Последний шанс

Пепел Мустафара, казалось, впитался в его кожу, мышцы, кости, в глаза. Энакин думал, будто горел в одиночку. Но это было не так. На войне они стали братьями. Близнецы в Силе, имеющие слишком крепкую связь. Давно уже не «мастер и падаван». Если бы Совет узнал, Кеноби бы недолго осталось носить звание магистра. «Довольно. Я слишком устал. Война закончится, и я покину Орден», — так он считал. Волнения за бывшего ученика не было, кому, как ни Оби-Вану знать, что Герой без страха и упрёка с огромным удовольствием сменит джедайскую робу на одеяние принца-консорта. Они не обговаривали происходящее вслух. Выходит зря. Энакин не горел в одиночку, потому что Оби-Ван разделил эту боль пополам. Как и всё, на протяжении последних пятнадцати лет. Как на фронте, в тренировочном зале, в бою с ситхом, в кошмарном сне. «Наша судьба будет общей», — стало шестым пунктом в кодексе. И если Скайуокер их предал, преклонив колено перед Дартом Сидиусом, его верный друг оставался с ним до конца. До последнего вздоха. Чудовищно и печально. Вулканический пепел пропитал всю атмосферу погибающей планеты, укрыв весь мир плотной серостью, затемняющей даже ярость раскаленной лавы. Вечный, сухой туман, мелким крошевом скребущий носоглотку. Кеноби казалось — весь свет он оставил там. Мустафар превратился в самое яркое событие в его жизни. Слишком жаркий, слишком густой, тошнотворный, настолько болезненный, что там и должно было остановиться это изношенное, старое сердце. «Я слишком стар для этого. Сила, Квай-Гон, я больше не могу», — больше всего на свете ему хотелось, чтобы из глаз потекли слезы и смыли копоть с лица, сполоснули пространство под веками, вернув миру краски. Даже больше, чем пересохшее, обоженное горло желало глотка воды. Рана на плече нуждалась в обработке. Но он физически не мог подняться. Встать с ледяного дюросталевого пола, проползти два метра до медотсека, оторвать ладонь от мягкого ворса ковра. Мягкость. Приятное тактильное ощущение. Сосредоточить всё внимание на монотонном поглаживании затертой кремовой материи. Отпустить все мысли, воспоминания, чувства в Силу. Слиться с вечностью. Падме кричала. Энакин тоже кричал. Один лишь Оби-Ван Кеноби молча терпел. Главное, зачем? «Если бы я мог, уже охрип бы. И оглох. Наполовину ослеп. Сила, Эни… За что? За что?» Затем комната покачнулась, и магистр встал на ноги. Движения оставались плавными и грациозно-хищными, каждый шаг вдоль кристально-чистого, белого коридора. Серое лицо с покрасневшими белками глаз. Покрытое тёмными разводами, местами рваное джедайское одеяние, обугленный росчерк на левом плече. И мёртвое спокойствие в выражении. Падме кричала. Нужно выяснить «почему» — цель. Сначала миссия, потом чувства. Долг джедая. Храма больше нет. Наплевать. Смерти нет — есть только великая Сила. Боли нет — есть покой. Боли нет. Боли быть не должно. Это горе, отпусти в Силу, Оби-Ван. Отпусти в силу смысл всей твоей жизни и забудь. Привязанности всегда ведут на тёмную сторону. «Он предлагал тебе. Ты мог бы уйти вместе с ним… Никогда не поздно. У тебя появится достаточно могущества всё исправить. Другой ребёнок, другой Скайуокер, другое учение. И общая судьба, никто не сможет вам помешать, остановить. Давай, джедай, давай. Я рядом. Я помогу тебе забыть», — она ближе верной жены и надёжнее лучшего друга, соблазнительна и прекрасна, как сама смерть. «Не сейчас», — отозвался на игривое волнение джедай. Жена Энакина кричала всё громче. Начались роды. *** Картина фантасмагории. В дорогой яхте сенатора Амидалы, в специально оборудованном отсеке суетилось два дроида: акушер и полевой медик. Женщина выгибалась на операционном столе, тяжко дыша, надрываясь криком, тужась. Раздирала ногтями ладони и звала по имени, задыхаясь, того, кто не мог к ней прийти. — Энакин! Энакин! Пожалуйста, Энакин! Мужчина смотрел на неё тупым, остекленевшим взглядом запойного алкоголика. Наркомана, словившего приход. Или сумасшедшего психопата. В густые золотисто-рыжие волосы и светлую бороду вплелась седина. Синяки и морщины тяжёлой тенью исказили благородные черты. Амидала Наберрие могла бы звать на помощь до посинения, он не встал бы с подоконника. За окном бескрайняя пустота. Холодное пространство космоса, тьма, разбитая соцветиями звёзд. И сила, агонизирующая смертями сотен одарённых. Это атомная трагедия. Масштаб умирающей звезды, не меньше. Они всё гибнут и гибнут, яркими фейерверками под веками, взрывая душу последним всплеском светлой стороны. Просят о помощи. — Энакин! Пожалуйста… Он не мог умереть?! — роженица хватается за металлический поручень, приподнимается на локте, не обращая внимания на протестующий писк робота рядом. Её чайно-карие очи, обрамленные стрелками солёных ресниц пронзили ссутуленные плечи насквозь. — Оби-Ван, не молчи! — прорычала она, дитя разрывало её чрево. Акушер пиликал на бинарном, втыкая в судорожно напряжённое бедро иглу, пуская что-то в кровь. — Энакина больше нет, Падме. Мне жаль, — ответили губы Кеноби. Сознание его всё ещё полыхало, обугливаясь под порывистым ветром. — Нет, я не верю! Я не верю, Эни! Эни… — её голова безвольно упала, густые шоколадные косы разметались по синтетической поверхности, прерывистое дыхание ослабло. — Падме? — что-то похожее на волнение промельнуло в его голосе, — Падме?! Что с ней, как она?! — словно кто-то передернул рубильник и эмоции вынырнули из гиперпространства. Снесли внутренние барьеры, угрожая проглотить здравый смысл. Страх. Страх за неё, за ребёнка — за то последнее, что осталось от Энакина Скайуокера, самого светлого человека в галактике. — Мы её теряем. Она не хочет жить. Детей удастся спасти. Приступать к операции, магистр? — дроид бесстрастно светил линзами. Его металлический вопросительный тон ещё звенел в воздухе, когда многочисленные приборы-отростки начали работу. Длинный разрез внизу живота — кесарево сечение. «Дети. У Энакина двойня», — мысль вместо радости принесла ожидаемый ужас. Даже если только один из них окажется одарённым — это будет слишком для Оби-Вана. «Я не справлюсь. Сила, я не справлюсь с ещё одним… Только не снова», — перед внутренним взором встали сияющие летней лазурью глаза и озорная, мальчишеская ухмылка. И выбили из лёгких весь кислород. «Кто угодно, но только не я. Не снова.» — Как её спасти?! — Сенатор потеряла много крови. Мы пытаемся, но она просто не хочет жить. Вероятность остановки сердца… — Делайте переливание. Я буду донором. Полевой робот-медик качнул квадратной головой, будто бы всё понял по глазам джедая и проехал на своих гусеницах полшага. — Ваш организм измотан. Жизнедеятельность окажется под угрозой. Вероятность успеха крайне мала. В случае неудачи могут погибнуть оба пациента, — Кеноби продолжил методически складывать свой табард, пояс, положил на кушетку рукоять лазерного меча и взмахом руки предвинул второй операционный стол ближе к Падме. — В случае неудачи вы умрёте, — перефразировать дроид, подразумевая, что у магистра Кеноби закоротило платы. По расчётам полевого дроида, женщина должна была умереть ещё две минуты назад. — Не надо, Оби-Ван… Это Люк. А девочку будут звать Лея. — Вот сама им это и расскажешь, — выдохнул джедай, укладываясь поудобнее, позволяя игле войти глубже в вену. Облизнул сухие, потрескавшиеся губы и перевёл взгляд на колыбель, в которую акушер осторожно перекладывал запеленутые свёртки. Светло-голубой и нежно-розовый. Дети тоже кричали. И что-то такое внутри шевельнулось. Взять их у бесчувственной машины, укачать в трепетном объятии, утешить. Напеть ту колыбельную, без которой малыш Энакин не мог уснуть, в своё первое время, в Храме. Сердце лопнуло от элементарной в своей простоте идеи, мелькнувшей на краю разума, прежде чем всё, наконец-то, закончилось. «Я не доверю детей Энакина никому другому. Просто не смогу.»