Летняя ночь коротка

В частных женских школах вы, по мнению Бакуго Кацуки, можете встретить всего два типа воспитанниц. Первый — такие, как она. Дети не шибко богатых, но и не чересчур бедных, родителей, которые отправляют сюда детей на несколько лет, чтобы мало-мальски научить хорошим манерам. Будто хотят завернуть плохой подарок в красивую обертку. Вторые — те, кто поступили сюда раньше, чем родились. Элита, которая зачастую не видела ничего дальше четырёх стен школы или золотых прутьев своей клетки, именуемой домом. Такие, как Тодороки Шото. О, она была идеальной во всем и, казалось, сразу родилась со знанием всего, что тут пытаются вбить им в головы. Для Бакуго она существует как вызов, как высокая стена, которую надо преодолеть, чтобы быть в лучших. Такой яростно соревновательный дух не идёт истинной леди, но ей плевать, ведь стены школы — довольно просторная клетка по сравнению с тем, что ждёт их всех впереди. И она воспользуется ею.

***

В широком коридоре тихо, сквозь окна пробиваются потоки солнечного света, отражаясь от мраморных, начищенных до зеркального блеска, полов. Он дрожит, словно от дуновения ветра, но это лишь тени редких птиц, мечущихся среди веток яблоневых деревьев. Их цвет уже практически опал, но в воздухе до сих пор витает сладковатый аромат — предвестник лета. Хоть толстые стены и не позволяют почувствовать его, держат подальше каждую крупицу веселья. Бакуго не спеша идёт, наслаждаясь видом из широких окон. Конец весны — самое прекрасное время, когда ещё нет палящего зноя, а лишь приятное тепло вперемешку с легкими ветрами, которыми Зеленые холмы, продуваются всегда. Это кощунство, что их заставляют чахнуть в четырех стенах. Она бросает последний быстрый взгляд за окно, намереваясь всё же устроить себе небольшую прогулку после репетиции и ныряет в одну из витиевато украшенных дверей с аккуратной кованой табличкой на ней. Музыкальный класс просторный, с высокими потолками и прекрасной акустикой: звук словно отражается от стен и на некоторое время зависает в воздухе дрожащей дымкой, к которой, кажется, можно прикоснуться. Комната всегда полнилась звуками, даже когда пансион затихал под покровом ночи. Инструменты жили своей жизнью: они дышали, сжимались от холода, расслаблялись в тепле и пугали ночного сторожа, не знающего об их тайнах. Но сейчас здесь было довольно шумно как для такого часа: обычно барышни чаевничали в комнатах, боясь, что ветер унесёт их нежные шляпы, если они предадутся отдыху в саду или, не дай Бог, поднимутся на свободный холм. Бакуго тихонько хихикнула себе под нос: показательные уроки перед их дражайшими родителями заставили некоторых аристократок всё же опустить высоко поднятые носы в нотные тетради. Девушка заняла один из стульчиков перед фортепиано, привычным движением одёргивая подол юбки, чтобы ни в коем случае она не поднялась выше положенного. Сейчас это не так важно, но в классе за это старая мадам нещадно бьет по лодыжкам. Кацуки открыла клавиши и с наслаждением пробежалась руками по их поверхности, легко, не издавая ни звука. Музыка была её страстью и единственным глотком свежего воздуха среди бесконечных правил, протоколов и этикетных норм. С того момента, как пальцы опускаются на клавиши и до последней ноты, растаявшей в воздухе, она — сама себе хозяйка, она творит то, что вздумается, и никого не слушает. Девушка собиралась лишь несколько раз пройтись по произведению, выученному на уроке, но звук увлёк её и отпустил из своих объятий лишь тогда, когда в комнате уже практически никого не осталось, а солнечные лучи за окном уже начали наливаться теплым оранжевым цветом, намекая на приближение вечера. Бакуго оглянулась — класс и правда опустел, занятым остался лишь инструмент у соседней стены. Длинные волосы свободно струились по плечам и прядями падали вперёд, что явно было бы проблемой, если бы девушка сейчас играла. Но она лишь склонилась над инструментом и только пара изящных пальцев безвольно повисшей руки лежала на белоснежных клавишах. Очень странно, что Бакуго до сих пор не слышала ни звука с той стороны, будто девушка и не притрагивалась к фортепиано. Вопиющее безобразие — занимать инструмент зазря, только и подумала Кацуки, снова поворачиваясь к себе. В Тодороки было много странностей: начиная с волос и заканчивая манерой общаться, и это просто ещё одна из них. Она выделялась среди остальных учениц даже ничего не делая и этим привлекла внимание Бакуго. Впрочем, если бы не успеваемость, в которой они могли соревноваться, Бакуго быстро бы потеряла к ней интерес. Красивая обертка имеет цену лишь у торговцев на рынке. Кацуки собрала в папку аккуратно разложенные ноты, в которые заглянула лишь пару раз за всю игру и то, чтобы посмотреть название произведения, которое пальцы без остановки начнут играть следующим. Она медленно разложила листки, закрыла клавиши, подкрутила на средний уровень стульчик и даже прошлась рукой по крышке, собирая осевшую за день пыль, но за это время Тодороки даже не вздрогнула, будто и не слышала никого и ничего вокруг. Это уже было странно и Бакуго в последний момент решила окликнуть её. Просто чтобы удостовериться, что с кабинетом ничего не случится. — Эй, — Шото, ожидаемо, даже не обернулась, и Кацуки подошла ближе. — Закроешь класс до прихода сторожа. Громкий голос и ладонь на плече немного вывели девушку из прострации — она медленно кивнула, ни на йоту не повернув голову в сторону Бакуго. Вечно так, вечно Кацуки для неё, словно пустое место, даже когда обгоняет её в учебе, даже когда вот так прямо стоит перед носом. — Не занимай инструмент и проваливай, если ничего не делаешь! — вскрикивает Бакуго и с силой дергает плечо, заставляя девушку всё же посмотреть на неё. Холодные белые, даже в теплом вечернем свете, волосы летят назад и наконец открывают лицо, через секунду снова обрамляя его край. И от её вида Кацуки немного теряется: в глазах стоят слёзы и почему-то именно в этот момент они начинают одна за другой скатываться по щекам. Бакуго убирает руку, как ошпаренная, и делает шаг назад. Тодороки снова отворачивается и пытается ладонью вытереть слезы с лица. Взгляд девушки падает на стоящие на подставке ноты: их недавний урок, который Половинчатая благополучно пропустила из-за недомогания, и теперь, видимо, пыталась в нём разобраться, ведь старой мадам глубоко плевать на все проблемы. Судя по тому, что нотная тетрадь всё так же открыта на первой странице темы, с самостоятельным разбором шло туго. И всё же — чего так убиваться? Бакуго вот, например, совершенно не всегда дается живопись, но она не рыдает над кисточкой, когда кувшин в натюрморте упорно напоминает чудовище из чьих-то кошмаров. Не в показательных ли уроках дело? — Эммм, — неловкая ситуация давит и Бакуго не знает, что сказать. — Тут не над чем рыдать, всё же предельно просто. В ответ Тодороки резко качает головой и её разноцветные пряди смешно перемешиваются на спине. Бакуго смотрит на окно и на сидящее унылое существо перед фортепиано, на окно и снова на существо, на окно и… — Просто. Вот смотри. Что ж, лето ещё впереди.

***

Из класса их всё-таки выгнал сторож. С руганью вслед и угрозами рассказать их наставницам, чтобы неповадно было, которые утонули в топоте ног по коридору и смешках, отражавшихся от его стен. Тодороки всё схватывала быстро, но иногда застопорялась на совершенно элементарных, базовых моментах, чем удивляла Кацуки. Поэтому когда они дошли до последней страницы, свеча в высоком кованом подсвечнике уже практически догорела, а пожилой сторож с опаской заглянул в дверь, выставляя перед собой крестик, снятый с груди. Девушки выбежали в сад и быстро затерялись среди деревьев. — Ой, не могу, — пыталась сдержать смех Бакуго, прислоняясь спиной к крючковатой старой яблоне. — Дяденька чуть не поверил в призрака музыкального класса. — Думаю, он поседел второй раз, — подхватила Тодороки, улыбаясь и слегка фыркая себе в ладонь, чем вызвала новый приступ смеха у Бакуго, которая даже сползла на мягкую траву. Ночной воздух, наполненный густым медовым запахом, пьянил ещё больше и заставлял отдаться редкому приятному моменту сполна. Наконец Бакуго отсмеялась и, утирая слезы в уголках глаз, подняла глаза на стоящую рядом Тодороки. Девушка завороженно высматривала что-то в ветвях дерева, а выражение лица сейчас было самое живое из тех, что доводилось видеть Бакуго и, скорее всего, кому-либо в школе. Засмотревшись на легкую полуулыбку и распахнутые глаза, Кацуки даже не сразу поняла, что воздух наполнен трепещущим пением. В это время года это может быть только соловей, подумала девушка, прикрывая глаза и откидываясь головой на ствол яблони. Вполне достойная замена пропущенной полуденной прогулки. — Не силься — не увидишь, — она приоткрыла один глаз и с покровительственной улыбкой посмотрела на Половинчатую — всё ещё пытается что-то увидеть, как малый ребёнок, ей-богу. — Соловьишка примечательный только голосом. — Красиво… — протянула всё так же завороженно протянула в ответ девушка. Теперь она повернулась к Бакуго и снова улыбнулась, заправляя прядь красных волос за ушко и складывая руки на груди. — Первый раз слышу их так близко. Кацуки удивленно вскинула брови — в больших поместьях (а она не сомневалась, что Тодороки жила именно в таком) всегда есть сады и за семнадцать лет жизни не послушать ни единую птичку… Что ж, это тоже можно считать определённым достижением. Смотря на эту наивную, практически детскую, радость, Бакуго думает, что они вполне могут послушать ещё немного. Вскоре пение прервалось и последние трели растворились в тишине прохладного воздуха. Бакуго наконец почувствовала ночной холод, пробирающийся сквозь ткань платья, и поспешила встать с земли. Она стряхнула с одежды прилипшие травинки и сор, шурша тканью, и они с Тодороки молча пошли в сторону общежитий. Теперь в воздухе между ними начинала крепнуть неловкость и Бакуго даже обрадовалась, что развилка между их корпусами довольно близко. Она уже хотела по-быстрому попрощаться и уйти, но Тодороки резко развернулась и поймала её руки в свои. — Кацуки, спасибо большое! — девушка сжала руки и Бакуго подумала, что её ладони удивительно горячие и она не против постоять так подольше. Чтобы согреться, естественно. А, ну ещё запоздало хотела возмутиться на имя, но эта мысль как-то не задержалась в голове. — Пустяки, — пробурчала Кацуки в ответ. — Просто не забудь всё до завтра. — Я постараюсь, — Тодороки слишком часто улыбалась, особенно если вспомнить тот факт, что она плакала от отчаяния лишь несколько часов назад. — Спокойной ночи, Кацуки. Она разжала ладони так же резко, оставляя странное ощущение пустоты вокруг, но Бакуго быстро собралась с мыслями и, кинув ответное «Ночи», крутанулась на каблуках и убежала по дорожке. Вроде бы ничего странного не случилось, подумаешь, помогла однокласснице в занятиях, обычное же дело. Да, они не были друзьями, но её соперники тоже должны выглядеть достойно, подумала Бакуго. И всё же ей пришлось несколько раз повторить эту мысль про себя, будто убеждаясь. Верно говорят, что ночной мёд может вскружить голову.

***

Показательные занятия — это всегда шумно и хлопотно для всех. Для родителей, половина которых прибыла сюда скорее ради поддержания лица в обществе, для учителей, вынужденных выслуживаться перед знатными и не очень гостями, и для учениц, которым предстояло выдерживать нервное давление с обеих сторон. Его прочувствовала даже Бакуго, садясь за большой рояль в музыкальном классе. Она и не сомневалась, что её вызовут показать свои умения — после нервного пиликанья предыдущей воспитанницы нужно было чем-то задобрить слух знатных леди и джентльменов. Что ж, старая мадам выбрала правильную кандидатуру, ведь Бакуго было совершенно наплевать на повисшее напряжение. Разве что пальцы на секунду дольше зависли над клавишами, прежде чем начать выводить знакомую мелодию. Как всегда, безупречно. Бакуго поднялась из-за рояля, обвела глазами класс и наткнулась на взгляд Половинчатой. Та едва заметно просияла, когда их взгляды пересеклись, и улыбнулась одними уголками губ, словно говоря «хорошая работа». Кацуки ничего не успела сделать в ответ, ведь мадам поторопила её на место, а следующей вызвала уже саму Тодороки. И правда не пожалела за отсутствие. Бакуго было совершенно всё равно, она просто от скуки отметила, что самый сложный момент девушка прошла без запинки, зато едва не схалтурила в начале на простом аккорде. Но в общем и целом звучало неплохо. Не лучше, чем у самой Кацуки, но достойно для той, на которую Бакуго потратила свой свободный вечер. Наверное, именно от чувства собственной значимости и в этом выступлении Бакуго позволила Тодороки снова перехватить свой взгляд и даже выдавила подобие подбадривающей улыбки, от чего Шото просияла и с её лица спало практически болезненное напряжение.

***

— Кацуки! — девушка и её мать заодно обернулись на голос, раздавшийся сбоку. Бакуго как раз отправлялась домой на летние каникулы и голос Тодороки — одно из последних, что она ожидала услышать. Шото подбежала, немного запыхавшись, и, как и тот раз ночью, схватила Бакуго за руки. — Я хотела ещё раз поблагодарить тебя за помощь, — что-то внутри подсказывало Кацуки, что он вряд ли бежала сюда только для этого. — И у меня есть просьба… — девушка запнулась на полуслове и Бакуго подтолкнула её протяжным «Ну ииии», за что получила гневный взгляд от матери. — Ну, я довольно плоха в музыке и… — она снова на секунду зарделась, а потом выпалила на одном дыхании. — Ты не могла бы позаниматься со мной на каникулах? Тодороки почему-то поклонилась, всё так же не разжимая ладоней, и волосы опять закрыли лицо. Но Бакуго могла поспорить, что Шото сейчас залилась краской. Что уж говорить, если даже на ней самой проступил легкий румянец. — Я… — не успела Кацуки на ходу сморозить какую-нибудь причину для отказа, как её перебила Мицуки. Женщина перехватила ладони Тодороки в свои, оттолкнув Бакуго, и защебетала: — Конечно, дорогая. Мы сейчас торопимся, но обязательно напиши нам, чтобы мы договорились о деталях. Тодороки просияла, как свеженачищенный пятак, и быстро закивала, когда Мицуки начала диктовать адрес. У Кацуки не было ни единой надежды, что она его забудет. Девушка с открытым ртом наблюдала за тем, как её заслуженный отдых расписывают на какую-то хрень: — А?