Лучшие друзья

      Почему-то стиль готика в нынешнее время в воображении молодёжи сразу предстаёт во всех вариациях тёмных оттенков и чего-то потусторонне-загробного. То, что большинство людей из-за незнания считают готикой, на самом деле является романским стилем, который как раз и носит этот призрачный характер: таинственный и загадочный.       Однако готика, настоящая готика – это стиль, пришедший на смену именно романскому, и является он более светлым и изящным.       У романского стиля в идее сооружения зданий была заложена именно оборона, стены делались массивными и толстыми, а окна маленькими и узкие. В готическом же стиле было всё с точность до наоборот. Идея обороны не стояла в первых рядах, а скульпторы и архитекторы задавались целью возводить грациозные и прекрасные сооружения.       Именно в таком грандиозном и прекрасном стиле, как готика, был выполнен большой зал заседаний в построенном особняке Шварца, который сейчас вместе со всеми своими приближёнными, которых было порядка семи человек за вытянутым столом и больше двадцати за ними, находился в присущей ему самому атмосфере власти и величия.       Вытянутые окна, которые сужались кверху, были не застеклёнными, а представляли собой витраж – разноцветную мозаику с изображением большой чёрной розы, с которой капали небольшие капли крови. И вся эта палитра красок – чёрный, красный, желтый, синий и зелёный – даже в сумрачное время суток продолжала освещать высокие мраморные стены, подчёркивающие вертикаль.       – Нужно как можно скорее отыскать её, – высказав уже не первую мысль за вечернее собрание, сказал задумчиво один из приближённых, который сидел чуть ли ни в самом конце стола.       Во главе, на большом резком стуле, который казался таким готическим троном, сидел, задумчиво глядя на пустой стол, Генрих, который уже чувствовал себя здесь явно лишним. Все семеро человек, которые были удостоены чести не стоять позади, а сидеть со Шварцом за одним столом, были, пожалуй, самыми посвящёнными во все дела людьми и своеобразными глазами и руками в его нелёгком деле.       – А что толку? – развёл руки от досады другой приближённый, который сидел напротив того, кто говорил до этого. – В деревне слишком много шаманов. Патчи знают, что стоит вскрыться правде, и они все тут же станут на защиту.       – Нас сейчас не должны волновать шаманы, – внезапно вмешался в дискуссию один из самых молчаливых людей, который сидел так символично по правую руку от Шварца.       Вальдемар Вольф – этот мужчина и правда был связующим звеном в иерархии подчинения, ведь он был самым верным и самым доверенным лицом Генриха. Высокий черноволосый мужчина с таким устрашающим видом, который прямо оправдывал свою фамилию, был, пожалуй, даже опаснее самого Шварца, и его приказов никто пока даже не посмел ослушаться.       Поправив свой белый галстук, который красовался на алой рубашке под строгим чёрным костюмом, Вальдемар немного подумал, покосившись на задумчивого Шварца, который в этот вечер как будто был не с ними, после чего продолжил:       – Найдите, где они скрывают эту сферу, а уж потом будем думать, – его голос был подобен тому, как поют баритоном, из-за чего атмосфера становилась ещё неуютнее и опаснее. – Шаманы не будут вечно здесь, когда-нибудь они уедут.       – Проблема ещё и в том, что наш воскресший «друг», – сделав кавычки пальцами, что явно говорило о том, что человек, о котором идёт речь, вовсе и не друг, продолжил мысль своих коллег мужчина, сидящий по левую руку от Генриха, – подобен тени. Он везде следит за нами.       – Дител? – резко убрав руку с подбородка и вмешавшись в разговор так неожиданно, что все тут же смолкли, очнулся от своих дум Генрих, реагируя даже на призрачное упоминание о парне, как мина.       – Да, сэр, – подтвердил Вальдемар, облегчённо выдохнув из-за того, что Шварц, наконец-то, подключился к разговору. – Лайсерг Дител не первый раз доставляет нам неудобства.       – Да куда бы мы ни пошли, везде его длинный нос виден! – немного пристукнул кулаком от злости тот парень, который сидел практически в самом конце.       – Я, кажется, приказал его припугнуть, – не обращая внимания на оживлённость злости среди приближённых, сказал Генрих, снова уставившись в столешницу взглядом, по которому нельзя было понять, о чём он думает, однако огонь ненависти был явно заметным.       – Так уже всё сделано, сэр, – хлопнув в ладони, ответил тот же мужчина позади, который, видимо, был собой очень доволен. На него сразу же были подняты два любопытнейших взгляда Шварца и Вольфа, которые просто требовали всё разъяснить. – Я отослал Вам отчёт о проделанной работе, но, видимо, Вы его не прочитали...       – Короче, – приказным тоном перебил Шварц его бессмысленный и быстрый лепет, испепеляя его таким ледяным взглядом, который просто не смог не вызвать внутри мужчины мандраж.       – В общем, мы там такое провернули, что Дител на свои теории разлетится от горя, – скаламбурил приспешник, который начал нагнетать интригу, явно гордясь своим поступком.       – Неужели Дител может выбиться из привычного русла из-за смерти друга? – изумился парень лет тридцати, сидящий по левую сторону от Шварца. – Мы же столько Патчей уже перебили, давно пора привыкнуть, – похоже, и этот приближённый любил поюморить чёрным юмором, который вызывал на лице Генриха лишь сдержанность, под которой томилось раздражение.       – Так не в его друге дело, – подметил главную фишку своих подвигов докладывающий мужчина. – Мы нанесли удар по...       Но вот договорить мужчина не успел, потому что звук раскрывшихся дверей, которые открывались створками вовнутрь, произвёл очень сильный грохот, благодаря тому, что в высокой комнате гуляло эхо, и из-за этого абсолютно все «заседающие» на собрании стихли и перевели взгляды на того, кто посмел прервать их дискуссию. (Музыка: Soner Akalın (vocal Aytekin Ataş, Soner Akalın) – Suud)       – Анна? – едва заметив жену в дверях, выпрямился в кресле Генрих, который схватился руками за подлокотники, не зная встать ему или же дождаться ответа. А вот его приближённые, которые знали своё место в ордене, тут же встали со своих мест и сразу же склонили в уважении головы перед женой их так называемого вождя. – Анна, в чём дело? Что-то случилось? – всё же отодвинув противно проехавшийся по полу стул, встал на ноги Шварц, приобретя в лице нотки беспокойства и непонимания, потому что его жена стояла в проёме, не говоря ни слова, не делая ни шага и выглядя так, будто у неё на глазах перерезали всю её семью. – Анна? – ещё раз постарался достучаться Генрих до её закрытого на данный момент сознания, даже намереваясь двинуться девушке навстречу, только вот это не понадобилось, так как она сама подобно плывущему по течению чёрному лебедю направилась медленным шагом к нему, не сводя с мужа прямого взгляда.       Она шла, а мир вокруг неё вращался, стирая границы между разумом и эмоциями и образовывая бурю, которая хотела вылиться наружу. В её глазах горела ненависть, убитая душа и презрение, и, честно сказать, когда она подошла через всю толпу людей к обеспокоенному Генриху с таким видом, он просто не смог сдержать настороженности, которая проявилась в сведении бровей на переносице.       У него было такое ощущение, что девушка сейчас тихим голосом скажет лишь одно слово «ненавижу», а потом резко нападёт на него с кинжалом, который она прячет под чёрным платьем с вырезом на бедре.       Но вопреки всему, вопреки кричавшим от действительной ненависти эмоциям, Анна ничего не говорила, лишь пугала своего мужа неясностью своего разочарованного взгляда. Но через несколько секунд её глаза закатились, и она очень измученно начала падать к нему в объятья, которые сработали у него как рефлекс, а напоследок услышала его взбешённый страхом крик:       – Врача! Живо!

***

      Ночь может быть такой красивой, когда не застлана «пейзажами» города. Она может быть чёрной, иногда и тёмно-фиолетовой, а когда на небе зажигаются звёзды, то это становится весьма романтичным и вдохновляющим.       Только вот сейчас в эту потрясающую своей красотой ночь одному человеку было явно не до романтики и вдохновения. Он предпочитал прятаться от свежего воздуха там, где было сыро и пахло плесенью. Он хотел скрыться там, где не было стрекочущих сверчков, а горела красная вспышка ненависти и причина всех несчастий.       Лайсерг не знал, сколько он уже сидит в этой маленькой комнатке, которую и комнатой не назовёшь: три метра в длину и три в ширину. В этом помещении, которое находилось в сером здании, которое служило своеобразным штабом Патчей, а для остальных шаманов лишь какой-то постройкой, не было ни интерьера, ни даже примитивного уюта. Здесь были лишь обшарпанные стены, которые так и остались с постройки не покрашенными. Пол, на котором сидел, опустив обречённо голову, даузер, был также бетонным, и единственным, что придавало этой комнате большую ценность, был небольшой постамент, на котором стояла круглая сфера, имеющая внутри себя какую-то дымообразную «начинку». Этот дым имел то синий цвет, то розовый, постоянно клубясь внутри шара и не имея возможности выбраться наружу. Сферу обрамляла снизу серебристая подставка, имеющая в центре малиновый камень.       Вот, пожалуй, и всё, что было в этой странной комнате, за исключением ещё самого ужасного в мире настроения.       Малахитовый парень просто не мог придти в себя после такого удара, который буквально уничтожил в нём всё человеческое. Казалось, что он совершенно опустил руки, отчаялся и сейчас готов послать всё к чёртовой матери, потому что у него больше не было сил бороться.       Его друзья – смысл его жизни – сейчас страдают, и виной тому был именно он. Его напыщенность, его самомнение подвело его слишком близко к опасному огню, и оно его обожгло так сильно, что испепелило сердце.       – Смешно, не правда ли? – неожиданно тронула ирония губы Дитела, который горько и с большим отвращением усмехнулся, говоря неизвестно с кем. В комнате не было ни души, кроме него самого, так что можно было бы смело заявить о том, что он сошёл с ума и разговаривает с самим собой, если бы не то, что круто перевернёт с ног на голову любого шамана, узнавшего о... – Пять лет назад я был готов убить тебя, чтобы отомстить за смерть моих родителей, а теперь... – слишком неожиданно парень кинулся в омут гнева, поэтому резко встал, желая разнести всё вокруг, однако ограничившись тем, что он стал спиной к сфере и лицом к двери. – А теперь я готов защищать тебя ценой своей жизни, лишь бы тебя не освободили.       Отвращение к самому себе и к тому, кто был ему ненавистнее всех на свете, проявлялось в Лайсерге так ярко, как ни одно чувство ранее. Он ненавидел себя за то, чего не должен был делать, однако делал, понимая, что в случае его слабости последствия могут стать необратимыми и тогда всему придёт конец.       – Ты никогда не освободишься отсюда, Хао, – спустя минуту молчания произнёс даузер, испепеляя дверь решительным взглядом ненависти. Однако стоило ему лишь сделать шаг, чтобы уйти, как вдруг всю комнату осветила красная вспышка, исходящая из сферы позади детектива. И снова эта усмешка, которая не имеет ничего общего с весельем, раздалась от Дитела, который даже не повернулся, но зато произнёс угрозу, как клятву. – Злись сколько угодно, но Генрих тебя получит только через мой труп.       После этого Лайсерг быстрым шагом вышел из комнаты, рывком закрыв железную дверь, из-под которой снова начали виднеться красные вспышки света, наполненного гневом.

***

      На дворе уже стояла глубокая ночь, которая ещё бы час и могла плавно сменяться очень ранним утром. На часах было половина пятого утра, и только в это время ресницы молодой девушки, чьи волосы были цвета прибрежного песка, несколько раз дёрнулись, после чего веки открылись, являя потёмкам её чёрные глаза.       Первое, что она увидела, был багряный, даже ближе к оттенку чёрного потолок, а первое, что почувствовала, так это сильную слабость во всём теле и жуткую головную боль.       По всем признакам лежавшей в роскошной кровати девушке можно было смело сделать диагноз, который берет своё начало из спиртного, однако эта девушка не из тех, кто заливает свои проблемы алкоголем, и даже сейчас она знала однозначно только одно – причиной её головных болей было что-то другое.       Может, это всё сон, и ей приснился последний год её жизни? Может быть, по её вине, а точнее виною её личного эгоизма не пострадали её друзья?       Повернув голову в бок, чтобы увидеть новые детали интерьера, глаза блондинки тут же обречённо сомкнулись, понимая, что всё это был не сон. Та же обстановка роскоши и величия, та же атмосфера чего-то загадочного и однозначно опасного – всё это царило в комнате, которая была личными покоями семейства Шварц.       Анна сейчас лежала в постели, которую боялась, как огня. Да, это удивительно, но всё же, даже бывшая Киояма могла бояться чего-то. Однако, как говорится: «Пытаясь уйти по другой дороге от судьбы, мы её там и встречаем», но в этом случае девушка не просто потерпела фиаско, она проиграла с огромными потерями, которых можно было избежать, если бы не...       Не выдержав голоса собственной совести, Анна откинула одеяло и, шмыгнув носом, села на край кровати, поджимая губы и ненавидя себя за то, как проявился её эгоизм.       До сего момента девушка не могла даже и представить то, во что она ввязалась. Она всегда считала себя сильной, способной на любые поступки, однако самый неожиданный ход оказался для неё смертельно-невозможным.       Она не могла изменить любимому, несмотря на то, что никогда не проявляла ярких чувств к нему. Она не могла предать того, кого... да-да, любила больше жизни.       Тогда вопрос возникает сам собой: зачем? Зачем надо было соглашаться на то, чего никогда не сделаешь? Вопрос, не имеющий ответа, однако имеющий причину, и эта причина – самомнение.       Да, когда Анна соглашалась на подобное, она естественно руководствовалась тем, что она хочет помочь друзьям и защитить любимого. Однако если ты знаешь, что тебе не по силам отдаться другому ради дела, то здесь уже оправдания нет. Здесь роль сыграло самомнение и вера девушки в свою непобедимость, ведь она была уверена, что ей всё по плечу.       Именно за это самомнение блондинка теперь и расплачивалась головной болью и осадком на сердце, который был с примесью кислоты. Вина за произошедшее лежала только на ней, ведь ничего бы этого не случилось, если бы не эгоистичный каприз, который теперь казался ей самой таким отвратительным и презрительным.       Встав с постели, Анна только теперь поняла то, что винить во всех грехах Генриха, было бы, ох как, неправильно и, строго говоря, нечестно. Однако она не могла ничего поделать с той ненавистью к себе, с той ненавистью к нему, которая разъедала воздух вокруг и не давала ей спокойно дышать.       Она вышла на балкон, с которого ещё позавчера была благодарна даузеру за её кратковременное спасение от близости с не желаемым мужчиной, и только сейчас, зная, что произошло с неповинной ни в чём девушкой, да и хуже того – не родившимся ребёнком, Анна услышала такой звук в глубине души, будто её броня дала трещину, которая теперь будет только увеличиваться.       – Анна? – забежав на балкон в поисках своей жены, которую он не застал в постели, Генрих выглядел слегка обеспокоенным, а когда увидел блондинку с поникшим взглядом, который даже не обратился на него, он снова испытал эту неясность, но явную виновность в чём-то. – Как ты себя чувствуешь? – медленно подойдя к перилам, за которые держалась девушка, спросил Шварц, но ответа снова не последовало. Она была молчалива, и своим молчанием словно проклинала его. Анна смотрела вниз на землю, и тем самым всё больше волновала сердце парня. – Анна, скажи, что с тобой? – выдохнув и повиляв головой из стороны в сторону, не мог больше этого выносить Генрих.       В нём росла злость, которая рождалась из неясности, но блондинка была неумолима и продолжала молчать, не поднимая взгляда, что, в свою очередь, снова вызвало в Шварце выдох негодования.       – Скажи, – неожиданно произнесла девушка, заставив стоящего рядом с ней парня вздрогнуть и с готовностью слушать. Но она опять взяла несколько секунд паузы. – Зачем ты женился на мне?       Вот такого вопроса, а не объяснения причины её странного поведения и недомогания, Генрих и вовсе не мог ожидать, вызывая у него лишь растерянность и явную заторможенность, которая проявлялась в том, что он распрямился в спине, словно тут же огораживаясь от жены.       – Что за вопрос? – в голосе парня появилась твёрдость и едва уловимое недовольство, потому что сама суть вопроса коробила его и заставляла возмущаться.       – Простой вопрос, – пожав плечами и не поднимая взгляда, даже не повернувшись лицом к мужу, продолжила спокойным голосом Анна. – Ты любишь меня, да? И хочешь создать со мной семью, ведь так? – продолжила нагнетать опасность момента блондинка.       – Анна, ты всё это знаешь, так зачем ты спрашиваешь? – не унимался парень от неясности и явной подозрительности поднятой темы. Он категорически не понимал, почему именно сейчас его жене захотелось выяснить то, что было очевидным.       – А что бы ты почувствовал, если бы твой не родившийся ребёнок был убит вместе со мной?! – не выдержала больше Анна, сделав голос уверенным, жёстким и таким прямолинейным, что Генрих даже пошатнулся от её напора, когда она одарила его недовольным взглядом.       – Что? – практически шёпотом произнёс с откровенным шоком и непониманием Шварц, не смотря жене в глаза, а лишь мечась своим взглядом по пространству перед своим носом. – Какой ребёнок? Ты о чём? – он так натурально изображал непричастность и незнание, что Анну начал одолевать гнев, выраженный в сжавшихся губах.       – Тот, которого по твоему приказу убили в чреве девушки по имени Сели Юсуи! – выдала с напором блондинка, которая просто не могла больше выносить этого издевательства, однако то, что произошло дальше, вызвало в ней незапланированное удивление.       Генрих не притворялся, как это делал раньше, надевая убедительные маски разных эмоций. Он правда до сего момента не понимал, в чём дело, ибо такое ошеломление не могло появиться после мастерски подделанных эмоций.       – Ты даже не знал, что творят твои прихвостни у тебя за спиной? – сузив глаза, произнесла с разочарованием Анна, просто не веря в то, что происходит в действительности. Человек, которого она считала сильным и жёстким во всём, тем более в контроле над своими подчинёнными, теперь же предстал перед ней в слабом амплуа, которое выбило его из равновесия.       Однако стоило лишь пройти каким-то считанным секундам, за которые лицо Генриха начало меняться под воздействием эмоций, как вдруг его глаза стали такими злыми, словно перед девушкой стоял дикий зверь. Его кулаки сжались одновременно с зубами, наскочившими друг на друга, как коса на камень, и в следующий миг он тут же дёрнулся с места и быстрым шагом, забыв про всю величественность, вышел сначала с балкона, а потом и из комнаты, оставляя позади шокированную девушку, которая, пожалуй, впервые видела в нём настолько сильную эмоцию разрушительного гнева.       – Сэр? – едва увидев главу ордена, оповестил о своём присутствии Вальдемар, который стоял около комнаты, ожидая Шварца. – Как мисс Анна?       Но ответа не последовало, вместо этого Вольф испытал такое сильное давление от злого взгляда Генриха, что смог понять только одно – грядёт буря. Причину его гнева и ярости в глазах мужчина не понимал, однако, не задаваясь лишними вопросами, продолжал верно следовать за человеком, который был для ордена самым главным и нужным звеном, а также надеждой на спасенье.       Шварц был сейчас меньше, чем человек. Он стал просто сгустком невероятной энергии, в которой слились все самые негативные и ужасные эмоции, заставляющие его не просто идти, а лететь через время, разжигая воздух вокруг.       Спустившись резвым перескоком с винтовой лестницы в парадный зал, парень всё продолжал набирать в своей походке жёсткость и ярость, поэтому его появление в зале заседания, где всё ещё ждали его все эти прерванные часы приспешники, было таким эффектным в плане трепетания от ужаса, что казалось в такой воцарившейся тишине каждая частица воздуха стала смертельным ядом.       Обведя взглядом притихших мужчин, которые, кажется, даже не дышали, Генрих приподнял гордо подбородок, вернув себе свой величественный вид, распрямил спину до идеальной осанки и переступил через порог, идя в этой тишине размеренным и отдающимся эхом шагом, который непроизвольно заставлял всех сжиматься и чувствовать что-то нехорошее.       Он дошёл до центра комнаты, где стоял овальный стол, прошёлся вдоль и, очертив пальцами резкую спинку своего стула, остановился, подняв на всех свой самый опасный взгляд лукавого спокойствия.       – Продолжим, пожалуй, – осмотрев лепнину на потолке, абсолютно спокойным голосом сказал Генрих, однако это нисколько не успокоило всех собравшихся мужчин, которые прекрасно знали, что не проявление и намеренное скрытие своих чувств у хозяина – это самое страшное, что вообще возможно в нём увидеть. Никогда не знаешь, что сделает он в следующий миг, а сделать мог он всё, что ему угодно. – На чём мы остановились? – проявив наигранную забывчивость, задумался Шварц, всем своим видом сковывая речь своих приближённых так, что они не могли даже ответить на такой обычный и вроде бы ничем не опасный вопрос. – Ах да, – немного улыбнулся парень от воспоминаний, которые и не покидали его, – мой приказ. Что там с ним? – Генрих снова пришёл в движение, обходя с другой стороны стол, за который так и не решились рассесться прежние обладатели стульев.       – Мы... – скромно и очень нерешительно пробасил голос мужчины, который стоял позади Шварца, однако его речь прервалась, а глаза тут же опустились, как только русоволосый парень резко крутанулся на месте в его сторону с таким добродушным лицом, будто он был рад его видеть.       – Да-да, – подтолкнул его к дальнейшему объяснению Генрих, с приподнятыми бровями, но до дикого ужаса злыми глазами, которые пугали всех присутствующих, не давая им поверить в улыбку фальши. – Я весь во внимании, – сладостно растянул Шварц, указав ладонью вперёд, как бы подталкивая разговор.       – Мы подумали... – снова не поднимая глаз, продолжил мужчина, который и был своеобразным «куратором» операции.       – Ммм? – изумился голубоглазый юноша, которого от всей души повеселил тот факт, что он услышал.       – И решили, – продолжил мужчина с тёмными волосами, которые от напряжения и нервов, похоже, начали седеть. – Мы нанесли удар по жене этого Юсуи и...       – А кто вам дал право думать? – хоть и сохраняя этот сладостный тон, но полностью изменившись в лице, которое стало опаснее смерти, произнёс Генрих, и это заставило всех тут же замереть на своих местах, даже тех, кто был непричастен к этому делу.       Первым, кто сообразил, что к чему, стал Вальдемар, который предпочитал смотреть на всё происходящее действие с безопасного расстояния, так и оставшись в проёме двери. Он понимал, к чему всё это ведёт, а больше всего осознавал нежелательные для ордена последствия, которых он просто не мог допустить.       – Кто вам дал право менять мои приказы и привносить в них свои новшества?! – с грозностью в голосе, который стал, как нещадный нож пронзать всех собравшихся, поменялся полностью в лице Генрих, который был просто вне себя от гнева. – Позвольте напомнить вам, – не слыша даже писка в ответ, продолжил свою узурпаторскую речь Шварц, – это вы нуждаетесь во мне, а не я в вас, – на этих словах Вольф прикрыл глаза, молясь лишь об одном, чтобы не произошло самого худшего. – Поэтому я требую, чтобы мои приказы выполнялись беспрекословно и без вашей самодеятельности! – в зале был слышан только злостный отчёт немца, который испепелял взглядом каждого, кто попадался ему на глаза.       – Сэр, простите, но... – решился на замечание всё тот же мужчина, который и ослушался прямого приказа, однако взгляда он не поднял, а когда Генрих к нему повернулся с возмущённым презрением, то он и вовсе опустил голову, чувствуя тяжёлые шаги своего господина, – если бы мы убили его друга, то он бы страдал гораздо меньше, чем от постоянного напоминая своей вины.       Неожиданно воцарилось молчание... такое страшное и такое животрепещущее. До сего момента злые и разгневанные глаза чудовища стали наполняться чем-то сожалеющим и одновременно презрительным. И только спустя минуту такого ожидания произошло что-то поистине нереальное, чего раньше никто не видел и не слышал.       – Знаете, – абсолютно спокойным до неожиданности голосом произнёс с задумчивостью Генрих, смотря на мужчину, но обращаясь ко всем, – я, может, и не самый добрый человек в этой жизни, – мужчина нерешительно поднял глаза, встретившись с голубыми омутами, которые очень неожиданно раскрылись, удивляя тем, что скрывалось за ними, – но даже у меня не поднимется рука на ребёнка, тем более не родившегося.       Какое-то странное чувство посетило чёрствые сердца всех собравшихся, и, к сожалению, это было не раскаяние или осознание собственных поступков. На самом же деле абсолютно все почувствовали что-то настораживающее в своём лидере, в котором они ни разу ещё не видели мягкости и сострадания.       Переглядываясь молча между собой, никто не мог понять, с чего вдруг самый опасный среди них, да и самый жестокий человек стал резко жалостливым и нерешительным в том, во что он верил и во что верили все, при вступлении в орден. И только один человек, который так и стоял в дверях, знал секрет души лидера ордена, и одновременно с этим боялся, как огня, того момента, когда Генрих вернётся к тому, кем он родился.       – Господин Шварц, – едва парень сделал от него пару шагов, с целью уйти с этого собрания тусклых посредственностей, его остановил голос всё того же мужчины, который до сего момента боялся посмотреть ему в глаза, – простите, но... – его голос становился уверенней, словно трусливые шакалы учуяли падаль, – Ваша мягкость в данном случае неуместна.       Услышав подобное, Генрих замер на месте так, будто попал в клеевую ловушку, а глаза всех остальных людей в зале расширились от ужаса, особенно тех, кто видели, как лицо лидера снова стало спокойным и лукавым. На его губах появилась улыбка, он вдруг захотел дико смеяться, как самый настоящий маньяк, однако решил больше не откладывать всю потеху, а посему молниеносно развернулся и, даже не целясь, выстрелил из пистолета, выхваченного из кобуры, прямо в достойного уважения камикадзе, который тут же рухнул от прямого попадания пули между глаз.       – Кому ещё показать мою мягкость? – с сарказмом и навеселе спросил Шварц, ища глазами добровольцев, однако никто не смел больше и слова проронить, и, как положено трусливым шакалам, все они смиренно опустили головы перед вожаком.       Настроение лидера менялось, как стрелки компаса в аномальной зоне. Развернувшись к выходу с безразличием и даже без капельки сожаления лицом, Генрих, сочтя то, что он преподнёс хороший урок своим подчинённым, направился к выходу, одарив свою «правую руку» молчаливым, но недовольным взглядом.       – Приберите здесь, – поспешил отдать холодный приказ Вальдемар, как только Шварц покинул комнату, после чего Вольф и сам поспешил удалиться, чтобы нагнать парня, который только его и ждал, остановившись посреди парадного зала. – Простите, сэр, я даже предположить не мог, что они ослушаются приказа, – принялся оправдаться, да и объясняться перед лидером мужчина, на которого Генрих даже взглянуть не хотел, полностью отдаваясь мыслям.       – Я не намерен держать при себе идиотов, – грозно, но не повышая голоса, сказал русоволосый парень, не поворачиваясь лицом к своему собеседнику. – Надеюсь, ты в курсе, что нужно делать с виновными?       – Да, сэр, – склонив голову в знак подчинения его воли, ответил, не колеблясь, Вольф, решив, что сейчас не стоит ничего обсуждать с взвинченным до бешенства юнцом.       – Да, и кстати, – остановив свою попытку пойти дальше, снова произнёс Шварц своим холодным, но немного волнительным голосом. – Если Анна возненавидит меня, ты отправишься на эшафот за ними.       Это стали последние слова, которые Генрих сказал равнодушному и спокойному ко всему мужчине, после чего он поспешил удалиться на второй этаж по винтовой лестнице, даже не подозревая того, что объект его мыслей слышала всё до последнего слова и выстрела, не понимая лишь одного: какой же на самом деле человек – Генрих Шварц?