливой жизни. Такой силы потрясение и удивление, переворачивающее буквально всё на свете с ног на голову, он ещё никогда не испытывал.       Зло против зла, враг за врага. Куда катится и перестаивается этот мир?       Генрих был просто не готов к таким резким разрушениям стереотипов, не говоря уже о том, что он был абсолютно сбит с толку тем, что именно Дител и никто иной встал на его защиту.       Вот он! Стоит, заслоняя его своей спиной и сосредоточенно смотря на своего нового врага, который поднялся на ноги с гримасой злости, но в то же время не терял чувства самоуверенности и превосходства.       – Неожиданный поворот, – прищурив взгляд, злостно усмехнулся Вальдемар, отвечая Лайсергу той же настороженностью. Хоть Вольф – потомок благородных эриа́цев – всегда считал Лайсерга лишь мелкой блохой среди Патчей, он всегда помнил, что именно эта блоха доставляла ему и ордену некоторые трудности, из-за чего всё же приходилось относиться к нему серьёзно. – Будешь защищать врага, Дител?       – Враг он мне или нет, мы с ним позже разберёмся, – расчётливым взглядом сканируя местность и прорабатывая план, ответил даузер, уловив боковым зрением то, как Генрих попытался встать под натиском своей гордости, но, издав болезненный хрип, снова повалился на колено, сильнее обхватывая рукой область диафрагмы.       – Уйди, Дител, – сквозь плотно сцепленные зубы, прошипел Генрих. – Это моё дело, – фразы аристократа были обрывистыми, но даже по этим немногочисленным и не сияющим лексикой словам было очевидно, что в Шварце ещё осталась та непримиримость, которая сейчас не позволяла даже в таком отчаянном и беспомощном положении «встать» бок о бок с бывшим врагом, чтобы сражать против нынешнего.       – Ты в таком состоянии разве что только плюнуть в него сможешь, – колко ответил Дител, не сводя взгляда с Вальдемара, который тоже не просто тянул время, а прорабатывал план.       – Идиот... беги... – скрепя зубами от невыносимой боли, которая пробивала аж до слёз, лишь на миг забылся Генрих, из уст которого эти слова прозвучали как выражение тревоги.       То ли из-за других обстоятельств, то ли из-за болевого шока, который давал о себе знать, но, так или иначе, Шварц уже не расценивал Дитела как врага.       Подумать только! Ещё несколько часов назад считал, а теперь уже просит его убегать и спасать свою жизнь, выразив всё это всего лишь двумя словами, звучащими отчётливыми нотами тревоги и нежелания того, чтобы кто-то ещё пострадал по его вине.       Услышав этот тон, этот сдавленный стон, Лайсерг почувствовал, как по телу прошлась неприятная волна, словно смертоносная медуза ужалила его и вместе с тем унесла с собой его предвзятость.       Всю жизнь Лайсерг считал, что зло есть зло, и иным ему не дано стать. Даже бесчисленные примеры прошлых лет, доказывающие его неправоту, не могли переубедить детектива. Однако сегодня, всего несколько минут назад, когда он вместе с друзьями случайно встретился с Генрихом, на тот момент только преследующим Вальдемара, даузер больше не смог находиться в неведении и прозевать своё существования с мыслью о том, что люди не могут меняться и у зла не может быть оправдания.       Увидев его в тот момент, когда боль и злость ярко играли на его лице, когда ярость пылала вокруг него, создавая невероятную жару, Дител не смог не заметить его сущности, его души – его настоящего. Чувства и эмоции, которые испытал Лайсерг от осознания своей неправоты, сравнимы разве что с тем, если бы ему сказали, что его отец был не детективом, а сам он приёмный ребёнок родом из несуществующей страны Небыландии. Понять сложно, принять ещё сложнее. Однако Дител был уверен, если он хочет разобраться в том, кто же такой Генрих Шварц и что он собой олицетворяет, он должен во что бы то ни стало защитить его и спасти ему жизнь.       Лишь на миг потеряв бдительность из-за неожиданных чувственных посылов Генриха, Лайсерг смог вспомнить о реальности только тогда, когда та самая реальность напомнила о себе. То, что крикнул Генрих, дернувшийся вперёд, но не сумевший двинуться с мёртвой точки, Дител не услышал, так как звон в ушах, секундная темнота перед глазами и боль от удара в челюсть перекрыли все остальные затворки арены битвы.       Если не брать во внимание то, как Вальдемар быстро оказался около детектива, что было весьма непросто со склонностью даузера всё анализировать, даже в самой критической ситуации, такой «простой» удар обычного человека мог максимально что сделать, так это повалить противника с ног. Однако атака Вольфа была несколько иной, так как и он, увы, был необычным человеком.       Не сумев не только устоять на ногах, но и справиться с мощной волной, Лайсерг в прямом смысле и выражении пролетел несколько метров до каменной стены, которая встретила его весьма теплыми объятиями, судя по тому, как Дитела бросило в жар от боли во всём теле.       – Вот чёрт, – тихонько выругался Лайсерг от неимоверной пыли, которую подняла его фурёку. Лишь за доли секунды до столкновения с поверхностью, понимая, что удара не избежать, но дабы не потерять способность сражаться, Дител всё же сумел «смягчить» столкновение, из-за чего его лишь на несколько секунд охватил жар, появилась слабость, но всё же он остался, так сказать, в строю.       – Впечатляет, Дител, – без ехидства, потому что эта прерогатива была отдана лишь Шварцу, который сейчас тоже был не способен на это, сухо оценил Вальдемар скорость реакции детектива. – У Асакуры нахватался?       – Я нахватался у него ещё и не этого, – опираясь на колени руками, с трудом поднимался на ноги детектив, отвечая врагу той же неприязнью в голосе. – Он научил меня тому, что у каждого человека есть мотивы поступать так, как он поступает.       – И что дальше? Хочешь послушать откровения плохого парня? – даже не волнуясь на счёт Генриха, который не мог из положения лёжа и корпуса поднять, сосредоточился на даузере Вольф, добавив в свои слова каплю сарказма. – Тебе не кажется это смешным, Дител? Поверь: эта роль тебе не идёт.       – Идёт или не идёт – неважно. Я хочу знать, что движет тобой, прежде чем я свершу над тобой правосудие, – сплюнув небольшой сгусток крови, требовательно заявил Лайсерг.       – Вот это уже больше похоже на тебя, Дител, – заслышав вечную шарманку бывалого икс-судьи, прокомментировал его геройство эриа́нец.       – Так кто ты такой? Ты шаман? – пропустив его слова мимо ушей, начал следствие Лайсерг, не хватало только лампы в лицо и наручников.       – Я смотрю: тебе, как и господину Шварцу, очень интересна моя история. Что ж, я польщён, – оценил иронию судьбы Вальдемар, встретив всё это с насмешкой. – Только вот вряд ли ты поймёшь меня, – и не дав даузеру зацепиться за непроизвольное откровение, Вольф сразу же сменил направление. – Нет, я не шаман, я эриа́нец с планеты Э́риа. Боюсь: тебе это ни о чём не говорит.       – Получается, ты пришелец, – оттягивая время не для того, чтобы послушать жалостливую историю судьбы Вальдемара, а лишь для того, чтобы придумать план борьбы с таким сильным и непредсказуемым врагом, который, как теперь оказалось, и вовсе не принадлежит этому миру, высказал свои умозаключения Лайсерг.       – Я родился и вырос на Земле, так что вряд ли меня можно им назвать, – засунув руки в карманы брюк, тем самым показав своё абсолютное спокойствие, ответил Вольф, покосившись на Генриха, который смог преодолеть приступы тошноты и боли и всё же встать на колени, опираясь руками о землю и тяжело дыша. – Вам интересно, сэр? – не упустил возможности припомнить не только аристократу, но и всему семейству в его лице, о том, как они всю жизнь относились к нему, как к орудию. Однако Генрих ответить не смог, всё также хватая ртом воздух и понимая, что это предел его силы воли, а ведь именно на ней он сейчас и держался. – Я хотел лишь одного: чтобы орденом правил достойный человек и чтобы орден претворил в жизнь все те благие заветы, которые когда-то завещал мудрейший Вильгельм Шварц.       – Судя по твоим речам, ты прямо-таки боготворишь Шварцев, – уловил несостыковку Лайсерг, – однако сейчас хочешь убить последнего из них.       – Это наше личное дело с господином, – осёк Вальдемар попытку детектива докопаться до сути, но при этом снова режа слух даузера этим обращением – «господин». Несмотря ни на что, Вольф всё ещё почтительно обращался к Генриху, хотя и ненавидел его всеми своими эриа́нскими фибрами. Наверное, у него это происходило на уровне рефлекса, что ещё раз говорило о его выдрессированной преданности, по силе сравнимой разве что с дорэи. – Но довольно вопросов, я уже заждался твоих воинственных криков о мести.       – О какой ещё мести? – сузив взгляд, потому что он почуял неладное в том, чего он не знал, но, судя по словам, в том, что ему нисколечко не понравится, спросил Лайсерг.       – Ты же пришёл мстить за свою подружку, не так ли?       – Сара жива, и я знаю это, – на долю минуты почувствовав облегчение, с удовольствием разрушил его планы Дител, однако стоило ему показать свою неуязвимость, как тут же на лице Вольфа появилась ядовитая, пропитанная злобой улыбка, напоминающая то, как с удовлетворением смотрит маньяк на свою жертву, мучающую в последних конвульсиях.       – А то, что именно я убил её отца, ты тоже знал? – с превеликим удовольствием задал прямо говорящий вопрос Вольф, в тот же миг пронзая разум даузера толстой иглой, которая не оставляла ничего, кроме сгустков резкой ярости и злобы. – Да кстати, сэр, – небрежно отклонившись от собеседника, который начал чаще дышать и которому стало всё тяжелее держать себя и свой разум в узде, обратился к Генриху Вольф. – Как Вы уже поняли, Вайтвуд не убивал Ваших родителей. Он всего лишь встал у меня на пути, когда спустя годы узнал, что орден снова стремится к своей цели под Вашим началом, – аристократу было всё ещё тяжело говорить, а тем более подняться и отомстить за свою семью, но, судя по сжавшейся в кулак ладони, вобравшей в себя пыль и грязь земли, он был на том опасном пределе, когда гнев может совершить невозможное. – Он хотел предупредить и рассказать о том, что Ваш отец собирался распустить орден, чтобы не потерять Вас, – продолжал Вальдемар с удовольствием вспоминать те дни и главное – последние минуты Себастьяна Вайтвуда до того момента пока его тело в последний раз дёрнулось от губящего привкуса вина с ядом на губах. – Как Вы поняли: ни ему, ни Вашему отцу ничего не удалось.       – Тварь, – донёсся до слуха эриа́нца хриплый голос детектива, заставивший его небрежно кинуть в его сторону взгляд. – Не прощу! – прокричав протест против заповедей и учений Йо, не смог совладать с собой и своими чувствами Лайсерг, размахнувшись рукой и направив свой острый кулон, словно стрелу, в Вальдемара, которого даже не смутила скорость атаки и который смог остановить её голыми руками.       Зажав в ладони светящийся и наполненный до пределов фурёку кулон, Вольф сумел поймать его прямо у самого горла, при этом не выдав ни одной яркой эмоции испуга. Он лишь разочарованно цыкнул, видимо, ожидая от даузера большего, и резко сжал ладонь, кроша «побрекушку» детектива на мелкие осколки и поражая того до глубины разума, который снова вернулся к нему под натиском демонстрации невероятной силы.       – Вы, шаманы, используете силу духа для сражения. Мы же – эриа́нцы – привыкли полагаться только на силу собственной души, – вроде бы начав говорить спокойно и меж тем объяснять потрясённому детективу, в чём секрет его силы, хотя многие шаманы знали о том, что собственная душа тоже может использоваться в качестве оружия, Вальдемар почему-то вздрогнул, увидев, как Дител чему-то резко удивился, после чего и сам ощутил опасность наряду с криками невидимой, но выдавшей себя из-за неконтролируемой ярости девушки.       Побежав за своим любимым, она была готова на всё, чтобы защитить его, однако теперь, услышав слова эриа́нца, который безжалостно убил её отца, который лишил её семьи, она не смогла думать ни о чём, кроме мести.       В её руках был камень, плоский, но тяжёлый, однако её эмоциональность стала её самым главным врагом, из-за чего Вольф тут же понял её местоположение, беря во внимание несущейся по воздуху камень, после чего мгновенно и безошибочно сумел схватить её за горло, из-за чего невидимость тут же пропала.       – Сара!!! – закричал от испуга Лайсерг и побежал вперёд, чтобы вырвать любимую и самую дорогую девушку из лап этого чудовища, который поднял её невесомое тело над землёй.       Она тут же начала кашлять, пытаться рефлекторно разжать пальцы мужчины, который сдавливал её горло своей сильной рукой, однако всё тщетно – Вольф был очень силён.       – Лови, – злостно бросив на бегущего к нему с пылающей яростью Лайсерга взгляд, выплюнул эти слова Вальдемар, после чего размахнулся и запустил Сару, будто копьё или снаряд, в Дитела, который не сумел в этот раз ни среагировать, ни подумать о собственной безопасности. Он лишь поймал кричащую от ужаса и страха девушку, но меж тем и поплатился за это своим сознанием.       Сбитый с ног не только скоростью, но и силой её тела, Лайсерг стал для неё настоящим щитом, который заслонил и стал спасением от непробиваемых, крепких камней скалы, меж тем имевшей явные и острые выступы. Один из них как раз таки с «радушием» поприветствовал затылок детектива, не сумевшего даже ничего почувствовать и тут же отправившегося в царство Морфея, где его отказы не принимались.       Пока Сара приходила в себя, пока кричала имя любимого, который, как ей казалось, и вовсе не подавал признаков жизни, Вальдемар направился в их сторону спокойным шагом, не лишая себя удовольствия посмотреть на то, как жалки люди, когда они напуганы, а вместо геройства есть лишь паника и страх.       – Н-нет... – скрепя зубами и зная, что последует за тем, когда Вольф доберётся до Вайтвуд и находящегося без сознания Дитела, прохрипел Генрих, стараясь не обращать на боль от сломанных рёбер внимание и защитить не столько Дитела, хотя и его было за что, сколько девушку, перед которой он был виноват.       Но, увы, не всегда нашей силы воли хватает для того, чтобы совершить невозможное. Ноги не держали его, очередное падение откликнулось на его героизм не самым радужным образом, ведь Генрих без преувеличений чувствовал, как осколки ребра впиваются в его органы, что означало только одно: жить ему осталось недолго.       Однако вдруг, когда казалось, что надежды больше нет, что все пути оборвутся здесь, оставив мир на произвол инопланетного разума с наклонностями маньяка, Генрих почувствовал что-то странное помимо уже обыденной боли, которая почему-то стала плавно отступать.       Виной всему был герой, а точнее героиня, которая ушла со сцены оживлённого действия в тень и смиренно ждала того самого момента, когда Вольф ослабит своё внимание по отношению к, казалось бы, беспомощному Шварцу.       Нежная рука на спине аристократа посыла в его тело тёплые импульсы, которые согревали его и заставляли боль отступать. Когда он перестал чувствовать постоянный дискомфорт, сменившейся разовыми приступами колкой боли, он смог посмотреть наверх, так и стоя на четвереньках, и увидеть того, кто был всем сердцем за его победу.       Валери не сводила взгляда с Вальдемара, только что приблизившегося практически вплотную к Саре и всё ещё не пришедшему в себя Лайсергу, и, не обращая на слегка удивлённый взгляд аристократа, сказала со всей серьёзностью.       – Твоя кровь – это его смерть. Освободи его от мучений.       Не сказать, что Генрих понял, что она имеет в виду, хотя очень хотелось попросить её говорить без загадок, только вот времени совершенно не было.       – Лайсерг! Лайсерг! Прошу очнись, Лайсерг! – крича сквозь беспрерывные слёзы, катящиеся по её щекам и падающие на умиротворённо закрытые глаза детектива, чью голову она обхватила руками и закрыла собой, звала и старалась докричаться до любимого Сара. Но не ради того, чтобы он спас её и себя, а просто потому, что она боялась, что он просто никогда больше не откроет глаза.       – И умерли они в один день... – с иронией подметив конец всех счастливых сказок, хотя и непонятно, чем последние слова вызывают у читателей счастье, ведь было бы лучше, если герои жили вечно, остановился около них Вольф. – Вы так хотите, мисс Вайтвуд? – поинтересовался эриа́нец, вне зависимости от ответа доставая пистолет. – Что ж, желание дамы закон, – увидев, как девушка заскулила от страха, но не отступилась от Лайсерга, чьё тело она попытала закрыть собой, направил Вальдемар в их сторону оружие, чтобы произвести пару-тройку выстрелов.       И снова сорванные планы, и снова удивление и быстрая реакция слились в тандеме, когда Вольф ощутил мощную силу, движущуюся на него и, к сожалению, сумевшую достичь.       Эта сила удара смогла сбить его с ног и откинуть в сторону пропасти настолько, что он едва сумел затормозить, образовав под своими ботинками холмики земли и чуть не сорвавшись в пропасть.       Резко кинув взгляд на наглеца, посмевшего порушить его планы, Вальдемар в тот же миг искренне, что выражалось для него в плохом смысле, удивился, немного приоткрыв рот и смотря на Генриха, как на неведомое существо.       Шварц и сам был потрясён и главное – не понимал, как он это сделал – как обрёл такую силу, полностью идентичную эриа́нцу. Он смотрел на свои светящиеся золотистым цветом руки, потихоньку лишающиеся своего сияния, и пытался что-то понять, что-то проанализировать, но Вольф оказался, куда более сообразительным.       – Ты! – прорычал Вальдемар, глядя на Валери, не теряющую достоинства и стойкости и стоявшую, гордо распрямив плечи и без страха говоря.       – Я здесь не причём, – немного слукавила на вступлении королева. – Просто он потомок своего великого предка, и силу собственной души может использовать не хуже тебя. Надо было только разбудить её...