Лучшие друзья

      Говорят, что когда ангелы спускаются на землю, а демоны скрываются в тени, это предвещает начало мира и спокойствия для всего сущего. Изначально, так уж сложилось у людей, все верят в то, что ад – это пристанище слабых, падших душ, осквернённых земным грехом, а рай – это нечто сказочное и желаемое всеми. В общем смысле так оно и есть, однако в частности всё гораздо сложнее.       Человеку не дано узнать того, что происходит там, по ту сторону жизни, именуемой смертью. Каковы критерии отбора и распределения на два непримиримых и таких кардинально разных лагеря высших и низших духов. Всё, что нам известно, так это то, что после смерти каждый будет расценен за свои поступки: хорошие и плохие.       Однако не всегда то, что ты считает добром и правильным по всем нормам морали поступком, будет принято таковым в обществе, взгляд которого всегда разный, неповторимый и основывается на собственном мировоззрении каждого из участника этой сложной и многообразной жизни.       Человек – это существо объективное, и вряд ли найдутся люди способные расценивать чужие поступки субъективно, в то время как буквально с каждым вторым жизнь обошлась несправедливо и каждый ровняет другого по себе. Кто-то скажет: «Да, я понимаю его злодеяние, потому что и я был в такой ситуации», а кто-то просто погрязнет в желчи зависти к чужому счастью и произнесёт: «Прокляни и ты свою жизнь, как проклинаю её я». Вот и получается: с одной стороны жалость, с другой – ненависть и злость, а непредвзятости-то нет, ведь и правда никто не может понять по-настоящему другого, если он не испытывал подобного на себе.       Войдя вот в такой когнитивный диссонанс, основанный на полнейшем непонимание и даже презрении, ненависти и ярости друг к другу, Генрих и Вальдемар не могли не то что представить, но и даже подумать о консонансе их мыслей или хотя бы о том, чтобы прекратить вражду и решить всё миром.       Мир. Между ними больше никогда не возникнет ни это явление, ни даже призрачное понятие. Теперь мир для этих двоих– это параллельная реальность, в которой оказаться невозможно. И их яростные, непримиримые ни одной силой во Вселенной взгляды были тому подтверждением.       Увы, но судьба карает храбрецов за излишнюю самоуверенность, превращая их в самых настоящих глупцов. Почувствовав невыносимо сильный спазм, сумевший вывести аристократа из состояния головокружительного подъёма, Генрих сначала закашлял, упав на одно колено и оперевшись рукой о землю, а после почувствовал, как волна резко скрутившей ему живот боли оставила после себя алую кровь, теперь показавшуюся его взгляду на ладони, до сего момента прикрывавшей рот.       Шварц не понимал, что с ним творится: ещё минуту назад он думал, что скоро увидит свет, который заберёт его душу в ад, потом произошло то, чего никто не ожидал, а обретённая сила стала чем-то вроде подарка судьбы, но теперь всё вернулось на круги своя, даже не успев начаться. Он ощущал невероятную энергию внутри себя, однако именно она буквально раздирала его тело изнутри, создавая парадокс ощущений: в одно время его одолевали и сила, и слабость – и стремленье, и боль.       Вальдемар, который, казалось, уже было поверил в то, что сила Шварцев, тех великих и далёких предков, всё ещё жива в Генрихе, поймал себя на ироничной мысли, что всё же он был прав: орден вот уже не первый раз возглавил человек слабый, неспособный к принятию твёрдых решений и самое главное – эгоистичный.       – Увы, Ваше Величество, – пожав плечами и смотря на то, как феникс в лице Генриха сгорел, так и не успев восстать, произнёс с удовольствием Вольф, направившись к каменным статуям людей, которые отображали давно минувшие эпохи, – Вы не учли того, что Земля – весьма примитивная и слабая планета, – не то, что наши – и здесь живут под стать ей слабые люди, – королева Валери, стоявшая далеко позади, была впервые удивлена такому развитию событий, в корне отличающихся от того, что видела она и того, к чему она пыталась вернуться. – Использовать силу собственного духа или, проще говоря, свою жизненную энергию даже шаманам сложно и опасно, если быть к этому не готовым, а Генрих и шаманом-то никогда не был, вследствие чего могу предположить и даже утверждать, что этого его первый и последний бой, – глумился и был весьма самоуверен Вольф, резко сдвинувший брови от того, как Шварц сильно и мгновенно после его слов ударил кулаком в землю, образовав небольшую воронку от удара, в котором заключалась его жизненная сила.       – Неважно, – использовав эту руку как опору, начал медленно подниматься Генрих, – первым или последним будет это сражение для меня, – зубы его противника сжались от раздражения к тому, кому он искренне желал смерти. ¬– Можешь быть уверенным, тебя я отправлю прямиком в ад.       Было видно, что тело аристократа не может выдержать такого непривычного для него напряжения. Вены на руках сильно набухли, во рту не прекращал чувствоваться солёный вкус крови, но, несмотря на всё это, его дух был силён и готов к бою, даже если тот будет последним.       – Что ж, – с неохотой признав, что его соперник ещё может представлять собой угрозу, и что недооценивать его было бы верхом глупости, принял его слова, как вызов, Вальдемар. Он вытащил из рук статуи каменного рыцаря тяжёлый меч, который от минувших веков, сырости и холода покрылся ржавчиной, и в тот же миг продемонстрировал, что значит действительно умело и правильно использовать силу собственного духа. Покорёженное смертельное оружие преобразилось в руках нового хозяина в обоюдоострый меч, от которого исходило сияние питавшей его силы. Этим жестом Вальдемар как бы пригласил к арене аристократа, подкрепляя свои действия уже давно томившимися словами. – С удовольствием отправлюсь туда, но только вместе с Вами, ведь Ваша душа тоже запачкана чужой кровью, как и моя.       – Чужая кровь... – оперевшись о стоявшую рядом с ним, идентичную каменную статую рыцаря, который тоже держал в руках непригодное для битвы оружие, сквозь зубы проговаривал с ненавистью Шварц, – и чужие жизни, – его рука потянулась и ухватилась за рукоятку меча, – были отняты мной... по твоей вине! – Генрих не только выкрикнул эти слова, но и неожиданно для Вольфа и самого себя совершил точно такую же трансформацию старого оружие, посмотрев на которое многие просто бы покачали головой в знак того, что сделать с ним ничего нельзя.       Куски ржавого слоя, которые начали ломаться от невероятного количества вложенной в меч силы, разлетелись в разные стороны от само́й рукоятки до кончика блестящего острия. И если бы Генрих не дышал так громко, жадно глотая ртом воздух, который словно стал источником его сил, то, возможно, он и услышал бы, как прошипел сквозь стиснутые зубы разозленный его природной одарённостью Вальдемар.       Так было всегда. Вольф всю свою земную жизнь добивался всего своим упорным трудом и главное – преданностью великой семье, а она в тот момент лишь непринуждённо пользовалась этим, ничего не отдавая взамен и даже наоборот – требуя всё бóльшего.       Не иметь свободы? Пожалуйста. Жить ради других? Да без труда. Но вот позволить лишить себя гордости и способности любить Вальдемар никому не мог позволить. В его сердце зародилась обида в тот день и в тот час, когда намеренными и жестокими словами его хозяин – тот, кому он служил верой и правдой – посягнул на самое дорогое, что текло в жилах всех эриа́нцев: на его чувства.       Запретить быть самим собой – это, пожалуй, самое страшное как для людей, так и для всех остальных живущих во Вселенной. Это значит и не жить вовсе. А тогда в чём же будет смысл пройденного пути? Да ни в чём...       – Обвинять чужого в своих прегрешениях – так типично для Вас и Вашего отца, – не раскрывая рта, приглушенно посмеялся Вольф, издавая такой глухой смех, будто он пытался вырваться из его груди.       – Позволь узнать прежде, чем я расправлюсь с тобой, – излишне самоуверенно и, честно сказать, не совсем обоснованно проявил свою решительность Генрих. – За что ты так ненавидишь Шварцев?       На мгновение повисла лишь тишина, нарушаемая успокоившимся ветром над бездонной пропастью и тяжёлым дыханием присутствующих, а было их здесь немало. Вопрос заключался лишь в том, чья роль сейчас была значимей: у противостоявших друг другу бывших соратников или у скрывающихся за их спинами зрителей в лице королевы Валери, так и не пришедшего в себя Лайсерга, которому неслабо досталось, и не отходящей от него Сары?       Брюнетке не оставалось ничего другого, как молчать и не подавать виду, что она здесь и желает, именно что желает, Вальдемару смерти не меньше, чем сам Генрих. Она поняла лишь одно, потому что это прозвучало из уст самого мужчины, – он убил её отца. Но что она могла? Эта хрупкая и слабая девчонка. Разумеется, ничего.       – У меня не было ненависти к Шварцам, – как будто тщательно обдумав свой ответ на поставленный перед ним вопрос, произнёс с некой досадой Вальдемар, – я ненавидел только Вашего отца и Вас.       – Интересно, почему, – с иронией и ненавистью пробубнил Генрих, увидев, как Вольф изогнул бровь, словно удивившись его словам, и произнёс:       – Вам и правда интересно?       – Разумеется, нет, – перечеркнув единственную возможность выйти из накалившегося положения более мирным путём, сказал, как отрезал, Генрих, после чего мгновенно устремился, будто стрела, на своего противника.       Лязг металлов, скрежет лезвий и сцепленных зубов – и вот они уже с ненавистью смотрят в глаза друг другу, закончив пустозвонное предисловие жирной точкой слов эриа́нца.       – Кто бы сомневался.

***

      «Как же холодно... Хотя нет. Ужасно жарко. Не могу понять. С одной стороны веет жаром, а с другой – прохладой.       Где я? Я умерла? Но тогда почему я всё ещё что-то ощущаю? Ведь не должна, если верить духам.       И что ещё более важное – кто я? Ах да. Помню. Я Анна Киояма... Нет, Асакура... Хотя и ещё была Шварц... О, духи, кем я только ни была... Жаль, что только не самой собой.       Странно. Всё очень странно. Если это чистилище великого короля духов, то здесь ужасная атмосфера, которая сочетает в себе две крайности.       Хм... Я, как всегда, чем-то недовольна, даже не зная наверняка и не видя этого места перед собой. А, может, для начала надо открыть глаза? Ведь мои глаза и правда закрыты, и единственное, что они видят, это темнота. Хотя по ту сторону явно брезжит яркий свет.       Какая же я глупая. Глупая Анна...»       Закончив размеренный монолог, девушка открыла глаза и убедилась в своей правоте в тот же миг, как ей в глаза ударил ослепительный свет, доносившийся из высокого прохода, как будто не имевшего конца. По правую и по левую стороны от неё были невероятно большие двери и стены высотой с пятиэтажный дом, отличавшиеся друг от друга по своей стилистике и атмосфере... ммм... пожалуй, всем.       Одна дверь была отлита из металла, напоминавшего чугун, но в то же время обтянутого чёрным бархатом, и от неё, словно от неоновой подсветки, исходило насыщенно-бардовое свечение. Из стен будто вылезали каменные люди с перекорёженными лицами полными мучений, создавая тем самым не самое приятно впечатление о том, что находится по ту сторону. Ещё слышались какие-то крики пыток непонятных существ, так как человеку вряд ли под силу издать подобного рода ужасные вопли, а через явно толстые створки двери действительно чувствовался невероятный жар.       Другая дверь, которая и дверью-то не была, скорее высокой изгородью из золотых и толстых прутьев, была выполнена в бело-золотых тонах, и буквально извергала из себя помимо величия, присущего королям, ещё и яркое сияние, приносящее спокойную прохладу. В отличие от своей соседки напротив, она с радушием приоткрывала завесу тайны того, что находится за её порогом. А там виднелись облака, и чувствовалась гармония.       «Так вот как выглядит рай и ад...» – догадалась девушка, между какими двумя крайностями она сейчас стоит, однако не успела она это подумать, как вдруг за её спиной раздался звонкий голос, заставивший её резко обернуться и увидеть того, кто яркой улыбкой осветил её путь.       – Добро пожаловать, потерянная душа. Кто ты? Враг мирозданья или смертный мученик? Не утаивай правду от самой себя, и да будет твоя душа свободна от земных пригрешений.       Перед Анной стояла невероятно красивая девушка с парой золотых крыльев за спиной. Она была одета в длинную белую сорочку с золотыми каёмками, а её русые и искрящиеся, словно свет, волосы волнистым водопадом колыхались от лёгкого ветра.       Мало того, что медиум была шокирована такой неожиданной встречей небесной девы, так она ещё и не смогла толком понять, чего она от неё хочет, формулируя свои вопросы до боли старомодно и церемониально.       С одной стороны, могло показаться, что посланница загробной жизни выдержанна и грациозна, но с другой стороны, увидев недопонимание забрёдшей души, она показала то, что и её нервы на пределе присущего ей спокойствия.       – Нет, я же говорила великому духу, что пора менять приветствие, ведь оно совершенно устарело, но конечно... Кто ж меня будет слушать? – разговаривая с самой собой, возмущался ангел, вселяя в свою гостью ещё больше непонимания. – И так вот из века в век, – теперь обратившись к Анне, поведала небесная дева о своей проблеме. – В общем, ты должна сказать, много ли у тебя грехов и признаёшь ли ты их.       – А мне это теперь как-то поможет? – с сомнением произнесла Анна, глядя на ангела, который сложил свои крылья, убрав торжественность и став для неё, как простой собеседник.       – Признание своих грехов – это последний шанс уберечь свою душу от обезличивания в аду, – спокойно пожала плечами дева, объясняя девушке, как здесь всё устроено.       – То есть в рай попасть вообще невозможно? – хоть и не рассчитывая на снисхождение стражницы загробной жизни, но просто решив поинтересоваться этим вопросом, спросила Анна.       – Это бывает крайне редко, и, как правило, туда попадают либо мученики, либо дети. Ты к ним относишься? – ангел говорил так, будто она совершенно не знала пришедшую душу. Можно было подумать, что всё зависит о того, что скажет девушка, и её слова будут приняты за чистую правду. Однако Анна почему-то не придала значения такой простой на вид сути данного вопроса. Она лишь опустила глаза, задумчиво глядя в прошлое, и честно ответила, зная, что больше ничего исправить нельзя.       – Вряд ли... На протяжении всей своей жизни я только и делала, что причиняла боль близким и любимым людям. Я совершила много ошибок, признать которые могу лишь сейчас, – Анне было очень обидно, что её душа смогла раскрыться только здесь, но ещё обидней было от того, что она не могла попросить у всех прощенья. – Протяни руку, – попросила, словно пропела, дева, улыбнувшись нежно глазами, будто на душе у неё распустились цветы от покаяния девушки.       Анна нахмурила брови, не понимая смысла данной просьбы и не предугадывая, что за этим последует, но всё же выполнила то, что она попросила, разжав ладонь и внимательно следя за тем, что будет дальше. Ухватится ли она за неё и поволочёт в ад на растерзание церберам и адскому пламени? Или же её пропустят в рай? Нет, второе казалось просто невозможным, ибо сильны были её грехи земные.       Предположения девушки с треском провалились. Вместо того, чтобы куда-то вести душу Анны за собой, ангел лишь накрыла её ладонь своей, прикрыв на несколько секунд глаза, после чего ещё раз улыбнулась уголками губ и произнесла:       – Души немногих могут идти к тьме, но за своими плечами нести свет. Твоя душа именно такая, именно поэтому не мне решать, чьи врата распахнутся перед тобой, – опять как-то непонятно начала говорить девушка. – Твою душу расценит король духов, а до тех пор... – но вдруг её снова возобладавшая в голосе величественность замерла и резко сменилась приближенным к современности сленгом. – Пожалуйста, пройдите в зал ожидания решений. Ваш регистрационный номер «1122». Да прибудет с Вами хорошее расположение великого духа, – закончила тараторить стюардесским голосом небесная дева, оставив на ладони опешившей Анны светящийся номер места в очереди, которая явно говорила, что её душа, метавшаяся между раем и адом, не такая уж и уникальна, раз шла она под номером «1122».       «Ну и конкуренция...»

***

      Так где же решается наша судьба? На земле, когда мы смертны и можем совершить кучу ошибок, или же в другом мире, который, как думают простые люди, находится на небесах. Можно много об этом спорить и приводить свои умозаключения, но доподлинно это никому неизвестно. Однако молодой аристократ древней семьи Шварц и его слуга, восставший против хозяина, знали лишь одно абсолютно точно: все их стремления и все их мечты зависят сейчас лишь от того, кто останется жить и кто сможет, следуя закону естественного отбора, возглавить мир, не имея себе по силе конкурентов.       Но разве за главенство над миром была затеяна эта не просто драка, а самая настоящая война? Разве власть очернила их сердца? Нет. Разумеется, нет. Борьба развернулась за чувства, которые у одного из них были отнятые так жестоко и бесчеловечно, а у другого запрещены без явных на то причин. В любом случае клинки острых оружий не просто сталкивались друг с другом, играя свою тревожную музыку металлов, они кричали о ненависти и злости, об обиде и унижении, о боли и разочаровании...       Каждый из них вкладывал в свои удары все эмоции до капли, и, судя по тому, как долго уже длилась эта битва, никто из них не собирался проигрывать.       Удар. Удар. Ещё удар. И вот, кажется, что молодость светло-русого парня показала свои преимущества перед взрослым эриа́нцем, который спустя десять минут борьбы начал сдавать позиции. Генрих же не переставал наступать, буквально не давая Вальдемару момента для контратаки и, в конце концов, выбив оружие из рук противника. Однако чем больше он загонял его в угол, тем воодушевлённей и, увы, самонадеянней становился. К сожалению, самым главным врагом для Шварцев всегда была излишняя самонадеянность. Она-то и становилась их просчётом.       Взмахи мечом стали намного более отчаянными и несдержанными, словно он пытался с размаху отсечь своему противнику голову, и именно это послужило для Вольфа, уклоняющегося от атак, прекрасным моментом для контрнаступления. Во время одного из таких размахов и неумелых движений он уловил момент и сильно ударил открывшегося аристократа с ноги в грудь, из-за чего тот не только рухнул назад, но и покатился кубарем к краю пропасти.       Как и говорил Вальдемар, оказавшийся на сто процентов правым, использовать силу собственного духа, которая не могла так быстро и без последствий регенерировать, было не просто опасно, а смертельно опасно как для шаманов, так и для простых людей. Генрих уже чувствовал, что сила, дарованная ему собственной душой, быстрыми темпами покидает его, словно вспыхнувший на мгновенье огонь, а слабость всё больше и больше атаковала тело, которое болело лишь от того, что он дышит. Рвано, сипло, но всё ещё дышит, чувствуя под собой твёрдую почву и мельчайшие камушки, а также то, как противник, снова ударивший его в грудь с ноги, чтобы он и думать забыл о подъёме на ноги, схватил его за горло и без малейших усилий поднял над землёй.       Сдавливая шею и наслаждаясь тем, как его противник задыхается, выронив свой меч, Вольф аналогично руке сжимал оскаленные зубы так, будто не мог подобрать слов ненависти к этому человеку. Как же жаль, что они всё-таки были...       – Перед тем, как Вы умрёте, я хочу, чтоб Вы знали, за что я Вас так ненавижу.       После этих предисловий можно было ожидать всего, чего угодно: шокирующих слов, ещё одного сильного удара или даже злобной усмешки, – однако вместо этого аристократ неожиданно издал сдавленный звук неожиданности и резкой боли в животе, виной чему стал острый клинок, пронзивший его плоть. Над его ухом, когда тело парня начало трясти, а глаза закатываться от бессилия, прозвучали слова, давно ждавшие своего часа, и были они пропитаны такими на первый взгляд не сочетавшимися эмоциями, как презрение и меж тем удовольствие.       – Это Вы убили госпожу Розу.       Как будто по сигналу, после этих слов, словно бурная реакция на такой абсурд, Генрих закашлял, после чего обильные сгустки тёмной крови потекли из его рта прямо на руку Вальдемара.       Раздавшийся крик эриа́нца был сравним разве что с рёвом дикого медведя, который попал в капкан охотника, а в то время Генрих чувствовал лишь три вещи: как в его лёгкие ворвался необходимый воздух, как он рухнул на землю и то, как маленький кинжал ещё глубже вонзился ему в тело, причиняя ещё больше боли.       Голова кружилась от постоянной и сейчас ещё более мощной боли. Мышление уже не могло быть здравым и быстрым. А собственное тело бунтовало против него самого, словно обидевшись за такое жестокое обращение.       Между тем невыносимые крики Вольфа не прекращались, а те, кто мог видеть, что с ним происходит, стали невольными зрителями страшного зрелища. Бедная англичанка, сидевшая подле потерявшего сознания детектива, мгновенно прикрыла рот рукой, чтобы не закричать от ужаса. Её глаза не смогли долго смотреть на то, что происходило с эриа́нцем, из-за чего она крепко зажмурилась, а к горлу подступила тошнота. Королева Валери была вовсе не удивлена такому исходу, она как будто знала, что такое может произойти, однако любой, кто сейчас смог бы посмотреть в её глаза, не поверил в то, что виднелось в них. Сочувствие и сожаление. Как бы ни было парадоксально, но это были именно они.       Разумеется, в здравом уме и с полными силами Генрих бы, несомненно, воспользовался слабостью врага, однако в его состоянии он мог лишь на одной только силе воли держать глаза открытыми и не понимать того, почему в тот же миг, как его кровь коснулась кожи Вольфа, он закричал от адских мук, на запястье стали появляться ожоги, словно на руку пролили сильную кислоту под высоким давлением, а спустя мгновенье этот «яд», словно лезвие пилы, отсек его кисть, продолжая пенить кровь, как взболтанную газировку.       – П-почему...? – постаралась дрожащим голосом понять Сара, что же случилось, и по какой причине Вальдемар так неожиданно лишился руки.       И в то же время, не слыша этого вопроса, но подумав, кроме боли в груди, о том же, Генрих услышал в своей ослабевшей голове самые нужные и до сего момента непонятные воспоминания.       «Я тот, кто клялся Вам на крови быть верными до конца своего существования!» – то, с какой злобой и обидой кричал эти слова Вальдемар.       «Твоя кровь – это его смерть. Освободи его от мучений», – и то какое напутствие ему сказала королева далекой планеты Felix Mundi.       Один плюс один можно сложить, даже находясь одной ногой в могиле, а именно в такой ситуации и оказался аристократ, не понимавший деталей, но знавший главное – как положить всему этому конец.       – Шш...ааа... Проклятая кровь! – попытавшись зажать целой ладонью рану, которая жгла, как огонь, но получив от заражённой крови ещё один ожог, проклинал всё и всех на свете Вальдемар, не зная, куда ему деться от невыносимых пыток.       – Ты... – говоря едва слышно и не успевая сплёвывать накапливающуюся во рту кровь, которая скатывалась по подбородку и капала на землю, из последних сил старался не потерять сознание Генрих, одной рукой опираясь на землю, а второй с трудом и криком боли вытащив из грудной клетки маленький кинжал, – давал клятву верности... кха-кха... этой крови. И ты предал нас, – все руки, клинок и лицо Шварца были испачканы грязью, кровью и непроизвольными слезами, но это не помешало ему выглядеть в этот момент устрашающе опасным.       В эти самые секунды в глазах эриа́нца, наконец-то, появился до сего мига неведомый страх. Разумеется, ему до сих пор было невыносимо больно от полученного увечья, и это было видно по тому, как с него сходило сто потов, но поразивший в самое сердце шок от роковых слов хозяина перекрыл все чувства настолько, что он просто застыл на месте. Вздрогнув лишь тогда, когда взгляд ярко голубых глаз Генриха в последний раз выразил решительность и силу, его губы задрожали от услышанного им последнего приказа хозяина, который никогда не переставал быть для него таковым.       – Гори в аду.       Шварц глубоко вобрал в лёгкие воздух, не обратив внимания на невыносимую боль, быстро отвёл руку с кинжалом и отчаянно кинул его со скоростью не то света, не то звука в Вальдемара. Это был его последний решительный удар, в который Генрих вложил все свои крохи и остатки силы. И если это не сработает, значит всё на этом и закончится.       Но вместо подлости жизни окровавленный кинжал всё-таки сделал своё дело, пронзив вздрогнувшего эриа́нца в самое сердце. В тот же миг, почувствовав чужую кровь, оно отозвалось на предательство яркой вспышкой категорической непреклонности. Это являлось единственным в мире оружием против Вальдемара, который и умереть мог только по приказу своего хозяина. Не пули, ни холодное оружие – ничего... Лишь кровь хозяина способна была забрать его жизнь, извергнуть на него кару за предательство, и отправить прямиком в ад без малейшего шанса на спасение души.       От Вольфа в прямом смысле начал исходить жар и пар. Его трясло, словно хрупкое стекло в подземном метро, а буквально через мгновенье снова послышался душераздирающий крик, и из его груди вырвался огонь, за мгновенье охвативший всё тело. Отмахиваясь в паники и боли от неизбежного, Вальдемар горел заживо, не имея шанса на спасение. Хотелось лишь того, чтобы все этим страдания уже наконец закончились, и такой шанс судьба всё-таки предоставила.       Едва не столкнув Шварца в пропасть, Вальдемар пролетел вперёд, не глядя на то, что дальше путь идёт только в вечность. Под ногами была лишь пустота, чувство полёта практически не ощущалось из-за невыносимой боли, а его крики спустя несколько секунд потонули в темноте бездны, которая захватила эриа́нца в свои владения, делая его душу вечным пленником ада.       Наступившая тишина, как жирная точка, оставила после себя лишь память о произошедшем и всё то же чувство боли, которое никуда не делось даже после поражения Вальдемара. До сих пор казалось, что через секунду другую он вырвется из тьмы, испугав до смерти, и возьмёт реванш. Однако всё было тихо. Наконец-то война зла против зла была окончена...       Но было ли окончено всё остальное?       Тяжёлый выдох англичанки, отражающий непомерное облегчение и успокоение души, дался ей с особым наслаждением. До сего дня она и подумать не могла, что способна чувствовать давление всего мира, который поставил перед собой цель их полного уничтожения.       По щекам Сары непроизвольно скатились две большие слезы, говорящие о её радости, после чего она прижала голову детектива к своей груди и поблагодарила всех духов за то, что этот кошмар всё-таки закончился.       Услышав тихие шаги, брюнетка ещё раз хлюпнула носом и подняла голову, чтобы посмотреть на того, кто присел на колени рядом с ней и даузером, так и находящимся в беспамятстве.       Королева Валери, это нежное, но очень величественное существо, которое не потеряло своего спокойствия даже перед лицом смертельной угрозы, без лишних слов прикоснулась к окровавленной макушке детектива, после чего её ладонь охватило золотое сияние, которое тут же угасло, как вспышка сломанного уличного фонаря.       Лицо Лайсерга до сего момента было крайне встревоженным, будто даже сквозь беспамятство он чувствовал опасность. Однако сейчас, когда раны были залечены красивой магией, его ресницы и губы начали подрагивать, возвещая о пробуждении англичанина.       – Спасибо, – очень тихо, практически одними губами, поблагодарила королеву Сара, которая будто боялась спугнуть спокойствие, воцарившееся в её душе. На её слова Валери лишь коротко улыбнулась, печалясь мыслями совсем о другом. – Лайсерг. Лайсерг, ты в порядке? – осыпала Сара тревогой пока ещё не открывшего глаза, но уже повернувшего голову любимого. Но от него были слышны лишь нечленораздельные звуки, говорившие о том, что в его голове стоит невыносимый гул.       Вайтвуд резко метнулась взглядом к королеве, уже открыв рот, чтобы спросить её совета или услышать слова успокоения, однако сразу же застыла с набранным в лёгкие воздухом, едва увидела её печаль, обращённую к главному герою этой не только битвы, но и самой истории.       Генрих так и сидел на коленях возле самого края пропасти с закрытыми глазами. Производилось такое впечатление, будто он всего-навсего заснул, утомившись после трудного дня. И всё же, несмотря на то, как он выглядел, за закрытыми веками скрывалась не только усталость, за ним томилась обречённость и смирение перед своим грядущим концом.       – Ты можешь спасти его? – как-то даже с мольбой произнесла Сара, не понимая саму себя. В ней боролось два чувства к аристократу: с одной стороны, он повинен, пусть и косвенно, в смерти её отца, из-за чего брюнетка желала ему если не смерти, то вечного проклятья; с другой стороны, Генрих спас им всем жизни, пожертвовав своей.       – Болезнь и недуг – это лишь слабости человека, а смерть – это ещё и приговор, – произнесла Валери, посмотрев на собственную ладонь, которая коротко засветилась и тут же погасла, тем самым показывая недостаточность её сил. – Увы, но я могу отменить приговор лишь раз.       Сара хотела спросить, что же мешает ей воспользоваться этой уникальной возможностью, не зная, что этот единственный шанс Валери подарила другому человеку, – темноволосому байкеру, который тоже был тяжело ранен в битве – однако то, что англичанин не просто произнёс её имя, немного приоткрыв глаза, но и попытался приподняться, заставили брюнетку всецело отдать своё внимание любимому.       – Лайсерг?       – М, – держась рукой за затылок, пытался прийти в себя даузер, очнувшийся после глубокого забвения. – Что произошло? – он никак не мог сообразить, что к чему, но прекрасно осознавал, что какие-то очень важные минуты жизни прошли мимо него, оставив напоследок воспоминания, которые будут весь остаток жизни преследовать и угнетать.       На свой простой и логичный по сути вопрос он получил ответ не от любимой девушки, а от собственного зрения, когда его прищуренный взгляд огляделся вокруг и наткнулся на слабую улыбку, не виданную им ранее.       Генрих, едва державший глаза открытыми, с синяками и ссадинами на лице, с колотой раной чуть ниже груди, смотрел на то, как англичанка способна лишь взглядом передать всю глубину своих чувств к детективу, и, честно говоря, завидовал до безумия их счастью.       Почему Лайсерг всё ещё был для неё ценнее собственной жизни, когда причинил ей так много боли и страданий? Почему она всё ещё продолжает любить его? И почему его самого никто и никогда так не любил?       Печаль съедала аристократа вместе с приближающейся смертью, пальцы рук холодели от потери крови, но всё же ирония судьбы заставляла его улыбаться, ведь в действительности он спас своего врага – врага, которого он мог назвать когда-нибудь другом, если бы не распорядившаяся по-другому судьба.       Они так были похожи: оба желали справедливости, оба боролись за тех, кто им дорог, и оба потеряли слишком многое. Как же жаль, что второго шанса им не будет дано, что судьба не сжалится, а надежда умерла, так и не успев появиться.       Тело аристократа резко свело судорогой, к горлу подступила новая порция крови, которая хлынула из его рта вместе с надрывным кашлем, а взгляд малахитового принца резко вздрогнул и сузился от какого-то непонятного страха вместе с призрачными следами недопонимания реальности.       – Шварц... – тихо произнёс Дител, как будто спрашивая у того, что с ним происходит и не шутит ли он. Однако Генрих был уже на самом краю пропасти как в прямом, так и в переносном смысле. Здесь заканчивался его путь, и начиналось другое существование. Существование в памяти многих, кому он причинил и боль, и... Нет. Пожалуй, только боль.       Оставалось лишь ещё раз, самый последний раз, улыбнуться на прощанье, лишь добрым и слабым взглядом пожелав удачи своему «врагу», и расслабиться, падая на дно чёрной пропасти, где его больше никто и никогда не потревожит: ни горькие чувства, ни суровая жизнь, ни собственные глупые принципы.       Жалеть о чём-то было глупо, ведь он очень скоро встретится со своими родными и позабудет «прелесть» смертной жизни, в которой было столько всего неприятного и гнусного. Однако в какой-то момент, когда до слуха донесся резкий и испуганный его падением крик детектива, а над головой пролетел серебряный кулон, совсем чуть-чуть не сумевший поймать его обессиленное тело, Генрих всё же испытал некую печаль.       «Досадно, что я всего лишь смертный. Досадно, что я всего лишь я...»