Лучшие друзья

(Музыка: Fahir Atakoğlu – Decision Day (Karar Günü))       Треск пламени свечи, которая была всего лишь одной из тысячи, освещавших коридор мрачного особняка, под стать своему владельцу, погрузившемуся своим великолепиям в ужасную тьму ещё пять лет назад, донёсся до слуха парня, который до сего момента мирно спал в богато украшенной комнате, на большой и такой же роскошной кровати с атласными простынями и наволочками.       Это казалось нереальным, – услышать то, что происходит по ту сторону двери в пустом и холодном коридоре – однако это было так. Треск, больше напоминавший клацанье зубов, доносился до слуха молодого аристократа с такой силой, будто поблизости били барабаны, из-за чего он не смог и далее наслаждаться спокойствием своего сна.       Открыв голубые, как омуты, глаза, русоволосый парень, проживший на свете всего четверть века, медленно сел на своей постели и также медленно, с пристальным вниманием, обвёл комнату взглядом, всё ещё слыша непонятные звуки и чувствуя неосязаемую силу притяжения, которая гнала его прочь.       Всё та же обстановка и дизайн его временного «убежища» в Добби Виладж, всё те же стены, что являются его персональной тюрьмой, всё та же кровать, которая...       Неожиданно взгляд парня замирает от понимания того, что он смотрит на пустое место рядом с собой, где должна быть она – девушка, завладевшая его сердцем и разделившая с ним жизнь, когда согласилась стать его женой.       Её не было. Ни в постели, ни в комнате, даже, не выходя на балкон, парень знал, что и там её не будет – её просто не было. А это означало только одно: молодой аристократ попал в самый свой страшный кошмар, в котором все, – теперь уже все – кого он любил, покинули его.       Странно, но несмотря на всю боль, которая неминуемо была обязана появиться, Генрих, а именно так звали «изгнанника из рая», не схватился за голову и не стал крушить обстановку вокруг, проклиная всё на чём стоит мир. Вопреки ожидаемому он, будто во сне, откинул одеяло, укрывавшее его этой ночью, и встал с кровати, ведомый невидимым и непонятным притяжением.       Открыв дверь комнаты, он посмотрел сначала налево, потом направо, и это привело к тому, что парень заметил именно ту свечу, которая издавала треск, похожий на клацанье зубов шакалов или же койотов. Медленно, очень медленно, Шварц подошёл к манящему, несмотря на подозрительность, объекту, и лишь убедился в том, что ему это не кажется, а свеча действительно горит, отличаясь от всех, чёрным пламенем, которое поедает парафин быстрее, чем другой – обычный огонь.       Но неожиданно не только едва уловимый шорох, но и пробежавшая позади тень, слетевшая по изогнутой лестнице на первый этаж, заставила парня резко обернуться, когда он заметил боковым зрением чьё-то движение.       Бросив ещё раз короткий и опасливый взгляд на свечу с чёрным пламенем, которая как будто олицетворяла его собственную жизнь, догорающую быстрее, чем у остальных, Генрих неспешным и очень аккуратным шагом пошёл по коридору к лестнице, приведшей его в большой парадный холл, который имел потолки высотой в два этажа и куполообразные своды, имеющие невероятной красоты росписи.       Стоя посередине большого зала и имея вид на большие окна, тоже не отличавшиеся от габаритов потолков, парень не мог понять, что с ним творится – отчего его одолевает тревожное чувство, тянущее вопреки всему на дно, в кошмарное логово страха. Он смотрел на витражную мозаику стекла, составившую рисунок большой чёрной розы на окне, и казалось, нет на свете силы, способной заставить его перестать всматриваться в эти узоры.       Проходили секунды, минуты, а неосознанный интерес к розе не проходил, по крайней мере, до тех пор, пока за спиной Шварца не раздалось странное шипение, не похожее на змеиное, но и для простого шороха слишком мелковатое.       Обернувшись назад с невероятной быстротой и испугом, Генрих судорожно дышал полной грудью, а метавшимся из стороны в сторону взглядом пытался найти то, что нарушило на миг тишину, а сейчас снова затаилось. Кто-то определённо здесь был, помимо него самого, но вот кто – оставалось загадкой, спрятанной во мраке.       Где? По обе стороны находились большие винтовые лестницы, ведущие к разным крыльям особняка, впереди большая дверь, выводящая на улицу, а позади огромное окно, пропускавшее неестественно рыжий свет, как будто за ним светила не луна, и даже не солнце, а большая яркая птица – феникс.       И снова за спиной раздаётся этот странный звук, смешанный в этот раз с точно таким же клацаньем, как и у чёрной свечи на втором этаже. Взгляд, ринувшихся на «приманку» глаз, тут же останавливается на двустворчатой двери с правой стороны, которая располагалась сразу после лестницы.       Это был зал, в котором не только проводилась трапеза, но и происходило собрание ордена «Чёрная Роза», название которого родилось из сочетания старой легенды семейства Шварц и самой большой в жизни боли, пережитой самим молодым парнем, который, словно заколдованный, направился именно к этой тянущей его вперёд двери.       Звуки его шагов эхом разносились по всему пространству, что придавало моменту остроту и волнение, однако молодой парень, сохранявший аристократическую выправку и мужскую грациозность, решительно шёл к своей цели, не поддаваясь на «уговоры» страха. Он толкнул двумя руками обе створки двери, которые, казалось, разлетелись ещё раньше под напором его сильной ауры самоуверенности, после чего взгляд заметался по пространству в поисках чего-то явно живого. Но, увы, снова ничего не было видно. (Музыка: Fahir Atakoglu – Ambush Of Traitors (Hain Pusu))       Комната была пуста, несмотря на то, что его так тянуло туда. В ней, как всегда, был длинный стол из красного дерева с резными ножками, разнообразные картины, иллюстрирующие былые времена далёких предков, роскошная мебель, которая была поистине с королевским размахом, и большой камин, не горевший в такое время суток. Всё казалось таким привычным и обыденным, что этому даже не придавалось значение. Вокруг царила тишина, только учащённое дыхание самого парня доносилось до его слуха. Но вдруг мягко и нежно, но в то же время неожиданно за спиной загорелся яркий свет, а неумолимое чувство тревоги снова накрыло волной единственного обитателя этого дома, который вопреки приступам паники всего лишь сузил взгляд.       Однако, когда, развернувшись, он увидел, что прямые рыжие лучи, по определению и своей природе обязанные падать прямо, теперь изогнулись на девяносто градусов, чтобы осветить его, Генрих не смог и дальше держать воинственный вид, уступая приоткрытому рту от непонимания.       Как такое может быть и что вообще происходит, Шварц не понимал, но и подумать об этом ему было не дано, потому как то жуткое и противное шипение, скрывавшееся от него и выбившее из мысли этот странный свет, снова дало о себе знать прямо за спиной, где всё ещё была длинная комната с интерьером старины, в данном случае признаком величия.       Теперь этому существу было не спрятаться – некуда бежать, так как Генрих собой перекрыл единственный выход из комнаты, к которой снова был обращён медленный и до ужаса гневный взгляд голубых глаз.       Но в комнате опять никого не было, что заставило парня сквозь зубы прошипеть, будто парадируя нечто, играющее с ним. Это действительно была какая-то игра теней, в которой главной целью было позлить молодого аристократа.       Не сдаваясь и продолжая осматривать каждый дюйм комнаты, но при этом ни на миллиметр не проходя в глубь комнаты, так и стоя в дверном проёме, Шварц забыл сейчас даже о странном ярком и рыжем свете, до сих пор бившим ему в спину, тем самым формируя перед ним его же тень. Главным для Генриха было то, что всё равно продолжало противно шипеть и иногда клацать то ли зубами, то ли ещё чем-то, но при этом находиться, судя по звуку, очень близко. Но он ничего не видел, что ещё больше злило и заставляло сердце стучать от страха. (Музыка: Soner Akalın (vocal Aytekin Ataş, Soner Akalın) – Suud)       Как только Шварц старался поймать своего преследователя, то тут же любое движение исчезало. Игра теней продолжалась бы ещё очень долго, если бы парень случайно не опустил от безысходности взгляд на керамический пол и не замер от шока, наконец-то, встретившись лицом к «лицу» со своим противником. Несколько секунд Генриху казалось, что у него самые настоящие галлюцинации – что всё, что он видит, не что иное, как обман зрения. Однако его попытки растереть окутанные наваждением глаза не увенчались успехом, а превратились в холодный и прошибающий на пот ужас.       Именно его тень издавала эти странные звуки, и она была живой, шевелясь по полу так, как колышется пламя свечи – той чёрной и той странной.       Сведённые до сего момента брови парня резко выгнулись дугой, глаза наполнились страхом и непониманием в одном водовороте паники, а тень стала вдруг увеличиваться в размерах – расти, как будто бунтуя против своего хозяина.       Она тянулась всё дальше и дальше, всё шире и шире, и только когда достигла размеров трёх крепких мужчин, Генрих неожиданно вздрогнул от осознания того, что он, как дурак, стоит и просто смотрит на этот ужас, ожидая неизвестного и опасного. Однако стоило ему лишь сделать попытку к бегству, как тут же стало ясно, что это бесполезно. Его ноги будто приросли к полу, что на самом деле было практически так. Когда он посмотрел на них, то увидел, что его собственная тень пыталась поглотить и его самого, успев добраться уже до голени.       Началась настоящая паника. Парень пытался вырваться из плена и убежать, куда глаза глядят, однако тень была сильна и теперь уже не ограничивалась поверхностью пола, она стала расти в высоту, вызывая у Генриха лишь мужские крики отчаянной борьбы до последнего вздоха. Однако, поднявшись на высоту прежнего владельца и сформировавшись в фигуру какого-то человека, враг ещё раз издал шипение и клацанье, после чего резко накинулся на Шварца, поглощая его без остатка в свою тьму и в свой мир, который резко сдавил все органы и унёс сознание, куда-то в другой мир, где его кто-то звал.

***

      – Генрих, – без особых порывов волнения, но всё же легонько, будто боясь прикасаться к обнажённому плечу парня, пыталась разбудить его девушка, – Генрих, – снова повторила медиум, испытывая чувство сострадания к парню, который сейчас метался головой по подушке, пребывая в своих снах, а точнее кошмарах, которые терзали его сознание.       Вздрогнув всем телом и схватив большое количество воздуха, молодой парень резко открыл глаза и принял положение сидя, начав тут же осматриваться по сторонам безумным от страха и ужаса взглядом. Он пытался понять, где он, что с ним, и куда делась его тень, взбунтовавшаяся и пытавшаяся поглотить его.       Анна сначала смотрела на всё это с немного приоткрытым ртом, так как не каждый день можно было увидеть Генриха таким напуганным и таким... настоящим, потом ей захотелось коснуться его плеча, чтобы успокоить, ведь он целую минуту не мог перестать метаться, однако в самый последний момент она остановила не только свои движения, но и мысли относительно жалости, после чего снова отодвинулась от него на небольшое расстояние двуспальной кровати.       Она не могла сдержать обещание, данное Йо и заключавшееся в том, что она будет даже спать отдельно от Генриха. Пока она не могла так поступить, чтобы не потерять доверие «объекта» миссии, однако держаться чуть подальше она была в силах, и это не могло не радовать.       – Анна? – хриплым и слегка удивлённым голосом произнёс Шварц, когда его взгляд коснулся жены, смотрящей на него с подозрением, но никак не с заботой. Однако Генрих этого сейчас не видел, единственное, что его удивляло, что он за какую-то секунду оказался совершенно в другом, в реальном, мире, а его любимая находится рядом.       – Тебе кошмар приснился? – задав логичный вопрос, чтобы показать свою необходимую в таком случае заботу, спросила блондинка, но парень ей не ответил – лишь опустил взгляд на свои пальцы правой руки, которую он сжимал и разжимал, будто проверяя функционирование.       – Кошмар... – с некой незавершённостью спустя мгновение произнёс Шварц, заставляя Анну напрячься от его странного поведения и этого неугомонного непонимания в глазах – страх и паника, слава духам, уже более или менее отступили на второй план.       – Ты куда? – вытянув не только шею, но и спину, немного даже испугалась девушка, когда Генрих резко сузил взгляд, полный неожиданной злости, после чего откинул одеяло и быстрым шагом, так и не дав ответа, вышел из комнаты.       Он, прекрасно зная, в какую сторону ему идти, сразу же подошёл к третьей свече справа от двери, но в этот раз она была уже совсем другой, нежели в его кошмаре. Простая парафиновая свеча, которая горела простым пламенем и уже до середины была поглощена пламенем, ничем не отличалась от остальных размещённых на подвесных канделябрах и не издавала никаких специфических звуков.       Непонимание в этот раз перемешалось со своеобразным разочарованием в себе и своих сдавших от испуга нервов – однако ещё никто не знал, что на то были причины. Это был не просто кошмар, это был...       Осознать ту действительность, к которой Генрих медленно возвращался, ему не дал внезапный шорох, доносившейся из парадного зала, который любой звук движение усиливал эхом до невероятной громкости. И снова вся реальность улетучилась, а Шварц уже не медленным шагом, а со скоростью звука пробежал по коридору, слетел, словно перепрыгнув в один заход, с лестницы и, лишь коротко увидев то, что через окно бьёт простой лунный свет прозрачно-голубого цвета, ворвался в обедню, где все было именно так, как и в другой реальности царства кошмаров.       С внешней стороны двери висело два мощных факела, которые горели не естественным, а всего лишь имитационным пламенем, но всё равно освещали парня так, что он видел перед собой свою собственную тень, тоже не подающую в этой реальности признаков жизни.       Даже видя всё собственными глазами, понимая то, что это случилось не взаправду, Генрих не мог почему-то смириться с кошмаром, отчего так и не уходил, просто смотря на свою тень, к которой спустя минуту очень неожиданно начала медленно тянуться ещё одна – чужая, сливаясь воедино и увеличивая в размерах его собственную.       Шварц не слышал ни шагов за спиной, ни того, как его первый раз окликнули, все его мысли и страхи были сосредоточены на своей увеличившейся в размере тени, на которую и был направлен взгляд его испуганных глаз. В ушах били барабаны, а до плеча со спины коснулась чья-то рука, из-за чего аристократ вздрогнул и сработал на простых рефлексах, захватив руку своего врага и вжав его в проём двери.       – Сэр! – вдруг ворвался в затуманенное мышление знакомый голос мужчины, который и был пойман, едва не получив кулаком по лицу, так как в руках Генриха не было никакого, даже примитивного оружия.       Несмотря на то, что Шварц остановил удар и видел, что перед ним стоит живой человек, он, наверное, несколько секунд, чуть не превратившихся в минуту, стоял без какого-либо понимания того, кто перед ним. Адреналин настолько застилал пеленой здравомыслие, что парню пришлось потрудиться, чтобы сделать первую попытку к опознанию этого человека.       – Вальдемар? – с растерянным от собственных поступков и теперь уже с немного просветлевшим разумом отшатнулся назад Генрих, освобождая мужчину от своего удушливого плена и тут же посмотрев на пол, где было две, абсолютно разные тени: его и Вольфа.       – Простите, сэр, если напугал Вас, – потирая шею и выпрямляясь в полный рост, сказал Вальдемар, внимательно разглядывая потерявшееся в сомнениях лицо главы ордена, на лбу которого не сходила задумчивая складка, – но и Вы порядочно напугали меня, когда я услышал шум, – видимо, Генрих слишком резко распахнул двери, из-за чего они и наделали такой шум, естественно усилившийся за счёт эха.       Частично смирившись и приняв то, что кошмар был всего лишь кошмаром, Шварц тяжело выдохнул и, подняв глаза на своего самого близкого соратника, который верно служил ещё и его отцу, оглядел его, увидев то, что тот даже и не подаёт признаков внезапной побудки.       Вальдемар, как всегда, был одет во всё чёрное, как то пламя из сна, пожирающая белую свечу, а на его лице не было и намёка на сонливость. Плюс ко всему он прибыл сюда очень быстро, что навело Шварца на логичный вопрос:       – А что ты здесь делаешь? – подняв подбородок и снова становясь тем самым Генрихом Шварцем, которого все уважали и считали образцом аристократии прежних времён, спросил русоволосый парень, сузив взгляд, но ни в коем случае не желая показать своего подозрения.       – Я делал обход, – ответив абсолютно спокойно и говоря всё, как есть, произнёс Вольф своим холодным баритоном, который разносился эхом по пустому и огромному холлу. – Сэр, с Вами всё в порядке? – спустя мгновение, увидев, как Шварц кивнул и снова над чем-то обеспокоенно задумался, поинтересовался Вальдемар.       – Да, всё в порядке, – развернувшись лицом к лестнице и по пути договаривая свою речь, всё ещё шёл с задумчивым видом Генрих. – Иди спать, завтра проведём собрание ордена и обсудим наши дальнейшие действия, – даже не удосуживая своего собеседника прямым взглядом, а спокойно поднимаясь по лестнице, отдал приказ парень, скрывшись в левом крыле дома и оставив провожающие его хладнокровные глаза второй тени в пустом холле.       Молодому аристократу было сейчас явно не до разговоров и выяснений того, что с ним происходит, он очень хотел сейчас вернуться к себе в комнату, выйти на балкон и, вдохнув свежего ночного воздуха, просто подумать над всем, что с ним случилось этой странной ночью.       Его прихоти и своевольные желания всегда исполнялись, поэтому уже через минуту он уже стоял на балконе, пройдя через комнату и даже не посмотрев на свою жену, и теперь всматривался в звёздное небо, которое переливалось блестящими огнями.       Его ладони, обхватив перила, крепко сдавливали железные трубы в руке, зубы крепко сжимались, скрипя и стёсывая эмаль. Сердце хоть и успокоило свой бешеный ритм, но всё равно продолжало выбиться неестественно: то слишком порывисто, то и вовсе замирая на месте. Глаза закрывались так плотно, будто от нестерпимой боли, а дыхание подчинилось его воли и было глубоким и впитывающим в себя с каждым вдохом новые силы.       – Генрих? – без особой мягкости, даже немного требовательно и притязательно окликнула его Анна, которая зашла за парнем следом, лишь накинув на себя лёгкий халатик. – Ты ничего не хочешь объяснить? – пожав плечами, когда парень неохотно открыл свои глаза, всё также обращённые в небо, не спросила, а предложила Анна парню, чтобы он, так сказать, излил душу.       Однако он молчал, и молчание было таким раздражительным и таким холодным, что сказывалось на девушке не самым радужным образом. Она чувствовала себя в какой-то степени обдуренной, а губы поджимались от возмущения того, как так можно: осыпать под покровом ночи столькими вопросами и, как будто назло, не давать на них ответы.       – Анна, иди спать, – впервые в его голосе слышался холодный ветер по отношению к ней, а хоть и спокойный, но приказной тон просто выбил медиума из колеи их привычной жизни, как будто возвращая к тем временам, когда она была для него всего лишь знакомой.       Наступило то, чего Анна всегда боялась, – она встала перед выбором сердца и разума. С одной стороны, она должна была подчиниться и уйти, чтобы не злить Генриха, который являлся непредсказуемым человеком, а, с другой стороны, если бы Йо осмелился так её оттолкнуть от себя, она бы тут же залепила ему пощёчину, сказав, что он не имеет права скрывать от неё свои мысли, когда не сумел сохранить её душевного равновесия.       Но то был бы Йо, а сейчас перед ней Генрих – человек, которого она не любит, как мужчину, – и это делает её положение ещё более запутанным. Хотя если взять в расчёт то, что она его жена, и должна вести себя, как любящая женщина, то чаша весов склонялась в сторону упорства, а желание докопаться до того, какой же он человек на самом деле, лишь усугубляло её положение.       Она понимала лишь одно: да, она не любит его так, как Йо, но всё равно какое-то странное чувство теплилось в её сердце, в котором всё же было маленькое место для него. Возможно, это жалость, возможно, вера в его светлую сторону, но так или иначе это «что-то» не давало ей так просто уйти и спокойно сдержать свою обиду.       – Интересно... – с печально произнесла Анна, но при этом с сарказмом усмехнувшись и сложив руки на груди, – ты хоть кому-нибудь веришь, кроме себя? – она задала этот вопрос с упрёком, который заставил Генриха сдвинуть брови от неожиданного бунтарства и неповиновения своему приказу, после чего посмотреть в осуждающий взгляд жены, которая так редко, но всегда так остро входила с ним в борьбу. Ещё в её тёмных, как ночное небо, глазах он увидел каплю злости и огромную силу сдержанности, что ещё больше удивило его и заставило полностью развернуться, а затем медленным шагом подойти к ней с вопросом в глазах относительно её «дерзости». – Видимо, в этом и заключается твоя «любовь», – последнее слово было намеренно окрашено сомнением и насмешкой, а голубые омуты тут же поменялись на цвета темно-синего, практически чёрного моря во время шторма. – Говоришь красивыми словами о ней, даже уверяешь в искренности, а на деле, хм... получается совершенно иное, – продолжала без малейшего приступа паники и страха говорить с уверенностью Анна, даже несмотря на то, что она чувствовала, как Шварц уже нависает над ней и резко поднимает её лицо за подбородок, чтобы она посмотрела ему в глаза.       Она бросала ему вызов так бесстрашно и так самоуверенно, что воздух поблизости становился наэлектризованным. Он смотрел в её глаза и неустанно искал в них то, что придало ей такой смелости.       – Почему ты замолчала? – с очень опасной и бросающей в ужас усмешкой в глазах, спросил Шварц, видя, как Анна хоть всё ещё уверенно смотрит на него, но постоянно борется с желанием отвести взгляд и отшатнуться назад, но, увы, позади была стена.       – Наш разговор бессмыслен, если ты мне не веришь, – сжав в руке всю свою отвагу, хотя где-то в глубине души слыша осуждающий голос Лайсерга, говорящий, нет, кричавший о её безрассудности, снова стойко произнесла Анна, мотая головой и осуждая Генриха за его поведение. Сейчас он был не тем самым человеком, который способен на любовь, перед ней сейчас стоял тот, кто может без тени сомненья убить человека. Но она не хотела видеть его таким. – Недоверие своих мыслей – это главный показатель пренебрежения человеком, – возможно, Шварц хотел подавить девушку, хотел, чтобы она замолчала и, поджав хвост, извинилась, а потом убежала в комнату, но Анна не могла предоставить ни себе, ни тем более ему такой роскоши – она была не из тех, за счёт кого можно было самоутвердиться, вне зависимости от того, кто подавляет: друг или враг. – Отсюда можно сделать вывод, что ты меня не любишь, а твои клятвы лишь пустой звук.       – Повтори, – в этот раз приказ прозвучал хоть и резко, обрывая последние буквы собеседницы, но очень мягко и тихо, будто он утаскивал её на дно пучины морской, где собирался задушить.       – Ты... меня... не любишь, – отрывая не только слова, но и слога, без малейших колебаний повторила с уверенностью Анна, смотря глаза в глаза своему «противнику», который с каждой секундой извергал из себя целые волны опасности и леденящего кровь страха.       – Ещё раз, – снова тихий приказ и снова очень резкий, едва медиум договорила, и вот после этого девушка всё же дрогнула под напором его невидимой, но ощутимой силы.       Руки предательски задрожали, так как ещё никогда её жизни так не угрожал конец. Даже когда она повстречала впервые Хао, не было так страшно, возможно, из-за того, что Асакура был намного уравновешеннее, чем Шварц, который, несмотря на все неизвестные ей испытания жизни, так потрепавшие его, не утратил способности любить... по-настоящему любить.       Она не понимала, что с ней происходит. Уже всё вокруг твердило ей остановиться, чтобы не сделать хуже, но её гордыня и несгибаемость играли с ней злые шутки, заставляя действовать вопреки.       – Ты... меня... не... – но отрывочное повторение с резкостью прервалось водоворотом страсти, которая возникла едва губы парня со всей пылкостью и обидой накинулись на девичьи уста, не давая им произнести то, что было ужаснее и больнее всего на свете.       Если бы она сказала: «Я тебя не люблю», она бы причинила ему куда меньше боли, чем сейчас, когда сомневалась в его чувствах, говоря о фальшивости с уверенностью и выставляя его лжецом. Он не намеревался слышать это, будь Анна мужчиной, он бы ударил его, да так, что искры бы из глаз полетели, но, увы, сейчас было всё сложнее, поэтому Генрих решил целовать и терзать не имеющие права на отказ губы любимой до тех пор, пока смысл слов «я тебя люблю» не отпечатается не только на её сердце, но и на разуме.       Такой силы и такой мощи чужих чувств, передающихся, как будто ток, по всему телу девушки, Анна, как бы ни было горько признавать, никогда не испытывала от Йо. Та страсть, что произошла между ними на стадионе, что сломала её твёрдое решение, была словно криком о помощи, а эта, происходящая сейчас, слезами раненной и умирающей души, к которой появлялось очень опасное чувство жалости.       – Я надеюсь, мы поняли друг друга, – почувствовав то, что он её пугает, отстранился Генрих от любимых губ ровно на один сантиметр, но не отрывая ладоней от её шеи, которую он держал, чтобы поцелуй не прервался без его желания.       – С каждым днём я всё меньше тебя понимаю, – не открывая глаз, произнесла Анна, причём мыслями уже вымаливая у Йо прощенья за то, что позволила Генриху себя поцеловать. Шварц отшатнулся назад, поджимая губы, словно сдерживая слова и действительно не желая никому ничего рассказывать, потому что он уже даже самому себе не верил. Однако... – Что такого было в твоём сне? Что заставило тебя вскочить и нестись, куда глаза глядят? – не давая ему отойти от неё, резко приблизилась к нему медиум, схватив его лицо и заставив смотреть себе в глаза, которые против воли пробивали его защиту.       Это он проиграл. Это она прогнула его под себя, заставляя своей настойчивостью, принимаемой им за выражение заботы и любви, трескаться по швам его стойкость и доверять ей то, что не мог даже себе.       Ещё чуть-чуть... ещё совсем чуть-чуть, и он откроется ей, она видела это. Не хватало какого-то особого ключа к его душе, чтобы сломать замок, поэтому, недолго думая, но с ужасной болью на сердце, Анна приподнялась на носочки и коснулась его губ своими: легко и непринуждённо, но говоря тем самым многое. Она ещё никогда не целовала его первой, уповая на то, что, возможно, этого и не случится, но сейчас она чувствовала, что так надо, иначе он просто не сможет ей довериться, если не почувствует от неё ответных чувств.       – Пожалуйста, – сломав себя и выбив эти слова слабости, произнесла Анна, едва она отстранилась от его тёплых губ, и в его взгляде, тоже сломанном и поражённым её оружием, она видела открывшуюся дверь, с ещё немного прикрытой лёгкой занавесью, но легко откидываемой.       – Дело не только в том, что я видел в кошмаре, – тяжело выдохнув, словно соглашаясь на эксперимент с доверием, сказал Генрих, не смотря в глаза жене, которая старалась не упустить ни одной запятой в его словах. – Дело в его возникновении, – либо парень решил говорить загадками, либо у подлинных аристократов действительно было такое воспитание и привычки.       – Что ты имеешь в виду? – стараясь понять Шварца, тем самым неосознанно стараясь заглянуть ему в глаза, чтобы прочитать всё там написанное, попросила пояснений Анна. Но он снова молчал. Молчал так, будто не веря чему-то, но буквально через пару секунд последовал очередной выдох и просто выбившее девушку из равновесия заявление.       – Мне никогда не снились ни сны, ни кошмары – мне за всю мою жизнь ни разу ничего не снилось, – у Анны даже немного рот приоткрылся, видимо, она хотела что-то сказать, но беспорядочные мысли то и дело сбивали друг друга и образовывали сумбур в голове.       Девушка знала, что есть люди, которым мало когда снятся сны, есть те, которые видят всё в чёрно-белых оттенках, но вот, чтобы вообще никогда в жизни ничего не снилось, было за гранью её понимания, а точнее осознания.       – Странно как-то, – хоть и приняв мысль как есть, но всё равно ища ей разумное объяснение, которого у неё не было, задумчиво ответила Анна. – Вообще никогда? – ещё раз решила переспросить она у парня, который в ответ лишь покачал головой в знак отрицания. – Именно поэтому ты так испугался, – хоть здесь и должен был быть вопрос, медиум произнесла эту догадку с утверждением и пониманием, – потому что тебе...       – Потому что мне действительно показалось, что всё происходит взаправду, – закончил за неё Генрих, которому было непривычно чувствовать себя, как под микроскопом, из-за чего Анна резко оторвала от пола анализирующий взгляд и задала ещё один, очень главный, вопрос.       – Что именно тебе приснилось? – но после этого вопроса даже взгляд парня замер на месте, видимо, окунувшись в воспоминания ещё недавнего кошмара.       – Моя тень... – произнёс Шварц, не возвращаясь из своих воспоминаний. – Моя тень поглощает меня.       – Твоя тень? – с непониманием, но больше получилось с вопросом, произнесла вслед, как эхо, Анна, смотря на то, как Генрих всё никак не может отпустить из сердца и разума свои мысли. – Возможно, это предчувствие, – выдвинула свою гипотезу медиум, которая только этим могла объяснить неожиданное явление в жизни аристократа, на что он резко вернулся в реальность и теперь взял на себя роль сомневающегося.       – Предчувствие?       – Может быть, ты просто чувствуешь, что что-то угрожает тебе, – пожала плечами блондинка, поясняя свои слова, однако тут же услышала насмешку со стороны мужа, который повернулся к ней боком и снова уставился в тёмное небо, полное звёзд.       – Или кто-то, – несмотря на приязнь к человеку, который пришёл ему на ум, Генрих произнёс это с весельем, что немного разряжало обстановку.       – Ты про Дитела? – тут же сообразила Анна, о ком идёт речь. Но в ответ была тишина и парящая вокруг парня задумчивость. – Ты мне так и не объяснил, почему ты ненавидишь его, а точнее, как ты выразился, то, что он собой олицетворяет, – сейчас или никогда. Медиум понимала, что если Генрих когда-то и расскажет ей всю правду, то именно сейчас, пока он сломлен и его выбитые её напористостью двери не закрыты.       – Это долгая история, – пытаясь отмахнуться и не рассказывать всё, что неминуемо вызовет у него прежнюю боль, делающую его уязвимым, сказал на выдохе Шварц, но Анна, практически перебив его, тут же атаковала своим упорством.       – Я не тороплюсь, – звучало, как приказ, и это заставило Генриха улыбнуться при понимании, что его же оружие обернулось против него самого, а он не в силах этому противостоять.       Возможно, и правда пришло время, спустя пять лет, не просто хоть кому-нибудь, а любимой женщине доверить свои чувства, свои эмоции и своё прошлое. Хоть это и было весьма трудно заново не только вспоминать, но теперь и рассказывать историю своей семьи, начав с истоков, а точнее с рассказа о чёрной розе, но Шварц сделал это ради той, кому он просто не мог не доверять.       Слушая рассказ с непроницаемым лицом, даже не дыша, Анна неустанно твердила себе только одно: «Понятно». После каждого случая, начиная с семейной сказки и заканчивая мотивами создания нового ордена с более решительной целью, она говорила это слово «понятно»: такое короткое и такое близкое по значению к слову «жаль».       «Чёрная Роза». Отдав дань уважения своим предкам и упомянув о той, чья смерть стала последней каплей его разочарования в людях, Генрих создал из старого тайного общества абсолютно новое, преследовавшее совершенно иные цели. Его отец был главой ордена, целью которого было избавление от лживых, корыстный и себялюбивых мерзавцев у власти, сын же стал тем, кто пошёл по стезе более глобальной цели – переделки мира. И все его мотивы были понятны и ясны для сердца, но не разума, которым Анна, слава духам, всё ещё владела, в отличие от Шварца, который не мог снять с глаз пелену и осознать очевидное.       – Мне очень жаль тебя и твою семью, но... – начав со стандартных фраз утешения, что отозвалось на губах Генриха разочарованной улыбкой, однако шокировав его этим союзом «но», который был совершенно неожидан в данном предложении, после больше получасового рассказа сказала девушка, видя, как парень замер, перестав дышать и ожидая её продолжения, – я всё равно не понимаю, за что ты ненавидишь Дитела. За его профессию?       – Все полицейские лживые, лицемерные, дорожащие только своей жизнью и... – без надрыва, но с явной неприязнью начал Генрих перечислять, мягко говоря, недостатки служащих правопорядка.       – И именно поэтому Дител, являясь таким лживым, лицемерным и дорожа только своей жизнью, изо всех сил противостоит тебе, защищает своих друзей и деревню? – в одном предложение смешалась и усмешка, и встряска, чтобы он очнулся от поглотившей его ненависти, которая не давала разглядеть очевидное. Именно из-за этих слов, которых ему ещё никогда и никто не говорил, Генрих взглянул на девушку с немного испуганным и не понимающим взглядом. – Вот оно, в чём дело, – забыв о том, что надо держать дистанцию, Анна, наконец, докопалась до правды и теперь без осознания своих действий давила по педали газа. – Ты видишь в нём отрицание своих убеждений. Он каждый раз доказывает тебе обратное, поэтому ты и злишься.       – С каких пор ты защищаешь его?! – вырвал Генрих своим резким и очень раздражительным голосом Анну из эйфории её мыслей. Она резко взглянула на него и поняла, что переступила черту дозволенного и безопасного, поэтому нужно было срочно что-то придумать. Что-то, что не просто успокоит его гнев, который теперь ощущался за версту, но и вернёт прежнее доверие.       – Я не защищаю его, я говорю всё, как есть, – взяв себя в руки и обуздав свою ненасытность, с подражающими парню величием и статью ответила Анна, решив на этом остановиться, пока она действительно не сделала всё ещё хуже – она и так достигла сегодня многого. И это «многое» абсолютно поменяло её взгляды о человеке, стоящем перед ней. – Я буду с тобой при любом твоём решении, – она нашла те слова, которые вселили в парня уверенность в её якобы верности ему, и, судя по расслабившемуся телу парня и отведённым в сторону глазам, девушка сказала то, что нужно. – Но я хочу, чтобы ты ещё раз хорошенько подумал, – на лице Генриха в тот момент было отрицание всего, что предлагала ему жена. – В конце концов, твой сон, – последовало продолжение речи, которая снова заставила парня замереть на месте, – это может быть предостережением о том, что ты разрушаешь самого себя, – она увидела, как его глаза, теперь наполнившиеся сомнением и задумчивостью, поднялись и посмотрели в её серьёзный и пытающийся перенастроить его жизненный компас взгляд. – А я не хочу, чтобы ты сгинул бесследно, – а вот эти слова были, как контрольный в голову, ещё оставляя место для добивания уже погибших, уверенных в своей правоте взглядов. – С этого дня знай: я не только твоя жена, но ещё и твой друг. И, как друг, я прошу тебя: подумай обо всём. Возможно, мир, который ты хочешь перестроить за счёт опасной и непредсказуемой силы, не стоит таких рисков, а подправить все шероховатости в твоей власти – стоит только захотеть.       После этих слов, которые уже самим началом удивили аристократа, не понимавшего для чего она сказало слово «друг» при их-то отношениях, Анна ушла обратно в комнату, оставив на балконе растерянного, ничего не понимающего, но самое главное – сомневающегося Генриха. Она же зашла в пустую комнату, улыбаясь и впервые радуясь, что судьба свела её с таким человеком, который просто запутался в себе, но при других обстоятельствах мог бы стать для неё действительно хорошим и чуть ли не лучшим другом.       Теперь она была уверена: все ошибаются. Патчи и Лайсерг борются за правое дело, но кроме борьбы они не знают других методов. Генрих борется ради своих убеждений, которые были следствием череды ужасных в его жизни событий. И только она теперь знает правду обо всём и всех, и в её силах исправить ошибки и наладить понимание.       Вздрогнув всем телом и чуть не вскрикнув, когда она чуть не наткнулась на вышедшего из коридора Вальдемара, перемещавшегося по особняку, словно тень, Анна поняла, что спокойно ей до кухни не добраться.       – Простите, госпожа Анна, – немного склонил голову Вольф в знак уважения к жене главы ордена.       Хотя нет... есть ещё непознанные личности в её пазле, которые шатаются по коридорам и пугают даже такого стойкого человека, как она.       «Чтоб тебя полтергейст задрал», – чисто по-шамански выругалась в мыслях Анна, гордо вздёрнув нос и пройдя мимо без лишних извинений с её стороны и акцента на подозрительных личностях.