Шкатулка с пылевыми цветами

1. она хотела бы жить в романтик-порно, но получалось только в дурном ситкоме. ее мир был при этом ужасно полым и смешным до зубной оскомины. она тайно молилась статуе будды, сворачивая реальность в плоский фантик (может, мира и вовсе потом не будет, а у будды, камон, гарантия). в началке она старалась быть, как пони (ну как та — из эквестрии; с розовым мехом), но одноклассник слава ее не понял, и пошло понеслось поехало. после этого жизнь не несла восторга, а чем восторгаться, что она там любила? жизнь — это док, который можно расторгнуть, и компьютерное рубилово; скудный набор из функций, игрушка инди, зато слёз от нее, блин, на целый литр. она надела броню с принтом hello kitty и засыпала бездну глиттером. вот и всё, ситком так ситком, побежали — она типичный его герой-носитель. и если кому-то было вдруг ее жалко она отвечала: сосите-ка. 2. он хотел бы проснуться в той космо-книге — корабли, планеты и звездные манты, — но вместо того, став нелюдимцем диким, расхаживал в нелепой мантии. втыкал в дисплей видавшего виды тела, будто впал в кататонию, в кому, в стазис. просто его выдавало с макушкой тело; его подводила фантазия. весь его мир был сжат до размера карты: можно пройти пешком, но никак не сердцем. он читал философов, но не декарта (тот оправдывал вивисекцию). считалось, не спросишь с него, как с хама: говорил об империи, ксеносах, мехах, он к восьми годам переиграл в вархаммер, а к пятнадцати стал поехавшим. ладно, допустим, люди его обходят: фигня вопрос — такая будто потеря. он терпел их все свои жалкие годы. терпел как невроз, как истерику. но однажды он встретил её, заразу, вроде бы даже помнил, как ее звали. и сказал негромко впервые: здравствуй. а поймал на вздохе: — отваливай. 3. сколько было еще в тот безумный вечер, сколько еще подобного у них станет. если ты спросишь, то без вранья отвечу. так не любят, дурашка. врастают. знай, лав-стори — это не когда мир замер. не копипаста, не приторная душность. это то, что люди творят себе сами, сцепляясь нечаянно душами.