Лучшие друзья

      Если б люди только могли знать, какие чувства и эмоции они испытают от своих действий в будущем. При таком раскладе, наверное, многого можно было бы избежать, чтобы спустя года не сожалеть так, как это делал довольно пугающий своей аурой и внешним обликом мужчина, совершенно не заботившийся с того рокового вечера о своём виде, ведь, по сути, ему больше не было нужды кому-то нравиться. Единственный человек, ради которого он мог бы за собой следить, теперь покоился в могиле, а душа этой прекрасной девушки так и ждала своего часа воскрешения.       Переносясь мыслями на семь лет назад, Вальдемар смутно припоминал себя более молодым и более наполненным жизнью, однако, несмотря на то, что всё его прошлое было, как в тумане, он отчётливо помнил тот момент, когда сорвался и допустил ту самую большую в своей жизни ошибку, что разрушила и его самого.       На улице города Штранде стоял морозный вечер декабря. Землю покрывал пушистый и скрипучий снег, который начал выпадать ещё в середине ноября, а сейчас лежал на земле огромными сугробами. Во дворе особняка Шварцев не было слышно ни смеха, ни голоса, так как мороз был действительно трескуч и заставил домочадцев древнего и многоуважаемого рода попрятаться в доме, где можно было найти согревающий камин, создающий тепло и уют, а также кружку горячего шоколада, так ярко дарующий душе чувство зимнего настроения.       Однако подобные мысли были слишком возвышенными для тех семи главных человек, которые, несмотря на низкие температуры, съехались из разных уголков планеты, чтобы обсудить планы на предстоящий новый год. Обсуждались видные политики, высказывалось недовольство теми, кто погряз в алчности и коррупции, но, увы, три или даже четыре часа заседания пролетели для главы ордена – Герберта Шварца – уж как-то слишком незаметно. Он не услышал ни слова из вышесказанного, лишь в конце заседания сказал, что всё обдумает, хотя толком ничего не слышал, однако сейчас для него это было неважно. Неважным было даже мнение окружающих, что уж там говорить о многовековом ордене его семейства.       Когда все члены ордена и приверженцы начали расходиться по гостевым комнатам, чтобы не ехать, на ночь глядя, в аэропорт, последним из расходившихся выходил ещё довольно молодой мужчина лет двадцати восьми, высокого роста и мрачного, с первого взгляда, вида. Он заметил, что за овальным столом, стоявшим по центру подвальной комнаты, которая являлась штабом ордена, так и остались сидеть двое: Герберт Шварц, а также его лучший друг и «правая рука» – Себастьян Вайтвуд.       Вальдемар не стал оставаться, зная, что, по сути, он не имеет права вмешиваться в их разговор, однако он всегда предпочитал знать, что происходит с лидером, преданность которому была безгранична. Именно поэтому Вольф лишь вышел за чугунную мощную дверь чёрного цвета и остановился, прислонившись спиной к стене и слыша абсолютно каждое слово собеседников.       – Что с тобой происходит, Герберт? – с относительной тревогой задал увесистый мужчина солидного вида вопрос, мучавший его на протяжении всего совета. Он не мог не заметить того, как Шварц совершенно отрешён от мира и не сводит взгляда с висевшего на противоположной стене гобелена с письменами, понятными только ему и объекту его постоянных мыслей. – Ты уже не первое заседание проводишь в абстракции. В ордене начинают поговаривать, что ты совершенно забросил дела.       – Возможно, они и правы, Себастьян, – не сводя взгляда с одной точки, туманно ответил мужчина, в глазах которого было видно разрушающее его изнутри мученье.       – Это всё из-за Генриха? – с пониманием, но в то же время с неуверенностью произнёс Вайтвуд, получая в ответ несколько молчаливых кивков головой и тяжёлый выдох, заставивший прикрыть глаза Шварца.       – Три года, Себастьян. Прошло уже три года с тех пор, как я рассказал ему правду об ордене, – Герберт откинул голову назад, касаясь затылком высокой и резной спинки стула, так похожего на трон. – Но не было ни дня, чтобы я не увидел презрения в его глазах, когда он смотрит на меня, – англичанин не перебивал своего друга, а лишь внимательно слушал и кивал головой, выражая понимание. – Я надеялся, что со временем он остынет и поймёт нас, но, увы, с каждым годом он ненавидит меня всё сильнее и сильнее.       – И что ты намереваешься делать с этим? – поставив локти на столешницу и положив подбородок на сцепленные в замочек руки, задумчиво спросил Вайтвуд, видя выход только в одном: к чему и вёлся весь этот разговор.       – Пойми: я не хочу потерять сына, – прозвучало это объяснение, словно слово «извини» из уст Шварца. – А для этого мне придётся распустить орден.       Последние слова колкой болью пронзили разум стоящего за дверью и всё слышавшего человека, до последнего вздоха верного идеалам ордена, которому служило не одно поколение его семьи. Взгляд Вальдемара расширился, хотя зрачки так противоречиво сузились, воздух в лёгких стал невероятно тяжёлым, а паника с лихвой охватила его сознание. Одна лишь мысль о роспуске ордена заставляла его сердце крошиться в пыль, думая о том, что же станет с миром без их тайного контроля.       – Я думаю, что это будет для всех правильным решением, – внезапно послышались ответные слова Вайтвуда, который не предпринял попытки отговорить Герберта, а лишь понял его и поддержал, делая ситуацию ещё более тяжёлой, – ведь я тоже хотел уйти из ордена.       – Ты? – немного удивился Шварц. – Почему?       – После смерти Эмили Сара очень часто остаётся одна, а время, которое я трачу на орден, вполне могло бы с большей пользой пойти на мою любимую дочь, – Себастьян невесело улыбнулся, было видно, что ему тоже тяжело далось это решение, но, как и для Герберта, семья была для него дороже всего на свете.       – Хм... – с неким облегчением выдохнул Шварц, – видимо, это действительно лучшее решение.       Лучшим оно было только для англичанина и лидера ордена, оставшихся наедине со своими мыслями. Что же касается остальных, то все их недовольства подобным решением скопились в одном человеке, который стал незамедлительно подниматься на первый этаж особняка, при этом думая как можно быстрее о том, как отговорить Герберта Шварца от этой ужасной затеи по роспуску ордена.       Выход из данной ситуации Вольф, несущийся по коридорам огромного особняка и преодолевающий лестницу за лестницей, видел только в одном: он должен был сам поговорить с Генрихом, чего бы ему этого не стоило. Пускай потом у него будет много проблем за свою вольность, но, только убедив Шварца-младшего, был шанс на спасение и продолжение жизни ордена, а значит и всего мира.       Поворот. Один, второй. До цели, а точнее до комнаты Генриха оставалось преодолеть всего лишь несколько комнат, однако непредвиденная «ситуация», в глазах которой, как всегда, было безудержное веселье, а на губах – детская непосредственная улыбка, вдруг пресекла на корню все планы Вальдемара. Дверь левой комнаты на третьем этаже внезапно открылась, прежде чем Вольф успел до неё дойти, и оттуда с особым энтузиазмом выбежала молодая девушка, взглядом ищущая кого-нибудь взрослого и подходящего.       – Очень кстати! – наскочив на мужчину, которого она начала толкать к себе в комнату, обрадовалась юная Роза Шварц тому, что она так удачно наткнулась именно на Вальдемара, с которым у неё за последние несколько месяцев наладились довольно дружеские и доверительные отношения. Она сама себе удивлялась, но всё же получалось так, что есть вещи, которые она смогла рассказать только ему, а это что-то да уж значило. – Ты поможешь мне в одном важном деле, – затолкав в комнату и закрыв дверь, совершенно не волнуясь о том, как это будет выглядеть со стороны, с воодушевлением сказала девушка.       – Роза, простите, но я сейчас очень занят, – поражаясь тому, как этот хрупкий цветочек смог побороть его, – крепкого и сильного мужчину – сразу остудил её напор Вальдемар, который за последние три месяца всё же поддался очарованию молодой госпожи и доверил ей своё сердце. Может быть, и не до конца, потому что она ещё не знала о его чувствах к ней, может быть, он и соблюдал дистанцию, но в итоге он всё равно практически сумел преодолеть порог формального обращения к ней, разумеется, в пределах их личного разговора. – Мне нужно поговорить с вашим братом, – ответил Вольф на вопрос немой брови, изогнувшейся от требования пояснить: какими-то это делами он занят.       – Я бы на твоём месте вообще с ним не разговаривала, – надув губы, вздёрнула нос Роза от обиды к собственному брату. Таковое поведение всегда жизнерадостного ангелочка смогло за один миг сбить весь воинственный настрой Вальдемара, переключившего своё внимание к проблемам юной госпожи.       – Что-то случилось? – с подозрением сузил взгляд мужчина, на что девушка, недолго думая, а лишь выжидая этот момент, начала высказывать своё возмущение и обиду.       – Он просто жук навозный, на которого плюнули верблюды! – в максимальную силу выругалась Роза, которая в принципе никогда не употребляла ненормативную лексику, но обладала большой фантазией. – Представляешь: я попросила его помочь мне с вальсом, а он отказался!       – С вальсом? – немного удивился Вальдемар. – А к чему вдруг такая срочность?       – Ну как же, – в ответ удивилась Роза его недогадливости, – мы же завтра едем в театр, а потом на приём к Рихтерам, вдруг меня кто-нибудь на танец пригласит, а я хоть и умею танцевать, но освежить в памяти не помешало бы, да и... – внезапно тараторившая без умолку девушка вдруг прекратила свою последовательную мысль, заметив то, как лицо Вальдемара выражает неловкость. – Что? – не понимала Шварц, что такого не может или даже боится сказать Вольф.       – Роза, я... не хочу Вас расстраивать, но завтра поедут только ваши родители, ну и я, соответственно, с охраной, – говоря это, мужчина видел, как планка настроения юной госпожи плавно и очень целенаправленно падает вниз в уныние. – Вы и Генрих останетесь дома.       – Тц... – обидчиво цокнула язычком девушка, оттопырив нижнюю губу и расстроившись из-за сорванных планов. – То есть никого веселья... опять.       – Ну что Вы, Роза, – при одном взгляде на это милой личико в глазах сурового со стороны мужчины зарождалась нежность. Можно ли было сказать, что он влюблён до потери разума? Нет, определённо нет. Вальдемар, увы, никогда не терял головы, даже от любви, но то, что он испытывал сильные чувства к этому нежному «созданию», и он бы хотел видеть в ней свою супругу, было очевидным фактом. Вот так вот и получалось: ему нужна была именно такая девушка, которая сможет подарить ему нежность, заботу и самое главное – уважение и доверие. – У Вас ещё будет много приёмов, – но, кажется, эти слова не сильно-то приободрили приунывшую и расстроенную девушку. Тогда Вольф сделал то, что первым пришло ему в голову. – Но всё же потренироваться никогда не помешает, – он протянул ей свою раскрытую ладонь, тем самым говоря, что готов уделить ей своё время, сделать её желание потанцевать явью и закружиться в нежном вальсе.       Лукаво и даже игриво подняв взгляд на своего друга, потому что вряд ли она воспринимала их отношения, как нечто большее, Роза улыбнулась и быстро вложила свою ладонь, тем самым принимая приглашение. Всё происходило слишком быстро, он едва положил свою руку чуть выше её талии, так как всё ещё соблюдал границу дозволенного, как молодая госпожа уже в нетерпении начала наступать.       – И раз... – начала Шварц с воодушевлением счёт, только в итоге натолкнулась на непоколебимого и спокойно её остановившего Вальдемара. – Что? – не поняла Роза причин его остановки.       – Роза, в вальсе ведёт мужчина, а не женщина, – с абсолютной невозмутимостью произнёс Вальдемар, от природы выглядевший угрюмым, однако это не пугало юную госпожу, которая лишь закатила глаза и сделала мужчине одолжение, уступив место ведущего. Конечно, она знала то, как танцуют вальс, но она была бы не она, если бы не шла вопреки правилам. – Итак, раз, два, три, – сделав шаг вперёд, задал начало движениям Вольф, считая вслух и стараясь сам вспомнить все тонкости этого танца, ведь, если честно, давно он не вытворял подобного. – Раз, два, три, – отход назад, – раз, два... тшшш! – но его сосредоточенность была прервана тем, что Роза вдруг наступила ему на ногу, тут же засмеявшись.       – Ой, прости-прости, – она вела себя, как кокетка с веером, и её «прости» больше было похоже на попытку раззадорить нудного и слишком напряжённого мужчину.       – Ничего, – хоть наступила она и не со всей силы, но попала прямо по костяшке, что не могло не причинить боли. – Давайте продолжим, – поняв, что это была не случайность, но не поведясь на это детсадовское поведение, вежливо произнёс Вальдемар, на что также хихикающая девушка лишь с несерьёзностью проявила готовность к продолжению танца. – Итак...       – Раз, два, три. Раз, два, три, – перехватив инициативу счёта, начала вальсировать вместе с мужчиной Роза, на лице которой явно читался тайный замысел. Она считала и считала до трёх, задавая правильный темп и кружась с Вольфом по квадрату её свободного места в комнате, а она была отнюдь не маленькой. Всё казалось слишком милым и до такой степени сказочным, что у Вальдемара рефлекторно сработало подозрение к тому, что сейчас где-то обязательно сработает закон подлости, но тем не менее его внимательность и настороженность не смогли ему помочь. Молодая госпожа в очередной раз всё же наступила ему на ногу, заставив мужчину согнуться и зашипеть, и он с этим ничего не смог поделать.       – Ох, прости ещё раз, я такая неловкая, – едва сдерживая себя, чтобы не рассмеяться вслух, совершенно провалилась, как актриса, Роза, давая понять Вальдемару, что она делает это специально, и он, кажется, даже знает зачем.       – Вы решили меня травмировать, чтобы и я завтра с Вашими родителями не поехал? – не разгибаясь и потирая место ушиба на ноге, выдвинул свою гипотезу Вольф, однако когда он поднял взгляд на девушку, хихикавшую над ним, он увидел такое бессовестное и абсолютно безвинное кивание головой, которое шло в комплекте с поджатыми губами и едва сдерживаемым смехом. Однако с течением минимально прошедшего времени они всё же оба рассмеялись над этой ситуацией, чувствуя, как на сердце легко и светло от этой опять-таки по-детски игривой ситуации, которая, увы, стала началом конца всему, что до этого момента было мило и дорого.       – Роза, ты не видела Ген... – внезапно, словно цунами посреди солнечного дня, дверь комнаты молодой госпожи Шварц отворилась без предварительного стука, и на пороге застыл глава семьи, не успевший договорить имя сына.       Его всегда спокойный взгляд голубых глаз внезапно стал бушующим приливом. Он видел лишь факты того, что сначала он услышал смех из её комнаты, а теперь застал её и Вальдемара – своего верного соратника – в одной комнате, причём Вольф так и держал юную госпожу чуть выше талии.       Разобраться, в чём дело, стало вдруг жизненно необходимо, и, судя по суровому лицу отца, Роза тут же оценила всю ситуацию трезвым взглядом с позиции взрослой, понимая, о чём подумал её весьма консервативный отец.       – Папа, я сейчас всё объясню, – даже не совершая ничего такого, о чём подумал её отец, но почему-то внезапно почувствовала страх девушка, однако не за себя, а за учесть Вальдемара, который уж точно был ни в чём не виноват.       – Роза, выйди, – не сводя пристального внимания с опустившего взгляд в пол Вальдемара, буквально приказал своей дочери Герберт, своим тоном давая понять, что если она возразит, то дальше последует его гнев.       Разрываясь от желания помочь Вальдемару, пострадавшему по её милости, и всё же боясь ярости отца, Роза всё же удалилась за дверь, молясь только об одном: чтобы всё прошло хорошо, и её отец поверил Вальдемару, который, как она думала, разумеется, всё объяснит.       Вопреки всему Вольф не спешил с ярыми оправданиями и низменными поклонами, дабы всё объяснить. Едва дверь за взволнованной не на шутку девушкой закрылась, Вальдемар медленно, но уверенно поднял свой взгляд, встречаясь с Гербертом на напряжённо коротком расстоянии. Он не спешил говорить, хотя злившийся лидер своим видом давал понять то, что в его же интересах лучше объясниться, но было в этом моменте что-то, что заставило Вольфа впервые не ощутить чувства преданности и покорности, а лишь злобу за то, что лидер ордена априори гневался на него без разъяснения причин.       Даже если бы, допустим, всё было именно так, как он подумал, что в этом такого страшного? Ему не захочется видеть в составе своей семьи плебея, хоть и имеющего права, но всё же верного до мозга костей? И снова это порождало одну лишь злобу. За свою преданность Вальдемар не требовал и не желал ни благодарностей, ни денег, он лишь хотел нормального и равного отношения к себе, что зачастую было весьма и весьма не так.       – Объяснись немедленно, – устав ожидать и своим гневным, но всё же весьма тихим голосом дав понять, что он крайне недоволен происходящим, начал требовать объяснений Герберт. – Что ты делал в комнате моей дочери?       – Сэр, я помогал ей в практике вальса, только и всего, – с абсолютным спокойствием, что весьма и весьма раздражало, ответил на заданный вопрос Вальдемар.       – А с какой стати? – снова указывая «слуге» на его место в низших слоях общества, высокомерно поднял лицо Шварц. – У неё есть учитель по танцам... В крайнем случае, я с Генрихом.       – Извините, сэр, я просто хотел помочь, – решив замять тему, чтобы усмирить гнев лидера, да и свой собственный, извинился за произошедшее Вальдемар, и, судя по тому, как Шварц сложил своё оперение и немного осунулся, у него это получилось, хотя никто из них даже не подозревал, что этот миг стал коренным переломом в их отношениях.       – Чтоб я больше не видел тебя рядом с моей дочерью, – первый выстрел в сердце. – Знай своё место, – и вот он, прозвучал второй мощный выстрел, который убил в Вольфе всё живое и умеющее понимать. Он совершенно обезумил от этих слов, которые будто в дерьмо окунули его с головы до ног. Он плотно сжал зубы, чувствуя, как тело начало трясти от ярости, а уже давно накопленные обиды дали о себе знать.       Вальдемар не был рабом или слугой во времена былых веков. У него было такое воспитание, базирующееся на преданности людям, чьи идеалы он защищал, как свои собственные, но это не означало, что его верностью и послушанием можно было пользоваться в неразумных пределах. Последние слова Шварца дали Вольфу окончательное представление о том, что он из себя представляет в глазах лидера. Он ничтожная собачонка, которая верно служит и не имеет права укусить хозяина, однако Герберт, видимо, абсолютно забыл о том, что стоит ценить то, что имеешь и можешь потерять. В данном случае он потерял не только верность, но и уважение Вольфа к себе.       – Сэр, можно задать один вопрос? – сузив взгляд, произнёс с надрывной уверенностью Вальдемар, заставив Шварца развернуться с яростью в глазах, однако и это не остановило Вольфа, которому уже было плевать на всё. – Почему Вы так не хотите, чтобы я был с Вашей дочерью?       – В каком смысле «был»? – даже голос мужчины затрясся от гнева. – Ты что вообще имеешь в виду?       – Именно то, что Вы и подумали... сэр, – ни на секунду не отводя взгляда от лидера ордена, уверенно произнёс Вольф. – Я бы хотел жениться на Вашей дочери, когда она достигнет совершеннолетия.       Возможно, эти слова были ошибкой. Возможно, этот поступок проявления своей силы противостояния стал точкой невозврата. Но Вальдемару было откровенно всё равно на будущее, он хотел знать правду, чтобы окончательно убедиться в своём решении.       – Ты вообще осознаёшь, что ты сейчас сказал? – с глубоким презрением и невероятной ненавистью едва слышно произнёс Герберт сквозь плотно сжатые зубы. – Ты кем себя возомнил?! – теперь агрессия была отчётливо слышна даже в конце коридора. – Думаешь, что если я позволил тебе стать членом ордена, то ты можешь и в мою семью войти?! – как и ожидалось, снова указал Шварц на плебейскую родословную Вальдемара, который призывал себя лишь к одному – к спокойствию.       – Но ведь ордена скоро не станет, так? – совершенно осмелел и забылся Вальдемар, что ярко отразилось в широко распахнутых глазах и тяжёлом дыхании лидера.       – Я смотрю: у тебя страх пропал, – поняв, что их разговор с Себастьяном был подслушан, не мог найти успокоения Герберт. – Что ж, у тебя два выхода: либо ты пойдёшь и проспишься, либо собирай свои вещи и убирайся к чертям собачьим, ведь там тебе самое место!       Эти слова смогли пронестись и не потеряться во времени через долгие семь лет. Сейчас же в мыслях мужчины, в тот злосчастный день униженного и доведённого до состояния безграничной ненависти, появилось сожаление, ведь он не смог сдержаться и совершил преступление против своих идеалов. Вальдемар с рождения считал, что орденом может управлять только наследник рода Шварцев и не только из-за их тайных знаний, однако не это остановило его руку снова, и не это позволило ему оставить Генриха в живых.       Он испытывал чувство безграничной вины лишь перед одним человеком, которого теперь не было рядом с ним, словно в наказание за то, что он защитил свои собственные амбиции и гордость. Только ради этого прекрасного создания, в память о ней, он не давал себе права сорваться, как в тот раз. Вальдемар твёрдо дал клятву себе, что не убьёт Генриха, если обстоятельства не вынудят его к этому, но с появлением медиума в жизни ордена соблюдать это обещание не столько перед самим собой, сколько перед памятью и верностью Розе, стало гораздо... гораздо труднее.

***

      «Простите, что?» – появилась первая мысль после того, как разум северянина прекратил свою деятельность на несколько минут, причиной чему стало шокирующее всех признание Рена Тао.       Все из присутствующих и даже инопланетный разум прекрасно знали, что из себя представляет этот человек, подвергшийся испытанию сердца, души и предстоящего разума. С сердцем всё было предельно просто, хотя и не могло обойтись без притеснений гордости, однако его душа, лезть в которую, как верно подметил Юсуи, не следовало, была предметом тёмным и, как оказалось, многоликим.       Слова шамана, так уверенно произнесённые вслух, застыли в воздухе и с периодичностью в пять секунд снова и снова звучали в голове его друзей, которые были потрясены до глубин их душ.       Йо стал единственным, кто видел Рена намного глубже, чем другие. Он прекрасно знал, что таится за этими подтекстными и явно недораскрытыми словами, будучи без промедлений принятыми всерьёз только одним человеком, который и подал первые признаки реакции на произошедшее.       – В каком смысле у тебя нет лучшего друга? – Трей был готов разорваться и от злости, и от непонимания человека, которого он всё же считал своим другом. Он облегчил Кларуму работу, потребовав от Тао объяснений, ведь это был довольно туманный ответ, однако Рен даже не обернулся к северянину, для которого сейчас его ответ был жизненно важен.       – В том смысле, тупоголовый, что очень трудно выбрать лучшего из лучших, – попытался Рен максимально безопаснее для собственной гордости объяснить одну простую истину: он не может назвать кого-то среди них своим лучшим другом, потому что они все его лучшие друзья.       Бытует мнение, что лучшим другом может быть только один человек. Всё это довольно относительно, ведь каждый человек сам может решить для себя, кому он готов открыть свою душу, которая будет накрепко привязана к другой сильнейшими узами дружбы, и не всегда такая связь бывает одна. Да, возможно, не будет в коллективе такого, что все будут равно общаться друг с другом, но, похоже, у Рена было своё мнение относительно этого вопроса, только вот высказать его и тем самым раскрыть свою душу было гораздо тяжелее.       – Хочешь сказать, что у тебя несколько лучших друзей? – честно говоря, даже не надеясь на то, что его имя тоже окажется в списке, но всё же решил уточнить Лайсерг, особенно видя, как северянин ещё сильнее запутался в размытых намёках Тао.       – Какие ж вы все тупицы, – перед тем, как ему всё же придётся объясниться, выстроил защиту Рен.       – Э, я тебя прекрасно понял, – улыбнулся Йо, не понимая, почему он попал под общий список, хотя, наверное, дело было всё в том же принципе неделимости.       – В каждом из вас есть то, что я ценю, и то, что меня раздражает, – не поворачиваясь лицом к друзьям ни на дюйм, начал свою исповедь Рен, уже даже немного подзабыв об испытании Кларума, который вёл себя довольно тихо. Шаману уже давно было пора объясниться со всеми, только вот смелости не хватало, да и гордыня не позволяла ему этого. – Но я принимаю вас такими, какие вы есть, это и делает вас моими лучшими друзьями, – абсолютная тишина после этих слов давала Рену понять, что позади творится полнейшее безумство чувств, разрывающих сердца друзей. – И выделять из всех вас кого-то одного, – тяжело выдохнув, решил поставить Тао точку в этом вопросе, – это то же самое, как выбирать, что важнее: рука или нога.       – Ты сказал «из всех»? – не смог сдержать своего удивления Дител этим словосочетанием, которое так опасно, но всё же правдиво дало надежду.       – Из всех, – с недовольством пробубнил Тао, с ужасом думая, что сейчас происходит за его спиной. Странным было лишь одно: смех северянина вот уже несколько секунд не доносится до него, в отличие от ненатурального всхлипа байкера, из-за которого по телу Рена пробежался неприятный холодок, переросший в смущение.       – Дай я тебя обниму! – кинулся Умемия к открывшему свою душу шаману, однако тот едва смог от него увернуться.       – Я знала, что ты не такой, каким хочешь казаться, – поджидала с другой стороны Юи, уже раскинув руки для объятий.       – Да что б вас всех! – снова увернулся Рен, но от очередной засады выпучив глаза и заорав на весь лес. – Дител, пошёл к чёрту!       Стоя всё на том же месте и искренне посмеиваясь над друзьями, чьи нежности к Рену просто зашкаливали, Йо впервые за несколько прошедших дней испытал лёгкость на душе, стало как-то спокойно, и, честно признаться, многое приобрело свои истинные оттенки и краски. Возможно, так на него повлияли слова друга, который спустя годы взял на себя роль проповедника дружбы, и, как когда-то сам Йо, напомнил ему о том, что же такое есть дружба. Ценность дружбы в том, что с обидами и препятствиями на пути нужно бороться сообща, а не друг против друга.       Эти мысли пока только слабыми отголосками, но всё же проникали в сознание Асакуры, посмотревшего в сторону и увидевшего ещё одного человека, для которого тоже заново открылись глаза на отношения.       – Ты в порядке? – немного улыбнувшись, спросил Йо, видя, что Юсуи даже отвернулся на сто восемьдесят градусов, чтобы не показывать своих чувств собирающихся в глазах.       – Нет, – коротко ответил северянин, губы которого ещё сильнее сжались в одну полоску. – Чувствую себя паршиво.       – Из-за того, что сомневался в нём? – со сто процентной уверенностью произнёс Йо, увидев лишь, как северянин лишь три раза кивнул. – Все мы заблуждаемся, – как-то даже философски ответил Асакура, взгляд которого по чистой случайности упал на Дитела, смеющегося вместе с байкером и девчонками над красным, как помидор, Реном, – все мы совершаем ошибки.       – Да отвалите вы уже от меня! – сто раз пожалев о раскрытии своей души, сложил руки на груди Тао, повернувшись лицом к Кларуму, который лишь скромно посмеивался над этой милой картиной. Кажется, все ребята, включая даже самого Тао, уже даже сумели подзабыть о том, что когда-то единорог был весьма недружелюбно настроен к вспыльчивому шаману. – Давай уже последний вопрос!       – Но я ведь ещё не сказал, что его слова были правдой, – резко отрубил Кларум концы счастья друзей, которые в унисон с Реном изменились в лице.       – Ты хочешь сказать, что Рен соврал нам? – не понимала Сели, как такое вообще возможно после такой искренности.       – Нет, он сказал правду, просто вы слишком спешите, – напомнило о своём задиристом характере мифическое существо, рассмеявшееся в голос и заставившее друзей облегчённо и немного устало выдохнуть, натерпевшись этой нервотрёпки. Тао же пришлось сжать кулак, чтобы психологически удержать своё желание поколотить шутника.       – Давай дальше! – взбесился испытуемый шаман, который чувствовал себя, как рыба на разделочной доске. – Что там? Сердце, душа... А! Разум! – напомнил Тао своему экзаменатору о вопросе следующей категории.       – О, – оценил его рвение Кларум, прекрасно понимая, что Рен просто пытается сбежать от предыдущего откровения, ещё больше ущемившего его хладнокровный имидж, – ты уверен, что готов к этому вопросу?       – Уж что-что, а с мозгами у меня нет проблем, – излишне самоуверенно заявил Тао, даже не представляя то, что именно в самой уверенной части себя будет самое большое испытание, которое приблизит его к фиаско и полнейшему краху.       – Что ж, – снова все ребята вернулись на свои места, а Кларум приготовился задать Рену последний и самый главный вопрос. – Представь себе такую ситуацию: твоя сестра и твоя любимая девушка одновременно попадают в опасность, угрожающую их жизням, – воцарилось молчание, хотя тревожные барабаны заставили взгляды друзей заметаться по сторонам. – Вопрос такой: кого ты спасёшь?       – Что за бред? – не смог сдержать Лайсерг своего возмущения и растерянности этим абсурдным вопросом.       – Да как так можно? – взмолилась Сели, схватившаяся за голову.       – Рен никогда не станет даже думать над этим! – как-то уж слишком неспокойно отреагировал суровый байкер, для которого подобный вопрос был абсолютно неприемлемым и как будто специально имеющим цель – столкнуть Тао с финишной прямой.       Но ни возмущения ребят, ни действительность абсурдности не заставили Кларума даже поднять взгляда на них. Вместо этого он лишь посмотрел на Рена с особым пристрастием и даже серьёзность, после чего произнёс:       – Времени тебе на решение этой проблемы – пять минут.       Лицо Тао не дрогнуло ни от вопроса, ни от отмеренного времени, которого мало на что могло хватить, он лишь пошёл куда-то вглубь леса, возможно, просто не желая слышать всё те же возмущения его лучших друзей по поводу того, что так и останется неизменным. Это был вопрос разума, и на него необходимо было дать ответ.