Последний шанс

Часть III На руинах старого мира

Он тонул в смоле, пропитанный ею насквозь. Вязкая субстанция заполняла внутренности: полые органы, бронхи, вливаясь в вены и поры. Плавно и неотвратимо, нагреваясь. /Что со мной? Где я? / Тьма ощутимым давлением просочилась в череп. /А, Оби-Ван. Ну, здравствуй, мастер. Ты меня никак похоронил? Сколько раз повторять, так просто от меня не отделаешься! / /Энакин/, — с облегчением выдохнул в пустоту. Расслабившись и поддавшись знакомой на поверку энергии. «Хорошо, что ты в порядке», — усталость смешивалась с чем-то, что осталось далеко позади. А тут, в кромешной черноте, в убаюкивающем невесомостью мраке хорошо и спокойно. /Хочешь остаться, Оби-Ван? Ещё немного в блаженном неведении? Ну, я понимаю, лежи, дорогой. Отдыхай./ На затекшее, подергивающие мышцы плеч упали руки: правая — скелетообразное сочленение металлических суставов — всегда холодная и жёсткая, посылающая мурашки вдоль хребта, и левая — горячие, настойчиво-твёрдые пальцы с мазолями на подушечках, мелкими бледными шрамами, с вечными заусенцами у покоцаных ногтей. Стон вымученного удовольствия сорвался с губ. /Ох, Энакин! Это… Но, продолжай, пожалуйста, продолжай./ И они продолжали, настойчиво вдавливая негу в гудящую, напряженную до судороги спину. Между сведенных лопаток, чуть ниже к рёбрами и снова наверх. Наизусть заученным маршрутом. /Помнишь, что случилось, учитель? / /Нет/, — парил в вакууме, омываемый родной стихией самого близкого человека на свете. Как собственное отражение, тень. С металлических костяшек внезапно слетела искра и уколола над почкой. /Ай! / /Протез закоротило. Где ты, Оби-Ван? Я тебя не вижу./ Ммм… Но как же предыдущий вопрос? Что-то важное, о том, что было прежде, чем они очутились здесь. Кстати, где это «здесь»? Что это? /У тебя закрыты глаза. Открой их, давай./ — и какое-то неестественное нетерпение просочилось в подозрительно сахарный тон. Что-то не так. Пребывая в живом течении Силы, будь то глубокая фаза сна, кома или парная медитация, сосредоточиться — невероятный труд. Почти так же невыполнимо, как в дупель пьяным начертить карандашом ровную линию. И всё же, магистр попытался поймать ускользающую идею. Хоть бы за хвост. /Что происходит, Энакин?! / /Всё хорошо, отпусти волнение в Силу./ «Сила!» — удар под солнечное сплетение. Поток, в котором он тонул был цвета чёрного космоса. Без единого проблеска звёзд. Рука, массирующая затылок, тут же сомкнулась на глотке, безжалостно вдавливая кадык. /Где ты, Оби-Ван! Открой глаза, ублюдок! Сейчас же…/ /Дарт Вейдер… / — имя само вспыхнуло в памяти, вместе с запахом и горечью на языке. /Я больше никогда не смогу есть жареное мясо./ В ответ — рычание ранкора. Фантомная давка усилилась до хрустнувших позвонков. Хватка протеза в несколько раз привышает человеческие возможности — Скайуокер постарался, дорабатывая оружие. Смола пульсировала и нагревалась, перехватывая у Кеноби контроль над телом. Джедай закашлялся, зажмурив веки до пурпурных пятен. Резко сел — откуда-то издалека послышалось пиликанье приборов, торс ожгло раскаленной плазмой, по прессу соскользнула мягкая ткань простыни, стирая солёный пот. /Убирайся из моей головы! / Толчок собрал пригоршню света со дна Живой Силы и швырнул в туманное марево. Глубокий вдох распрямил зудящие лёгкие. /Не так быстро! Открой глаза! Где ты прячишься?! / — звук-объятие, камнем сдавивший грудь. Отчаяние, страх, ненависть, боль — призраки ситха, точащие общую действительность. Захват притягивает ближе, острее — зубами впился в бицепс, до металлической крови, только бы остаться рядом, увидеть, успеть, узнать. Выдрать нужную информацию из души бывшего друга. Без тени жалости и сожаления. Типичное скайуокеровское «Хочу». Работает неотвратимо, как земное притяжение. Кадр с выцветшей плетки вшивают в зрительный нерв. И плевать, что никто его туда не просил! Беременная девушка, подруга, беспомощно перебирала ногами в воздухе. Совсем как Сатин. Перламутровые ноготочки скребли по груди и челюсти, в животном ужасе, пытаясь избавиться от преграды. Жизнь в её чреве билась, прося прекратить. Перестать… Люк и Лея, ты мог убить их! /Их? Их двое?! Я отец?! / /Скорее выколю себе глаза, вырву язык и лопну барабанные перепонки в ушах, чем позволю тебе узнать, где они! Ты не достоин! / /Не тебе решать, Кеноби! Не после того, что ты сделал со мной, ублюдок! / «Предатель!» — рявкнул чужой голос в ушах. — Оби-Ван?! Очнись, Оби-Ван! — из реальности. Мужской, знакомый им обоим баритон. /Кто это?! / /Я сказал, выметайся!!! / /Стой, Оби-Ван, подожди! Падме!.. / — не без удовольствия впечатал собственный кулак в высокую скулу. /Не волнуйся, Вейдер, фигнал пойдёт к твоему новому имиджу. Жёлтый с синим прекрасно смотрятся вместе! / *** Когда джедай, наконец, очнулся — чуть не ослеп. В каюте свежо и светло — всё в бежевых тонах. Высокий потолок, роскошная витая люстра. Полукруг стен окутан кремовой, полупрозрачной тканью. В центре спальни — небольшой пруд с радужными рыбками и бирюзовой зеленью кораллов. « Где я?» — вопрос аукнулся дурным предчувствием, засевшим на подкорке: «Он не должен знать.» — С добрым утром. Хотя звучит, как издевательство, — кисть дернулась к поясу, но не нашарила ни ножен, ни меча. Одни бинты. — Здравствуй, Бейл? — голос лился патокой, зрачки уперлись в серебряную эмблему-фибулу, скрепляющую полы мантии на груди. Не республиканский герб. — Да. Я и никто иной. И я твой друг, Оби-Ван, — сенатор едва уловимо скривился, кивнув в сторону прикроватной тумбочки. На отполированном дереве мирно покоился подпаленный ремень с рукоятью родного себера внутри. — Да, конечно, прости. Я просто., — «чувствую себя загнаным зверем. И в каждом углу вижу предателя, а в шорохе слышу ситха», — не до конца свыкся с новыми реалиями. Какие новости? — Ничего хорошего. Храм разрушен, джедаи вне закона, имперцы оцепили все республиканские секторы. Я был вынужден заменить всех, кого только можно. Но даже так на моём корабле пол экипажа — клоны, Оби-Ван. Что случилось с вами? Каждое слово — игла ввинчиная под ноготь, . Сила вокруг, казалось, набросится и сожрёт. Настолько планомерно гасли в ней огни. От вопроса о других выживших сохло во рту. И от ещё более страшного: «Кого с нами больше нет?» Реалистичное: «На Совет даже не надейся, Кеноби. Никого, кроме тебя и мастера Йоды. Никого», — он гнал от себя, как смертный грех. — Мы шли за Энакином. Дартом Вейдером, так его теперь зовут. Он выполнял задание Императора. Полагаю, Торговая Федерация обезглавлена. Во всех смыслах выражения, — слепо уставиться на кисти рук, сцепленые в замок. И не думать. О шрамах, о лаве, о том, что… — Кто победил? — Я. — Энакин мёртв? — Нет. «Нет, он жив. Ему больно и страшно», — безостановочно дёргает в районе виска, выкачивая мозг через связь. — Ясно. Падме в порядке, если тебе интересно. Но спит. Ей ничего не угрожает, а вот дети… По-моему, мальчик — джедай. Он вздрогнул и потянулся помассировать переносицу, доведенным до автоматизма жестом. — Не джедай, одарённый. Они оба, но Лея достаточно слаба, в отличие от брата. Если ее способности не развивать, она сможет выглядеть обычным человеком. Я думаю, ей будет лучше остаться на Альдераане. — Лучше дождёмся, когда Падме придёт в себя. Я понял к чему ты клонишь, друг мой, но такое решать не тебе и не мне. У детей есть мать. «Да, точно. Моими стараниями», — натяжение наростало, чёрным щупом просачиваясь сквозь потекший заслон и колким, влажно-склизким шариком ткнулось в собственный череп. Кеноби поморщился, укрепив сдвоенные щиты. --… не смогла понять, что с тобой не так. Я рад, что ты очнулся. Ты же очнулся, Оби-Ван? Да, именно так, как магистр и чувствовал: болен, заражён. Смертельно ранен. — Я знаю, что со мной, Бейл. Пока беспокоиться не о чем. Собеседник нахмурился в недоумении, приподнявшись с резного стула, приставленного к изножью. — Заявление интригующее, но если добавить подробностей? — Это из-за того, что случилось с Орденом. Тёмная сторона набирает могущество. Неестественно — слишком много смертей. — Это чувствуют все одарённые? Люк... — Не ощущает мир настолько полно, не умеет. Ордена больше нет. И… Это сделал мой собственный ученик, Бейл. Я всегда знал, что если что и убьёт меня — это будет Энакин, — старая шутка горчила непрошенными слезами, — Но и предположить не мог, что он способен на подобное. Если бы только магистр мог плакать. Или кричать. Они всё ещё были сплетены узами более крепкими, чем кровь, вросли друг в друга. И тем тяжелее давалось бремя того, что именно ненависть Дарта Вейдера выпьет из него жизнь. Буквально.